Ильич нагрузил, наверное, полмашины. У меня тоже кое-что набралось: консервы, сыр, кусок копченой колбасы. И когда я сказал об этом Ильичу, по приезде на дачу, он даже рассмеялся. Я, батенька, несколько дней рыбачил. По-настоящему. На утренней и вечерней зорьке. На своем катерке. Он небольшой, но юркий, везучий. Поэтому угощу тебя такой ушицей — отродясь не отведывал. Это не то, что твои консервы.

Дача у него старинная. Большой дом. Большой участок. Яблони. Смородина. Крыжовник. Слива. Но больше всего вишен. Кустов, поди, пятнадцать. И трава. Больше — ничего! Это сад, а не огород, поясняет Ильич. Имеется у него банька. Маленькая, но своя. Душ. Воды сколько хочешь — насос прямо на участке. В хозяйственном блоке, где гараж для машины, есть зальчик: там «груша», мешок с опилками. Только работай. Турничок. И он заставил меня поработать. Потом сходили с ним покупались. Речка не очень далеко: километра полтора. Настроение — прекрасное.

Уху варили на улице. В ведре. Обещали еще подъехать ребята из нашей команды. И они подъехали, когда уха была готова.

Уха — отменная, попахивает дымком. Я и в самом деле такой еще ни разу не ел. Ели на столе, под старой яблоней. Хотя ели деревянными ложками, но все же горячевато, зато тут же ветерком обдает, вечерней прохладой. Да и торопиться было некуда. И рыбы целый поднос. Бери на выбор, какая по вкусу. Мне судак понравился. Потом пили чай, заваренный травами. Целый букет лета! Вкусно. Готовил Ильич один. Он, как и отец у нас, все умеет.

Кто в качалке, кто с книгой, а мы с Ильичом сразились в шахматы. Одну партию он у меня выиграл и был на седьмом небе. Потом ходили по лесу. Ильич рассказывал. Про жизнь, про спорт. Он много всего знает. И слушать его интересно. Долго ходили. До самого ужина. Ужинали по выбору, кто и что хочет. Я ел холодную рыбу. Выпил стакан чая. После программы «Время» кино было неинтересное, и Ильич распределил, кому и где спать. Меня он отвел наверх, в мансарду. И я улыбнулся, вспомнив про мансарду, в которой бывали мы с Любой. Хорошо, если бы Люба жила где-то рядом. Ходили, бродили бы с ней по лесу до тех пор, пока ноги не устали. А потом, как нередко бывало у нее дома, она взяла бы гитару и спела нам про очи черные. Интересно, где она сейчас? Все равно скоро должна приехать. Последнее, что я сохранил о ней — это груди, упругие, налитые ее груди, которые она просила меня потрогать, а потом поцеловать. Из-за них она и не хочет ребенка. Не хочет идти замуж. Интересно другое: так, безо всяких ЗАГСов, живи с ней — сколько угодно! А вот о замужестве не моги и слова сказать. Неожиданно мне послышался шум машины, потом множество голосов. Я поднялся и увидел в окно, как сначала в одной, потом в другой комнате, на веранде, на крыльце соседней с Ильичом дачи, вспыхивал свет. Через некоторое время, примерно через час, отдаленно послышалась музыка, песни — веселье длилось далеко за полночь. А я уснул с думой о Любе, о предстоящей встрече с ней, моей любимой.

Утром мы хорошо подразмялись и сбегали на речку искупаться. Вода холодная, и сразу бодрит. Конечно, это не июль, но мы привычные. Выдерживаем. И даже Ильич балуется вместе с нами. Он вообще купается до поздней осени.

Странно повел себя Ильич после купания. Он почему-то не отходит от меня, словно боится, что могу куда-то убежать или натворить бог знает что! Смотрит, как за маленьким. Он чем-то взволнован. И все старается, чтоб я в доме находился. А потом, непонятно почему, предложил подняться наверх. Мне и внизу было неплохо. Оказывается, он решил отыграться. Там, наверху, в продолговатой веранде, стояли два кресла и маленький столик.

— Жаждешь реванш взять? — спросил я.

— Сегодня, может, и отыграюсь.

