В редакцию районной газеты «Красная Заря» пришел мальчишка лет десяти. Мальчишка был голенастый, длиннорукий, одетый в желтую майку и синие китайские штаны. Штаны, много раз стиранные, висели на нем мешочками: на коленях мешочки, сзади два протертых мешочка, на месте карманов тоже отвислые мешочки. Мальчик был веснушчат, наголо стрижен и глядел вокруг с той застывшей, оторопелой улыбкой, какая бывает у конфузливых детей, вдруг очутившихся в незнакомом и опасном месте.

А в редакции был день выпуска. Вернее, этот день заканчивался, наступали самые хлопотные, самые окаянные часы перед сдачей номера. В комнате сотрудников галдели, суетились, было крепко накурено; ворохами лежали на столах какие-то бумаги, рукописи, длинные мокрые полосы с печатным текстом, письма, фотографии… Двое сотрудников что-то еще досочиняли вдобавок ко всем ворохам уже сочиненного материала; торопливо написавши слово, застывали внезапно, потусторонним взглядом озирали комнату, потом опять нацарапывали слово и опять задумывались. Третий, видно только с дороги, не сняв плаща и фуражки с ломаным козырьком, сидел на столе, прямо на бумагах, и гулко кричал в телефонную трубку: «…какое мероприятие будет в клубе?.. У вас!.. У вас в клубе!..» Трубка сипела и клокотала, что-то пронзительно щелкало в ней, а он вновь кричал, нагибаясь, прикрывая ее ладонью, словно прикуривая на ветру: «…да не вчера!.. Я спрашиваю: сегодня какое мероприятие?!»

Вошел кто-то длинный, сивый, с клочковато заросшим подбородком, с жирными от краски руками, громыхнул брезентовым фартуком, грозно блеснул металлической линейкой, торчавшей из кармана. Спросил с отвращением: «А ваша полоса где? До утра ждать?!» Двое сочинявших откликнулись торопливо: «Щас, Марк Иваныч!» — и написали еще по слову. А он повернулся и, уходя, даже на дверь посмотрел с отвращением.

Мальчик тихо ждал возле пустого стола; ему и страшно было обратить на себя внимание, и обидно было, что никто не замечает. Он потоптался и перешел к другому столу.

— Злится Марк Иваныч, злится Маркуша, — сказал один из сочинявших и ткнул пальцем вслед сивому.

— Опять боится нули перепутать, — сказал второй.

— Какие нули? — сидевший на столе отвел от уха клокочущую трубку.

— Ты не знаешь последнего ляпа? — сказал сочинявший, и на бездумном лице его проглянуло веселье, собрались радостные морщинки. — Тут было такое! Митька Рузаев прислал информашку — «Повышаются надои»… В письме триста листов, а напечатали — три тыщи литров… Марк Иваныч нули перепутал. Блеск!

— А что редактор?

— Ну-у! Дал дрозда. Уже выговор висит. Сегодня публикуем опечатку.

— И не стоило, — лениво сказал второй сочинявший. — Я помню, ляпнули: «Да здравствует 88 Марта!» — и хоть бы хны… Ни одна душа не заметила. И надой проскочил бы.

Мальчику интересны были эти разговоры, хоть и не до конца понятные; он поворачивал голову от одного говорившего к другому; смеялся, когда все смеялись, но все-таки ощущалось, что ему не терпится сказать о своем деле, наверное более важном и серьезном, чем эти разговоры. И он еще подвинулся к середине комнаты.

В телефонной трубке вдруг охнуло и засвиристело, все громче и нестерпимей, тоньше, тоньше; сидевший на столе вздрогнул и швырнул трубку на рычаги.

— Лучшая в мире связь… Придется пешком до клуба. Я скоро вернусь! — Человек слез со стола и увидел мальчика. — А тебе кого, парень?

— Мне… Мне объявление!.. — обрадовавшись и вконец перепугавшись, проговорил мальчик. — В газету… объявление.

— Объявления секретарь принимает. По коридору налево, — и, проходя, выдвинул мальчика в коридор, подтолкнул налево, даже не оглянулся, тяжело и быстро ушел, пригибая грязные половицы.

Мальчик постоял немного. Затем потянул к себе клеенчатую, обитую блестящими гвоздями дверь. В этой комнате было совсем тихо и безлюдно. Были тут диван, пустой книжный шкаф и письменный стол с разбитым стеклом. На стекле, дужками вверх, лежали красивые черные очки и лист бумаги, расчерченной квадратами и крестиками. И сигарета дымилась в тарелке, заменявшей пепельницу.

