«Ильич оказался на редкость дотошным, просто не знаю, как это случилось, но все же выследил нас. После тренировки мы договорились встретиться и немного погулять с Любой по городу, сходить на выставку художников Поволжья.

Солнечно. На исходе март. Днем доходит до семи градусов тепла, а к вечеру холодает: иногда от ноля до пяти градусов мороза. Хожу без головного убора, в джинсах и японской куртке, которую мне подарил к дню рождения отец.

Я сидел на скамейке, возле памятника Добролюбову, что на театральной площади, и ждал Любу. У нее сегодня репетиция, здесь, в академическом. Я написал про театральную площадь. А ведь площади такой и нет. Официально. А так, негласно, она существует. Здесь всегда многолюдно. Особенно вечером, когда идут представления. Люди встречают счастливцев на всех направлениях и спрашивают: нет ли лишнего билетика. В театр попасть не так-то просто. Из его стен вышли ныне ставшие знаменитыми Нечайлов, Муряева. А Геннадий Расторгаев? Комментарии, как говорится, тут не требуются. Может, со временем и Люба станет звездой? Как же тогда мы будем с ней жить? Может, к ней и подступиться нельзя будет. А кем стану я? Чемпионом? А дальше что? Разве мало быть чемпионом? В спорте — это вершина. А кто ближе к своей вершине, я или Люба? Спортсмены на этой вершине долго не держатся. У артистов нахождение на ней куда длительнее. Да и популярность у них больше, чем у спортсменов. Ну и размечтался. А вот, со стороны служебного входа, появилась Люба. На ней было бледно-голубое полупальто, с чуть-чуть расширенными плечиками, а на голове — голубая шляпа, с длинными полями, голубые туфли и черные колготки с замысловатым рисунком. Выглядела она обалденно красиво. Эффектно. С ней вообще невозможно ходить — все засматриваются. Когда мы поздоровались, она подставила щеку и я поцеловал ее, потом взяла меня за руку, и мы неторопливо пошагали на выставку. До чего мне нравились такие прогулки! Мы говорили обо всем, что нас волновало, что нам казалось интересным. И говорили легко и свободно. У нас не было друг от друга никаких секретов. Хотя, наверное, это и не совсем так. У каждого человека все же есть в жизни такое, о чем он не поделится ни с кем. Даже с самым близким человеком. Неужели такое возможно? Что мне, к примеру, скрывать? Свои отношения с Ильичом? Может быть. У нас они особые. А кому это интересно? У таких, как Люба, мне кажется, всяких тайн больше. Они, красивые, и созданы для тайн. У нас с ней есть тайна. И она нас сближает. Особенно наши отношения укрепились после того, как мы несколько раз съездили к ним на дачу. По лестнице поднимались в мансарду. Там, что и говорить, холодновато. Но мы нашли выход из положения: стали включать электрокамин. От комнат, что внизу, Люба потеряла ключ. И на дачу мы ехали только тогда, когда дома у обоих кто-то был. В мансарде интересно. Но мне кажется, нас выследил сторож. И вообще, я не хотел ездить в сад, но разве против Любы устоишь? Хотя ты и мастер спорта. Сила всегда покоряется красоте.

После выставки Люба позвонила домой. Я стоял рядом и все слышал: ей ответила мать, сказав, видимо, что уйдет к кому-то в гости. И мы поехали к Любе. Не знаю, что со мной происходит. Я потерял голову. Ради Любы готов на все. У меня к ней самые серьезные намерения. Однако, вот что странно: она избегает разговоров на эту тему. Я спрашиваю ее:

— Почему ты не хочешь, чтоб все у нас было, как у людей?

— Разве у нас не как у людей?

— Ты же прекрасно понимаешь, о чем я?

— А тебя отношения наши не устраивают?

— Не в этом дело.

— Тебе что, плохо со мной? И давай сменим пластинку. У меня впереди выпускные экзамены. А сейчас, чтобы меня приняли в труппу театра, много будет зависеть от рекомендации Чубатого. Как он скажет, так и будет. Играть мне в основном составе или не играть — зависит полностью от него. Ты ведь хочешь, чтоб я играла?

— Конечно.

— Поэтому замуж мне сейчас нельзя. Надо детей рожать. А делать этого я не хочу.

— Почему?

— Фактура испортится. — Она неожиданно приподнялась. Взяла мои руки и приложила к своим грудям. — А ты не бойся! Потрогай. Какие они? Упругие?