— Попробуй. Не возбраняется.

Между делом Ильич рассказал про то, как он стал боксером. И вдруг утреннюю тишину разорвали аккорды гитары. Мелодия и текст песни были мне знакомы: про очи черные, про очи жгучие. А самое главное — знакома и сама исполнительница. Нет, я не ослышался — это пела она. Ее голос я не мог спутать ни с чьим другим. И рядом подпевал ей тоже знакомый — голос Чубатого. Я слышал его голос на репетициях, в спектаклях. Не очень хороший, но мощный и сильный. Потом они спели еще песню «Услышь меня». И я услышал. Больше у меня не было терпения сдерживаться: все во мне взорвалось — я кулаком рубанул по столу, вернее, по столику — он развалился, шахматы разлетелись.

— Тварь, мерзавка!

— А при чем здесь столик? — пытался успокоить меня Ильич.

— При том! Незачем мне было приезжать сюда. Сейчас я пойду туда и разок его правой! — Я показал как.

— Инвалидом сделаешь. А у него жена, дети. Может, он и не виноват?

— Может. Он ее и взял для того, чтобы вместе играть.

— А по мне, — предложил Ильич, — надо понаблюдать за ними, а потом делать вывод. Скороспешностъ обманчива.

Не приняв никакого решения, я с болью смотрел на пьяный кураж Чубатого и Любы, чувствуя, что с каждой минутой меня все больше и больше начинает выводить из себя эта их вакханалия. Кто-то робко пытался им подпевать, но они не приняли его и новую песню закончили дружным дуэтом. Потом гости вместе с Чубатым положили лист железа на деревянный настил и Люба стала отбивать чечетку под аккомпанемент Чубатого. И хотя, без сомнения, спелись они и спились, но чечетку она выдала здорово! На Любе была красная кофта, черная юбка, а лоб перехватывала белая широкая лента. До чего же она была прекрасна! Я, кажется, еще больше хотел ее. Я умирал. Я готов был разнести этого Чубатого и всю их компанию. И наверное, сделал бы это, если бы не ребята. Когда я бросился вниз, на выход, — они, по команде Ильича, меня связали. И положили на ту кровать, где я спал ночью. Пытки мои продолжались. Я грыз зубами подушку, я плакал и ругал Ильича за то, что все это он специально подстроил мне. Негодяй! Издеваться надо мной решил? Не выйдет! Уйду из команды. Брошу этот бокс. И никогда не надену больше перчатки. Из-за бокса все несчастья у меня и начались. А если бы меня не связали, Чубатый был бы уже не артист. Ильич прав, я сделал бы его инвалидом. А ты, Чубатый, гад! Сволочь! Мерзавец! Все равно когда-нибудь мы с тобой встретимся. И я тебе не завидую! А может, у них ничего и не было? И не будет? И все это лишь мои домыслы? Домыслы моей горячей фантазии? Ревнивой фантазии. Вряд ли это фантазия. Она ведь сама говорила, что ее прием в труппу зависит от того, что скажет о ней Чубатый, какую он даст ей характеристику. Ну, гад! Лучше никогда мне не попадайся.

К вечеру мне развязали лишь ноги. И к окну меня подвел сам Ильич. Подвел и тихо сказал: смотри. И я увидел, как, обнявшись, Чубатый и Люба прощально помахивают отъезжающим. Потом они ушли в дом. Ильич пояснил:

— Я вижу такое в третий раз. Но не знал, что приедут вместе с нами. Я бы тебя не привез. Ты знаешь, что я был против нее, но все же не считай меня идиотом. Утром они уедут.