Мальчик стоял, недоумевая, с напряженной улыбкой. Наверно, ему почудилось, что секретарь сию минуту исчез, растворился в дымном, слоистом воздухе. Секретарь играл в крестики-нолики, пока все кругом работали. И едва скрипнула дверь, как секретарь исчез, застеснявшись, не успев подхватить сигарету и очки…

Громыхнул брезентовый передник, линейка блеснула — в кабинете появился тот длинный, сивый, пахнущий краской и свежим скипидаром. Он подошел к столу и с отвращением поглядел на секретарские крестики.

— Еще чего! — пробурчал он и поставил на листке свой, очень жирный, большой и черный крест. — Нагородил заборов!..

— Дяденька, — сказал мальчик, — а секретарь где?

— Внизу.

— Где?

— Внизу, — сказал сивый. — Диктует на линотип.

— Чего? — сказал мальчишка.

— Ты видел, — сказал с отвращением сивый, — чтоб диктовали на линотип? Он рукой писать не желает. И машинистке диктовать не желает. Он Лев Толстой. Он диктует прямо на линотип.

— А где внизу? — спросил мальчик.

— В подвале. Да тебе-то зачем?

— Мне… Объявление в газету.

— Объявление?

— Очень нужно. Про ежика… — сказал мальчик, невероятно стесняясь, уже чувствуя, что его не поймут и будут над ним смеяться. — Я его выпустил… А он…

— Потерялся, что ли? — машинально спросил сивый, чертя на бумаге еще один жирный, нахальный крест. — Потерялся, спрашиваю?

— Нет, просто я выпустил. Отнес и выпустил…

— Ежика?

— Ежика.

— Слушай, — с отвращением сказал сивый. — Не морочь голову. Тут газета все-таки.

— Да мне объявление!..

— Про ежа?

— Ну да! Я выпустил…

— Если б ты был председателем колхоза, — сказал сивый, — и потерял круглую печать, тогда понятно. Не морочь голову, без тебя тошно. Если бы лошадь пропала. Корова. Свинья, куда ни шло… Иди, гуляй со своим ежиком.

— Дяденька, я сейчас расскажу! Это очень нужно!..

Сивый поднял свою тяжелую темную голову, свое как будто закопченное лицо с толстыми грубыми морщинами, видневшимися даже сквозь щетину. Посмотрел в упор.

— Слушай, — усмехнувшись, сказал он, — тут Зоя Васильевна бегает. Ты ей расскажи. Она пионерами заведует. Урожай помогаете убирать?

— Где?

— Да в колхозе. Ты откуда явился?

— Из Жихарева.

— Ну, вот и расскажешь ей, как ваши ребята помогают. А мы напечатаем. Зоя Васильевна знаешь как распишет! «Ранним утром веселая шеренга пионеров вышла на поля. «Ни один колосок не должен пропасть», — говорят юные земледельцы!..» А?

— Дяденька, вы смеетесь? — сказал мальчик.

— Я плачу, — сказал сивый, забрал со стола листок с крестиками и ушел.

Мальчик вернулся в коридор и снова постоял, подождал. Из-за дверей по-прежнему слышались нервные голоса, телефоны дребезжали и тренькали. Внизу, под полом, что-то вздрогнуло, двинулось и зашаркало, набирая ход, словно бы паровоз пошел со станции…

Мальчик заметил еще одну дверь и чуть приоткрыл ее. За дверью была чудовищная тьма без проблеска, и где-то во тьме шлепала вода. «Закрой!!» — рявкнуло из тьмы. Чья-то мокрая рука ухватила изнутри дверную ручку, хотела захлопнуть… «Варвары!.. Опять снимок пропал!..»

Щурясь, моргая, вылез из тьмы пухлый и белый мужчина, с пухлыми щеками, с пухлыми оттопыренными ушами на лысой белой голове.

— Тебе чего?

— Я не знал… — едва слышно сказал мальчик.

— Хо! Все не знают, и все лезут! Здесь фотолаборатория, варвары!.. Сначала крючок прибейте на двери, а потом лезьте!

— Я не хотел… — сказал мальчик.

— Хо-хо! — Фотограф наконец рассмотрел мальчика и засмеялся. — Ну чего тебе, варвар?

— Мне надо… Объявление про ежика… Я хотел про ежика рассказать…

— Где ежик? У тебя ежик? А ну, покажи!

— Нет, — сказал мальчик. — Я выпустил. Я только хочу рассказать, какой он.