Я кивнул головой.

— Ну так вот, — продолжила Люба. — После родов, когда начну кормить ребенка, груди обмякнут и повиснут, как у старухи. И живот одряхлеет. На нем складки появятся. И давай не будем об этом.

Она нагой пробежала по комнате, несколько раз повернулась на одной ноге, как балерина, помахала ножкой, потом остановилась около меня, сладко потянулась и сказала:

— Поцелуй и возьми меня. На руки. Мне нравится, когда ты меня носишь. Носишь ты, мой милый и сильный.

Мы пообедали и вышли погулять. Смешно или не смешно, но Люба потащила меня в кино.

Мне было приятно сидеть с Любой, прикасаться и чувствовать ее тепло, всю ее рядом с собой и думать о ней, моей любимой, единственной. И только одно маленько огорчало мои отношения с ней: она не хотела детей. Что же за семья без детей. Так и Никаноровы выведутся. А может, и в самом деле, пожить какой-то период без детей? Есть же такие семьи? Но ведь дети, всем известно, — цветы жизни. Я — отец. В этой роли я себя пока еще четко не представляю. Наверное, родители подскажут, как жить, где жить. А ведь вопрос: где жить? У нас или у них? А может, где-то одним? Где? Квартиру нам не поднесут на блюдечке. Лучше, если Люба согласится жить у нас. Да и к себе позовет — пойду. Я без нее уже не смогу! Не смогу! Я готов все время целовать и обнимать ее. И мне кажется, это желание безгранично. Как хорошо любить и быть любимым! В таких случаях даже и говорить не надо. Погас свет. И на экране, крупным планом, во всем величии и неповторимости, воспетый бессмертным гением Пушкина и выделенный лучами современных прожекторов, предстает всадник на вздыбленном коне. Петр Великий. Он и в самом деле велик. Это настоящая эмблема города Ленинграда! Герб его.

Все время в кино я думал о Любе. И уже одно то, что сейчас мы выйдем и расстанемся, меня печалило. Я думал только о ней — все остальное казалось мне незначительным, неинтересным. И даже бокс — мое будущее, моя слава, как говорил тренер, казался теперь приземленным, маленьким квадратом ринга. Видимо, все мое будущее — это Люба. И только Люба. Единственная. Неповторимая.

После сеанса я позвонил домой и сказал Вадику, что скоро приду. Меня, оказывается, спрашивал тренер. Интересно, зачем я ему понадобился?

Люба держалась за мою руку, изредка крепко сжимала ее и обворожительно поглядывала на меня снизу вверх. Неожиданно она посерьезнела.

— Недавно у нас были гости. Друзья папы по работе. Фанфаронов и Северков. Они долго сидели. И я слышала, как ругали директора завода. Считают, что он неправильно снял моего отца с должности начальника цеха. В случае с контейнером вина не его, а начальника участка. А тебе не кажется, Боря, что твой отец слишком несправедлив к моему?

— Это почему же?

— А потому, что за вину начальника участка он работает теперь мастером.

Я вспомнил, как в один из вечеров отец пришел с работы чем-то сильно расстроенный. Вадим, когда сели за стол, спросил, что случилось? И отец стал рассказывать про Романа Андреевича, про то, как в его цехе контейнер с отходами и браком отправили на автозавод. Такой скандал — на все министерство. Министр сам звонил и требовал строжайше наказать виновника. Что и было сделано. Мне было неприятно слушать характеристику Роману Андреевичу, которую давал ему мой отец. И я ушел к себе. Любе об этом не стал рассказывать. А в этот раз ответил:

— За действия отца я не отвечаю. Директор завода он. Пусть они сами разбираются, кто прав, кто виноват. В крайнем случае, есть высшие органы на это.

— До высших когда еще дойдет. А пока, может, ты поговоришь с Тимофеем Александровичем? Нельзя же быть таким жестоким, бесчеловечным. Может, отца в метизный назначит? Заместителем начальника цеха. Или участок пусть даст. Ведь отец всю жизнь заводу отдал. И нашей семье тоже жить надо. Если ты считаешь, что у нас с тобой все серьезно — попроси Тимофея Александровича. И я готова с тобой хоть завтра в ЗАГС. Или ты боишься отца? Только со мной в постели смелым стал. Ну, что притих? Отвечай.