Когда свет в соседней даче погас, Ильич спросил, может, тебя не связывать? Я кивнул головой. На всякий случай, сказал Ильич, мы тебя запрем. А лучше, если ты ляжешь с нами. Я попросил, чтоб меня заперли. Я не спал всю ночь. Ходил по комнате. Иногда представлял себе, как бы врезал Чубатому. И кулаки мои рассекали воздух. Именно в эту ночь твердо решил: уеду. Мне обязательно надо уехать и самому встряхнуться так, чтобы все эти переживания, дрязги и обиды могли показаться мелкими и ничтожными. Как хорошо будет, если меня заберут в армию. Правильно, что я не сказал Ильичу про повестку. Я и в самом деле про нее забыл. Но это даже на руку мне. Видимо, судьба. Это будет моя тайна. Хорошо, что в армию. Там немного послужу и подам заявление, чтоб меня направили в Афганистан. Конечно, если Ильич узнает, он преградит путь. И еще, мне кажется, с ним будет плохо. И заранее жаль его. Я ему верю. Это человек, преданный боксу до мозга костей. Как он знает всю историю бокса. Но что поделаешь, в армии боксеры тоже нужны. Мне кажется, я за ночь сбросил килограмма два-три.

Ильич открыл меня в шесть часов. Предложил: пойдем, пробежимся — да в речку. А к семи мы должны вернуться на дачу.

Так все и было. Я выпил чашку кофе. Есть не хотелось. Потом поднялся наверх, в свою злосчастную мансарду. Обзор из нее и впрямь великолепный. Все рядом, как на ладони. Даже голоса, если говорят не шепотом, и то слышно. Меня волновал один объект — соседняя дача. Там было все тихо, спокойно. Но в семь неожиданно открылась дверь — первым вышел Чубатый. Он был в белом костюме, с нагрудными кармашками, в голубой рубашке и бежевых полуботинках. Следом за ним появилась Люба, поникшая, бледная. Она была в кремовом платье, с длинными рукавами, стоячим воротничком. На плече, эдак небрежно, висела черная сумочка — мой подарок к восьмому марта. Глядя строго под ноги, она прошла как-то робко к машине. Чубатый открывал ворота. Он что-то сказал про свежее утро. Потом выгнал машину, закрыл ворота, и вскоре от машины остался лишь дымок. Он витал над забором, а потом быстро растаял, исчез, словно никто тут и не проезжал. А была ли Люба?

Я спустился вниз. Мы с Ильичом пошли по саду. Сели за стол, где доедали обалденно вкусную уху. Ни о чем другом мне говорить не хотелось.

— Может, зря ты не пустил меня, Виктор Ильич? Надо бы ему правой, хоть разок.

— Это не хитрое дело. Но не надо быть дураком, чтобы представить, какие будут последствия. И вообще, Боря, не горячись. Послушай меня.

Это было на царской тропе. Не знаешь, где такая? В Мисхоре. Обязательно побывай. Стоит. Тропа царской называется потому, что когда-то гулял по ней царь. Император всея Руси. Это такое место, где воздействие солнца наиболее полезно. Не дурак же он был, этот царь. Да и не его заслуга. Ученые, говорят, определили эту тропу, самый лечебно-полезный ее маршрут. Я, тогда уже мастер спорта, чемпион республики, области, ЦС, Поволжья, союзное серебро взял, я тогда отдыхал в Мисхоре. Познакомился там. Такая приятная, ровная женщина. То есть в ней все в меру. Добротное, свое. А вот в голове, мне показалось, сквознячок. Рядом со мной, на третьем же этаже, через комнату, отдыхал народный. Он был тогда в фаворе. Высокий, красивый. Одна дикция чего стоила. Как начнет говорить — слушать хочется. За ним — очередь. Из числа нашей прекрасной половины. На третий день у него, глядишь, уже новая. А он, вижу, все на мою засматривается. И тут, видимо, судьба — мы оказались вместе с ним в одной компании. Тогда проще в санаториях было. Всяких вин и более крепких напитков — сколько душе угодно. И это, не выходя из здания. Хотя, если откровенно, я не выпивал. Но в компании ел, танцевал, веселился, словом. А сам наблюдаю: у народного — уже другая. Он потанцевал вначале, для приличия с ней. Потом, гляжу, к нам направляется и у меня разрешения просит. Ну, ладно, думаю, станцуй, если других мало. А самого уже задело. Не ем, не пью. Думаю, как быть, как вести себя. А он еще раз, потом еще. Моя-то, вероятно, клюнула. Аж глазки заблестели, расширились. Наверное, про себя подумала, а вдруг артиста отхвачу? Он вон как ко мне. Так и льнет, так и льнет. Знать, чем-то ему приглянулась. А что мне за нужда с рядовым инженером? Я ведь не говорил, что мастер спорта, чемпион республики, серебряный призер Союза. Зачем? Да и ростом я меньше, чем народный. А он опять, смотрю, к нам направился. Тут уж я не выдержал, встаю и говорю ему негромко:

— Надо совесть иметь, товарищ!