— Рассказать — не то, — перебил фотограф. — Жалко. Я бы щелкнул тебя, варвара, с этим ежиком. Пописал бы этакое, лирическое… Хо-хо! А рассказы — не по моей части. Шагай и сюда больше не лезь. Ежик-пыжик.

Еще одна дверь была в конце коридора; мальчик осторожно приблизился и открыл ее. Там деревянная лестница со сбитыми замасленными ступеньками вела в подвальный этаж. И мальчик начал потихоньку спускаться, заглядывая вниз через перила — оттуда таинственно и страшно доносило машинные запахи, мерное гуденье, позвякиванье, тяжелый стук…

Мальчик спустился до конца лестницы и увидел весь подвал — лампы под жестяными абажурами, наклонные столы с ящичками, рулоны бумаги, похожие на свежераспиленные огромные чурбаки; одну низкую серую машину, маслено поблескивавшую отточенным лезвием; и другую машину, ту, что лязгала и шаркала, — у нее качалась, ходила стальная плита, и на этой плите вдруг возникала, невесть откуда, отпечатанная газета; стол опять двигался, газета соскальзывала, мелькнув оборотной стороной, непривычно пустой и белой… Потом мальчик увидел третью машину, самую высокую и необыкновенную; из каких-то лесенок, трубочек состояла она, из блестящих шарниров; молодая женщина играла на этой машине так, как играют на рояле, а возле был еще человек, который размахивал рукой и громко что-то говорил.

Мальчик, боязливо ступая, пробрался вдоль стены и замер у этой странной машины. Наверно, он забыл на какое-то время, для чего пришел сюда. Растрепанный молодой человек в расстегнутой рубахе с закатанными рукавами, весь небрежный, неприбранный, но чем-то похожий на школьного учителя, сидел верхом на стуле. Он заглядывал в подшивку пожелтевших, лохматых от старости газет «Красная Заря» и раздельно, четко выговаривал, будто проводил в классе диктант: «…главная задача… тире… своевременно… и без потерь… убрать… урожай!» А молодая невозмутимая женщина слушала, его, касалась клавишей с буквами, и после каждого касанья в машинке рождался мягкий щелчок, выскакивала тускло блестевшая золотая пластинка, скользила по желобам, догоняла другие пластинки, успевшие выскочить раньше. Каждый звук, каждая буква, произнесенные растрепанным человеком, превращались в золотую пластинку! Буквы собирались в золотые слова, в блистающие строчки: «…соблюдение… агротехнических… правил… сроков уборки… и вывозки…»

Мальчик понял, что человек был секретарем, тем самым секретарем, который один во всей газете принимает объявления. А машина, переливающая буквы в золото, и была линотипом. Секретарь диктовал прямо на линотип.

Размеренная речь секретаря оборвалась, он нагнул лохматую голову, поймал прядку рыжеватых волос и стал накручивать на палец. Женщина невозмутимо ждала, подняв руки над клавишами.

— М-м-м, сейчас… — сквозь зубы сказал секретарь. — М-м-м… Сейчас, Клара. На чем мы остановились?

— «Сроки уборки и вывозки», — сказала женщина.

— М-м-м… Выбросьте эти слова. Сейчас. Я сосредоточусь.

Секретарь заглянул в лохматую подшивку:

— М-м-м… Так. Ага. Давайте с абзаца.

— Дяденька, — тихо сказал мальчик, выходя из-за машины. — Ведь вы секретарь?

— Кто? Что там? Что такое?!

— Мне объявление… — улыбаясь от страха, сказал мальчик. — Я хочу… объявление в газету.

— Клара, да что же это… — проговорил секретарь таким голосом, будто у него болели зубы, а невозмутимая Клара и мальчик отказывались этому верить. — Клара, я же просил не мешать, когда я диктую! Могу я требовать хоть каплю уважения?! Если не к себе, так к своему труду?! Эй, кто там!.. Васька, Марк Иваныч!..

— Дяденька, это очень нужно! Честное слово!..

— Да что же это, Клара?! Марк Иваныч! Немедленно уберите мальчишку! Мне дадут работать, в конце концов?!

Высоко, где-то над рычагами линотипа, показалось сивое, сумрачное лицо Марка Ивановича. Все с тем же отвращением он поглядел на Клару, на секретаря, на линотип, на старые подшивки. Взял мальчика за плечо и, громыхая необъятным, длинным своим передником, повел к выходу.

На середине дороги мальчик стал.

— Я не пойду.

— А?

— Не пойду, — прошептал он и закусил губу. — Мне надо.

— Слушай, не морочь голову.