Я молчал. Мне очень хотелось жениться на Любе. Очень! Но я не мог дать ей слово, что попрошу отца пересмотреть свое решение о Романе Андреевиче. Не мое это дело. Не знала Люба, что в нашей семье не заведено вести такие разговоры. Да и кто я такой, чтобы учить отца управлять заводом? Никогда в жизни не пойду на это. Я тоже знаю своего отца. Несправедливости он не допустит. И мне было обидно слышать, что лишь после моей просьбы об ее отце Люба согласна идти за меня замуж. Такая подачка мне не нужна. Я умышленно не отвечал ей, хотя душа моя рвалась на части. И Люба поняла, что затеяла не тот разговор. И тут же перевела его на другое.

Она осторожно прижалась ко мне и предложила:

— Можно немного помечтать вслух? О другом, конечно.

— Пожалуйста, — ответил я.

— Представляешь, Боря, скоро я сыграю свою роль. Удачно получится — следующую дадут. А там, пройдет время, может, и главную предложат. Правда, до этого далеко. И надо много работать. Но я работаю и сейчас, как заведенная. Так устаю, так мне трудно. Если бы не ты, не знаю, что со мною бы стало. Мне хорошо с тобой. В жизни всегда кто-то на кого-то должен опираться. Кто-то кому-то помогать. Хорошо, если ты не одна. А представь, я в главной роли. Мы едем на гастроли по городам. Потом в столицу. Меня там замечают и предлагают роль в кино. Я, конечно, соглашаюсь. Проходит время — картина на экранах. Приезжаю в родной город. Иду по улицам — люди узнают. Приветствуют. Просят автографы. Неужели такое может сбыться?

— Может, Люба, ведь горшки не боги обжигают, — сказал я. И почему-то испугался, если все сказанное ей осуществится. Рядом с ней я не представлял себя. — А из нашего театра традиционно брали в Москву, в ее театры, снимали в кино.

— Мне нравится с тобой ходить! — сказала Люба, видимо, польщенная поддержкой и улыбнулась. — И даже с этой твоей сумкой. Тебе, наверное, тяжело?

— Своя ноша не тянет.

— А мы обиделись?

— Тебе показалось.

— Хорошо, если так. А у меня предложение: идем к вашему дому. Ты оставляешь сумку, потом провожаешь меня, и на сегодня все.

Я согласился. Но мне показалось, что Люба чем-то расстроена. Наверное, моим отказом поговорить с отцом.

Мы шли молча. Такое бывало у нас редко. Может, Люба устала?

Еще издали я заметил, как перед нашим домом, от одного его угла до другого, прохаживался Виктор Ильич. Интересно, что он сейчас скажет?

Мы встретились напротив нашего подъезда. И когда Ильич начал пристально рассматривать нас, я почувствовал, что краснею.

После того, как я познакомил Ильича с Любой, он сказал:

— Теперь мне понятно, кто взял в плен будущего чемпиона. У меня к тебе, Борис, есть разговор.

Когда мы проводили Любу, он сказал, уже откровенно, как мужчина мужчине.

— Хороша. Не зря ты за нее вступился. Это она?

— Да.

— Очень эффектная. Красивая. Как актриса.

— Она и в самом деле актриса. Будущая. Театральное заканчивает.

— У тебя с ней серьезно?

— Вполне.

— Послушай, Борис, меня, старого зубра. Хорошая девушка, ничего не скажешь, но повремени ты с ней. Прошу, как тренер. Ведь скоро уедем на сборы. Первенство республики. Это тебе не в кино сходить. — Я понимаю, в душе Ильич был против нашего знакомства, тем более против серьезных моих намерений насчет Любы. Он продолжал: — У тебя сейчас такой цикл, когда женщины противопоказаны. Но ты не бойся, никуда они не уйдут. Конечно, за такую, как Люба, можно и с пятерыми подраться. И тем не менее, не гони лошадей, Боря. У тебя еще все впереди.

Мне не было приятно от этой просьбы Ильича. Она меня расстроила. Но он был прав. Чтобы достичь высот, надо заниматься чем-то одним. Что делать? Ведь Люба не выходит у меня из головы. Я, наверное, обидел ее своим отказом поговорить с папой. Поэтому при расставании Люба была печальна. На красивом ее лице застыли грусть, обида. Так мне показалось. А может, она устала. Ведь сама говорила, что много работает.