В первый раз Мегрэ позвонил судье в полдесятого. Говорить пришлось с секретарем.

— Спросите у месье Доссена, не примет ли он меня?

— Он сейчас сам ответит.

— Что-нибудь новое? — спросил тот. — Или остановимся на сообщениях утренних газет?

Он был очень взволнован. Пресса во всю расписывала находку машины шоколадного цвета с трупом седой дамы в Ланьи.

— И об этом мы тоже поговорим.

Однако лишь только комиссар направился к двери кабинета, как его задержал звонок телефона. Потом явился инспектор с докладом. Не выдержав, судья позвонил Люка:

— Комиссар все еще у себя?

— Хотите, чтобы я позвал его?

— Нет, я думаю, он занят. Он наверняка вот-вот поднимется.

В десять с четвертью он наконец решил позвонить Мегрэ:

— Извините, что я вас беспокою. Представляю, как вы загружены. Но дело в том, что я вызвал Стювеля на одиннадцать часов, а мне не хотелось бы начинать допрос, не повидавшись с вами.

— Вас очень обеспокоит, если допрос превратится в очную ставку?

— С кем?

— Возможно, с его женой. Если вы позволите, мой инспектор сразу же ее найдет.

— Вам нужен официальный вызов?

— Это не потребуется.

Месье Доссен прождал еще добрых десять минут, просматривая дело. Наконец в дверь постучали, он чуть не бросился к ней, но увидел, как боком, с чемоданом в руке в нее протиснулся Мегрэ.

— Вы уезжаете?

По улыбке комиссара он все понял и, не веря глазам, пробормотал:

— Чемодан?!

— Смею вас уверить, он тяжелый.

— Теперь у вас есть доказательства?

Он словно сбросил тяжкий груз. Систематическая кампания, проводимая Филиппом Лиотардом, почти доконала его, ведь именно он нес ответственность за содержание Стювеля в тюрьме.

— Он виноват?

— Вполне достаточно для того, чтобы уйти в тень на несколько лет.

Еще с вечера Мегрэ знал содержимое чемодана, но вновь принялся за его изучение. Словно Дед Мороз, одаривающий детей подарками, он испытывал при этом удовольствие.

Этот коричневый, перевязанный веревкой чемодан был тяжел от того, что в нем находились металлические пластины, немного похожие на штампы переплетчика. Однако в действительности это были штампы различных государств. Особенно много было относящихся к Соединенным Штатам и к республикам Южной Америки.

Там были также и каучуковые штампы, наподобие используемых в мэриях и муниципалитетах.

Все это было старательно уложено, словно образцы товаров коммивояжера.

— Это работа Стювеля, — объяснил Мегрэ. — Его брат Альфред поставлял образцы и чистые бланки паспортов. По этим экземплярам я могу судить, что они не поддельные, а выкрадены в консульствах.

— И долго они занимались этим делом?

— Не думаю. Судя по банковским счетам, не более двух лет. Этим утром я обзвонил большую часть банков в Париже, и именно это помешало мне подняться к вам раньше.

— У Стювеля есть счет в банке на улице Сент-Антуан, не так ли?

— А другой у него в американском банке на Вандомской площади, еще один — в английском банке. На этот час мы нашли пять разных счетов. Начало положено два года назад, что совпадает с датой, когда его брат обосновался в Париже.

Шел дождь. Было сумрачно и тихо. Мегрэ сидел у окна, покуривая трубку.

— Видите ли, господин судья, Альфред Мосс не принадлежит к категории лиц, занимающихся подделкой документов профессионально. Те имеют только одну эту специализацию и в основном ее придерживаются. Я никогда не видел ни карманного вора, ставшего грабителем, ни грабителя, подделывающего чеки или занимающегося кражами со взломом.

Альфред Мосс был клоуном, а до того акробатом. Лишь в результате своего трагического падения он ступил на скользкий путь. Возможно, ошибаюсь, но мне сдается, что первое преступление им совершено случайно. Тогда, используя свое знание языков, он нанялся переводчиком в один из крупных отелей Лондона. Представилась возможность стащить украшения, и он ею воспользовался. Но безбедно просуществовал недолго, ибо у него, и это я тоже узнал сегодня утром, был порок: он играл на скачках.