— Мне вот как надо, — сказал мальчик, и сделалось ясно, что внутри себя он уже давно плачет. Все билось и содрогалось у него внутри, он только боялся выпустить.

Марк Иваныч наклонился над ним, сломавши складками свой передник.

— Слушай, — сказал он, — объявления стоят денег. И мы не берем всякие объявления. Не берем от мальчишек. Даже про собаку мы не взяли бы, не только про ежика. Иди домой.

— Вы не знаете, — сказал мальчик. — Я ведь хотел рассказать…

— Что рассказать?

— Про него. Какой это ежик.

— Я знаю, — сказал Марк Иваныч терпеливо. — Хороший, славный ежик. Только все равно.

— Он всем верит! — сбивчиво зашептал мальчик, догадываясь, что Марк Иваныч вот-вот перестанет слушать. — Он всем доверяет! Он доверяет! Он побежит к любому человеку, понимаете? Он думает, что все люди добрые!

Лицо мальчика было по-взрослому наполненным силой; оно умоляло, требовало, чтобы окружающие поняли. И Марк Иваныч ощутил за словами мальчика что-то значительное, важное, чего мальчик не умел и не мог высказать.

Марк Иваныч подхватил мальчика за подмышки, усадил на покатый лоснившийся стол между ящиков. В ящиках мальчик заметил краешком глаза пластинки с буквами, только не золотые, а как монетное серебро. Слова в ящиках были подешевле, попроще, и мальчику почему-то сделалось не так страшно.

— Ну, валяй, — сказал Марк Иваныч. — Покороче и толково. Ну?

— Я его привез из Москвы, — сказал мальчик и глубоко вздохнул, успокаиваясь после внутреннего плача. — Отнял на бульваре у ребят. Ну, они этим ежиком в футбол играли.

— Как в футбол?

— Ну так. Сапогами. Забивали в ворота.

— Фу, — сказал Марк Иваныч. — Гадость. Пакость!

— У него лапа была сломана. И весь он побитый был, и всех боялся… Даже кушать боялся, хоть голодный. Я не мог его в лес выпустить, он бы сразу умер. И я попросил, чтобы дома оставить, и сделал ему такую будку из картона, травы положил… Знаете, он очень долго боялся! Наверно, месяц! Я шевельнусь — и он сразу свернется. И дрожит так, дрожит! Весь дрожит, и все больную лапу хочет спрятать. А потом стал кушать немножко, а еще потом уже и не боялся. Все забыл, понимаете? Я на руки брал и гладил его. За хвостик трогал. Потом в саду выпущу погулять, а он меня увидит и ко мне бежит. Ну, как собачка маленькая, бежит и мордочку кверху поднимает… Он все, все забыл.

— Ясно, — сказал Марк Иваныч.

— А теперь надо в Москву ехать, в школу. И нельзя больше держать было, я отнес ежика в лес, вот тут, где Лосиный заповедник. И выпустил. Он не хотел один оставаться, за мной бежал, я уж кое-как спрятался. Но теперь-то как? Что же теперь будет?

— А что? — спросил Марк Иваныч и вдруг додумался, сообразил, и кровь прихлынула к его заросшему лицу.

— Ведь там людей много ходит, — сказал мальчик. — За грибами ходят и просто так. А ежик ведь не знает. Он думает, что все люди добрые. И сразу побежит навстречу, когда увидит… Вот я и придумал. Мне сказали… можно объявление в газете. Написать, что здесь живет ежик, который людей не боится. Тогда его бы не тронули…

Марк Иваныч смотрел на мальчика, и мальчик поразился перемене в темном грубом лице его — лицо было виноватым, покрасневшим, и небритая щека подергивалась.

— Чичельницкий! — вдруг закричал Марк Иваныч туда, за линотип. — Чичельницкий! Слушай, иди на минутку!

Стрекот линотипа замер, в проход выглянул растрепанный секретарь с подшивкой газет в руке.

— Что такое? Что еще?

— Иди сюда.

— Ты что — издеваешься?! Я передовицу диктую, я просил не мешать! Это невыносимо, в конце концов!

— Иди, — сказал Марк Иваныч, сердясь. — Иди, тебе говорят. Мальчик, расскажи снова. Вот так, как рассказывал. А ты слушай, Чичельницкий, я тебя прошу.

Секретарь плюнул, морщась подошел и, пока мальчик вновь рассказывал все, нетерпеливо переминался, отвернув лицо вбок, сохраняя все то же выражение больного, мучающегося человека, которого не хотят пожалеть.

— И все? — спросил секретарь, когда мальчик умолк.