— А что, у меня ее, по-вашему, нет?

— Я очень сомневаюсь. И готов доказать это.

Да, правильно, Боря, я вызвал его на дуэль.

— Только, — говорю, — не здесь, а где-нибудь в другом месте, чтоб не делать неприятностей другим. А вам я их гарантирую.

Народный посмотрел на меня, так это сверху вниз и небрежно кинул:

— Оставьте ваши угрозы. Я вышел из этого возраста. Вам не понять душу артиста.

— Душу актера, может, и не пойму. Но я привык понимать человека. Его душу.

Он взвился и сказал, что готов поговорить со мной, хоть сейчас, а лучше завтра. После обеда, когда все будут спать. В послеобеденный отдых. На золотой тропе.

Я решил тогда не обедать, а перекусить потом, после встречи, если она состоится. Оделся легко, по-спортивному. Да и покупаться успел перед этим. Чувствовал себя прекрасно. Хотя в душе сожалел уже, что всю эту канитель затеял. Понимал, что народный нахально себя вел от спиртного: перебрал. И вообще перехватил всем своим поведением. Может, он извинится, подумал я. И даже успокоился: если извинится — мы разойдемся, как ни в чем не бывало. Иду, рассуждаю так — и что же вижу?! Идет так уверенно, даже нагловато, навстречу мне этот самый народный. Но идет не один: с ним, тоже на голову выше меня, еще два каких-то товарища. Ну что ж, думаю, посмотрим, какой разговор пойдет. По какому руслу.

Мы встретились над Алеандрой. Знаменитое в то время место. Там, говорят, любил отдыхать Леонид Ильич Брежнев. Над Алеандрой, несколько выше, возле беседки с колоннами, мы и встретились. Но они потащили меня куда-то еще, к пещере. Идут рядом со мной, жарко, возбужденно дышат. И не знают, с чего начать. Как за меня взяться. А кулаки у них зачесались. Но и совесть, видно, проснулась. Ведь если начинать бить, то надо хотя бы предлог для этого иметь. Такого предлога у них не было. И когда беседка и таинственно-недоступная Алеандра скрылись из виду, а за кронами деревьев стало просматриваться море вплоть до горизонта, я сказал:

— Вы, сударь, вчера вели себя недостойно. Не как мужчина. Мне кажется, я могу вас простить, если вы извинитесь.

— Я? Извиняться? Ишь чего захотел! — вскипел народный. — Да ты кто такой?!

— Не диктуй нам, парень! — вмешался второй. — Иначе бледный вид будешь иметь.

Я посмотрел на него и опять народному говорю:

— Повторяю еще раз: могу простить, если вы извинитесь.

— Да мы тебя! — Он взял меня за ворот спортивного костюма и стал душить. Другой он замахнулся, чтобы ударить. Я, конечно, опередил его. Левой, снизу, по корпусу. И на всякий случай, слегка добавил правой. Народный, оказывается, обедал. И его вырвало. Посмотрел я на второго и говорю: «Вы ему помогать будете или со мной отношения выяснять?» — «Я ему помогу!» — с радостью выкрикнул он, вынул платок и нагнулся к артисту.

Так что, Боренька, не надо грозить ему правой. Считай, он уже его получил. Может, и не такой сильный, как у тебя, но получил.

— Это что, Чубатый был?

— Он самый.

— Мерзавец.

— Может, и не мерзавец, а непорядочный — факт. Мне потом друг, который пригласил нас на вечеринку, рассказывал, что Чубатый, хватив изрядно, поспорил с ним. Дескать, голову на отсечение, а деваху у этого парня, то есть у меня, из-под носа уведу. Не увел. Теперь открою тайну: та самая деваха, которая показалась мне тогда с небольшим ветерком, стала моей женой.