Как все любители, Мосс не специализировался в каком-либо одном виде краж. Отсюда и результат: удача редко ему сопутствовала, и все же он ни разу не был осужден.

Постарел, засветившись во многих столицах, попал в черные списки больших отелей, где имел обыкновение орудовать.

— И тогда он вспомнил о своем брате?

— Вот уже два года, как контрабанда золота, последнее его занятие, не приносила больше доходов. А цены на фальшивые паспорта, особенно американские, стали достигать астрономических размеров. Видимо, ему подсказали, что переплетчик, имеющий дело с металлическими гербами, без труда справится с официальными печатями.

— Меня больше всего удивляет, как Стювель, которому это совсем без надобности, взялся за такое дело. По крайней мере, он жил двойной жизнью, о которой мы ничего не знаем.

— Да и не было у него никакой двойной жизни. Нищета, реальность, с которой он познакомился в детстве и отрочестве, порождает два сорта людей: расточителей и скупцов. Чаще она родит скупердяев, поскольку страх вернуться к прежней жизни в них настолько велик, что они готовы на все, лишь бы застраховаться от этого.

Если я не ошибаюсь, Стювель как раз тот случай. В этом убеждает хотя бы список банков, где он имел вклады. Делал небольшие вклады в разных местах.

— А я-то думал, он практически никогда не покидал свою жену.

— Так и есть. Мне понадобилось немало времени, чтобы разобраться в этом. Каждый понедельник во второй половине дня она отправлялась в прачечную на Вер-Галан для стирки белья. Почти каждый понедельник приезжал Мосс со своим чемоданом и ждал ухода невестки, сидя в «Вогезском табаке».

У братьев было полдня для работы. Компрометирующие приспособления и документы Мосс уносил с собой.

В иной понедельник Стювель находил время сбегать в один из банков, сделать вклад.

— Я не вижу, какую роль во всем этом играли женщина с ребенком, или графиня Панетти, или…

— Я приближаюсь к этому, господин судья. И если начал свой рассказ с чемодана, то только потому, что история с ним меня взволновала больше всего. С другой стороны, с тех пор, как я узнал о существовании Мосса и начал подозревать о его противоправной активности, меня занимал и такой вопрос: почему во вторник, 12 марта, пребывавшая в безмятежном состоянии банда вдруг ни с того ни с сего пришла в необычное возбуждение, которое заканчивается полным рассредоточением ее членов? Я имею в виду происшествие на Анверс-сквере, свидетельницей которого совершенно случайно стала моя жена.

Еще накануне Мосс тихо поживал себе на квартире на бульваре Пастера. Левин и ребенок обитали в отеле «Босежур», куда каждый день приходила Глория, забирая малыша на прогулку.

И вот в этот вторник, около десяти утра, Мосс появляется в отеле «Босежур», где, несомненно, никогда прежде не ступала его нога.

Тут же Левин пакует чемоданы, мчится на площадь, подзывает Глорию, которая бросает ребенка и следует за ним.

Во второй половине дня они все бесследно исчезают.

Что же произошло утром 12 марта?

Позвонить Моссу не могли: в доме, где он жил, нет телефона.

К тому времени ни мои инспекторы, ни я сам не могли сделать какого-нибудь неверного шага, чтобы спугнуть банду, поскольку никаких подозрений у нас еще не было.

Что касается Франца Стювеля, то он сидел в тюрьме Санте.

И все-таки что-то произошло!

И только вчера вечером, вернувшись домой, я совершенно случайно получил ответ на этот вопрос.

Месье Доссен, наконец-то убедившийся, что томит в тюрьме отнюдь не невиновного и тем самым сбросивший нелегкий груз со своей души, слушал комиссара со смешинкой в глазах, словно рассказывалась ему забавная история.

— Моя жена коротает вечера за довольно своеобразным занятием: она собирает и подклеивает в тетради статьи из газет, где речь идет обо мне.

Вот и вчера вечером я возвращаюсь домой, а пузырек с клеем и ножницы уже на столе. Большая удача, что я взглянул через плечо жены. На одной из вырезок, которую она собиралась приклеить, увидел неизвестную мне фотографию. Ее сделал три года назад какой-то нормандский журналист.