— Ты подумай, — сказал ему Марк Иваныч. — Подумай хорошенько. Ведь тут что-то есть.

— Ну?

— Ведь берет за сердце-то.

— Ну?

— Может, сообразим? Повернем как-нибудь?

— Про ежиков печатать? — сказал секретарь и сделал наивные блестящие глаза. — Сюсюк?

— Нет, ты погоди ерничать.

— Ладно, — весело сказал секретарь и развернул подшивку. — Вот, малыш, смотри. Ты умный, сам разберешься. Вот сводка о полевых работах. Передовица. Выступление героев уборки. Тут критическая статья о магазинах. Тут зарубежные материалы — обзор событий. Америка, Индия…

— Чего ты ему прошлогоднюю газету суешь? — в сердцах проговорил Марк Иваныч. — Чего суешь-то?

— А какая разница? — сказал секретарь. И вдруг смутился. Марк Иваныч смотрел на него с отвращением.

— Слушай, Чичельницкий. А зачем? Зачем все это?

— Восемьдесят восьмого марта, — весело сказал секретарь, — ты будешь печатать про ежиков. Но не раньше.

— Трепло. Я серьезно.

— И я.

— Разве дело в ежике? Когда ты слушал, за сердце не скребло? Не совестно было?

— Он ведь не понимает, — сказал мальчик, все улыбаясь, смотря на Марка Иваныча и секретаря с надеждой, хотя понимал уже, что ничего не получится, и все-таки надеясь, надеясь. — Он к любому человеку побежит. Если бы хоть немного напечатать… Просто, что он верит и не боится людей…

— Ну?! — закричал Марк Иваныч на секретаря, багровея и трясясь. — Не дошло?! Не совестно?! Ч-черт, журналисты! Инженеры душ!

— Марк Иваныч, дорогой, — сказал секретарь серьезно. — Не надо. И ты понимаешь, и я понимаю. Мы ж не дураки. Но мы не «Известия», где рубрика «В кругу семьи», где психологические раздумья, нюансы… Им-то можно. И письма сыплются со всего Союза, и тираж опять-таки.

— А нам нельзя?

— Нельзя. Верстай вторую полосу про зернохранилища — и помалкивай. Нули опять же не путай.

— Уборочная, — сказал Марк Иваныч. — Своевременно подготовить амбары и склады. Не допускать потерь. Вывезти в срок.

— Вот именно.

— Пойдем, мальчик, — сказал Марк Иваныч.

Он взял мальчика за руку своей тяжелой негнущейся ладонью, и они пошли мимо рулонов бумаги, мокро и кисло пахнущих опилками, мимо тяжко и размеренно шаркающей машины, выбрасывавшей все новые и новые листы газеты, потом взошли на скользкие ступени лестницы, и Марк Иваныч указал, где выйти наружу.

Сверху, оскальзываясь на бегу, прогрохотали два сотрудника, те самые, которых мальчик видел в редакционной комнате; они стали торопливо совать рукописи.

— Да погодите вы!.. — сказал им Марк Иваныч.

Он нагнулся к мальчику и заглянул ему в глаза.

— Слушай, — сказал он, — не горюй, ладно? Ну, давай прикинем: скоро твоему ежику спать пора. Заберется в нору и проспит зиму, до весны. А там, глядишь, опять все забудет. И к человеку больше не побежит. Начнет бояться, прятаться. И заживет себе припеваючи… Так ведь?

— Не знаю, — сказал мальчик, глядя себе под ноги.

— Точно говорю. Просто гарантию могу дать.

— Спасибо, — сказал мальчик.

Он стал уходить, удаляться по коридору, а Марк Иваныч стоял в освещенном проеме дверей, и большая, длинная, сивая тень ложилась от него на грязный пол и стену.

— Слушай! — крикнул он. — А будешь в Москве, сходи в «Пионерскую правду»! На всякий случай, а?

Мальчик сошел во двор. В палисаднике с костлявым обломанным жасмином, с выбитой травою, с одинокой рябиной, уже осыпавшей свои мелкие, узкие, будто от огня покоробившиеся листочки, было покойно, тихо — совсем так же, как в других палисадниках перед соседними домами. Ничто не говорило, что здесь редакция, что продолжается суматоха в комнатах, бренчат телефоны, а внизу шаркает неустанная машина, отпечатывая завтрашнюю газету.

Вышла из-за кустов тощая кошка с отгрызенным ухом, в свалявшихся лохматых порточках, испуганно присела, увидев мальчика, и стремглав кинулась под крыльцо.