«Ты не читал? Эта статья на четырех страницах о твоих делах и методах появилась недавно».

Там были и другие фотографии, среди них одна из тех времен, когда я служил секретарем в Комиссариате полиции и носил длинные усы.

«А дата какая?»

«Чего? Статьи? Что-то на прошлой неделе. У меня просто не было времени показать ее тебе. Ты и дома-то почти не бывал».

Короче, господин Доссен, статья появилась в парижском еженедельнике, поступившем в продажу во вторник, 12 марта утром.

Я немедленно послал инспектора к людям, у которых в то время жил Мосс, и он подтвердил, что самая юная из дочерей приносила этот журнал вместе с молоком в восемь тридцать утра и что за завтраком Мосс его смотрел.

Теперь идем дальше. После ареста Стювеля и двух предполагаемых убийств банда рассеялась и залегла. Без всякого сомнения, Левин несколько раз менял место жительства, прежде чем остановился на улице Лепик. Из предосторожности он не появлялся на людях с Глорией, и они избегали ночевать в одном и том же месте.

Каждое утро Мосс должен был приходить за новостями на Анверс-сквер, для чего ему было достаточно посидеть на краю скамейки.

И вот, как вы знаете, именно моя жена три или четыре раза сидела на той же самой скамье, ожидая назначенного дантистом часа! Обе женщины познакомились, стали беседовать. Возможно, Мосс и видел мадам Мегрэ, но не придал ей особого значения. Представляете себе его реакцию, когда, благодаря журналисту, он узнает, что добрая дама со скамьи в сквере не кто иная, как жена комиссара, привлеченного к расследованию?!

Не правда ли, ему очень трудно поверить в случайность? Для него куда естественнее думать, что мы за ним следим, а для исполнения столь деликатной роли я выбрал свою супругу.

Он бросился на улицу Лепик, поднял по тревоге Левина, а тот помчался предупредить Глорию.

— О чем же они спорили?

— Может быть, по поводу ребенка? Видно, Левин не хотел, чтобы Глория возвращалась за ним, рискуя быть арестованной. Она все-таки решилась отправиться туда, правда, со всеми предосторожностями.

— Вы рассчитываете схватить их?

— Завтра, а может быть и через год. Вы же понимаете, как это бывает.

— Вы по-прежнему не хотите сказать мне, где обнаружили чемодан?

— Желательно, если бы вы предпочли не знать, как мы стали его обладателями. В конце концов я был вынужден применить не совсем легальные методы, ответственность за которые полностью беру на себя, но вам они могут прийтись не по вкусу. Но знайте, это Лиотард освободил Стювеля от компрометирующего их чемодана.

В ночь с субботы на воскресенье Мосс принес его на улицу Тюренн и оставил там. Франц Стювель попросту задвинул чемодан под стол в мастерской, полагая, что никто не обратит на него внимания. 21 февраля Лапуант под известным предлогом наносит им визит.

Заметьте, что Стювель не мог добраться ни до своего брата, ни, возможно, до кого-нибудь другого из банды, чтобы поставить в известность. У меня есть своя догадка на этот счет.

Он должен был задуматься, как избавиться от чемодана, и наверняка ждал ночи, чтобы им заняться, как вдруг появляется Лиотард, о котором раньше переплетчик и слыхом не слыхивал.

— Откуда же Лиотард узнал?..

— Болтливость одного из моих сотрудников.

— Это кого же?

— Я бы не хотел его называть, тем более что едва ли он еще раз оплошает… Итак, Лиотард предложил свои услуги и, что с трудом можно было ожидать от представителя адвокатского сословия, унес чемодан.

— Вы у него нашли его?

— У Альфонс и. Адвокат передал ему.

— Давайте посмотрим, что же мы имеем…

— Да ничего. Я хочу сказать, что мы не знаем главного, то есть об убийствах. На улице Тюренн был убит человек, и была убита графиня Панетти. Вы наверняка получили заключение доктора Поля, который отыскал пулю в черепной коробке старой дамы?

Тем временем из Италии пришло небольшое сообщение. Вот уже больше года, как Кринкер оформил развод в Швейцарии. Дочь графини Панетти, получив свободу, вышла замуж за американца, с кем и живет в настоящее время в Техасе.

— Она так и не помирилась со своей матерью?

— Напротив. Именно этого он желал как никогда. Кринкер происходит из знатной, но бедной венгерской фамилии. Часть зимы он провел в Монте-Карло, безуспешно пытаясь поймать счастье в игре.

Он появился в Париже за три недели до смерти своей бывшей тещи и жил в «Коммодоре», а потом в маленькой гостинице на улице Комартэн.

— Сколько Глория Лотти была в услужении у старой дамы?

— Четыре или пять месяцев. Точно не установлено. В коридоре послышался шум, и судебный исполнитель доложил, что арестованного доставили.

— Я ему скажу все это? — спросил Доссен, вновь озадаченный свалившейся на него ответственностью.

— Одно из двух: или он начинает говорить, или он будет продолжать молчать. Мне приходилось сталкиваться с несколькими фламандцами, и я понял, что они несговорчивы. Если уж молчат, то неделями и больше. И в конце концов нам придется ждать, пока мы бог весть где не откопаем одного из четырех действующих лиц.

— Четырех? — Мосс, Левин, женщина и ребенок. И именно ребенок дает нам больше всего шансов.

— Но ведь он может не быть с Лотти.

— Если уж Глория вернулась забрать его из рук моей жены, рискуя оказаться за решеткой, значит, у нее он и находится.

— Вы думаете, это ее сын?

— Я убежден в том. Заблуждение полагать, что злодеи не такие же люди и не могут, как другие, иметь детей, любимых.

— Он сын Левина?

— Возможно.

Поднимаясь из-за стола, Доссен туманно улыбался. В улыбке сквозило то ли лукавство, то ли покорность.

— Ну что ж, не пора ли приступить к перекрестному допросу? К сожалению, я не очень-то в нем силен.

— Если вы позволите, я попытаюсь поговорить с Лиотардом.

— Чтобы тот посоветовал своему клиенту быть откровенней?

— В нынешнем положении это выгодно им обоим.

— Пока не вызывать их?

— Немного погодите.

Мегрэ вышел и добродушно поздоровался с человеком, сидевшем справа от двери на отполированной до блеска многочисленными предшественниками скамье:

— Добрый день, Стювель.

В этот момент в коридоре появился Жанвье в сопровождении очень взволнованной Фернанды. Инспектор колебался, можно ли допустить ее к мужу.

— У вас есть время поговорить, — сказал им Мегрэ. — Судья еще не совсем готов.

Он сделал знак Лиотарду следовать за ним. Они переговаривались вполголоса, прохаживаясь по сероватому коридору, где у большинства дверей стояли жандармы. Их разговор длился не больше пяти минут.

— Как только закончите, постучите и заходите.

Мегрэ ушел к Доссену один, оставив Лиотарда, Стювеля и Фернанду за разговором.

— И каков же результат?

— Скоро узнаем. Лиотард наверняка действует. Я вам подготовлю небольшой, без особых подробностей, рапорт, откуда у меня чемодан.

— Это ведь не стало обычной практикой для вас, не так ли?

— Вы что, не хотите поймать убийц?

— Я вас понял, Мегрэ. Но мой отец и мой дед были судьями, и мне тоже хотелось быть им.

Ожидая стука в дверь с нетерпением и опаской одновременно, Доссен даже покраснел. Наконец она приоткрылась.

— Я впущу и мадам Стювель? — спросил адвокат.

Заплаканная Фернанда сжимала платок в руке. Она тут же глазами отыскала Мегрэ и бросила на него такой полный отчаяния взгляд, словно ожидала, что в его силах все устроить по-хорошему.

А вот Стювель не изменился. Он сохранял свой кроткий и в то же время целеустремленный вид и покорно уселся на предназначавшийся ему стул.

Месье Доссен обратился к секретарю, намеревавшемуся занять свое место.

— Минуточку. Я приглашу вас, когда начнется официальный допрос. Вы согласны, метр Лиотард?

— Все согласны. Благодарю вас.

Лишь один Мегрэ остался стоять, повернувшись лицом к окну, по которому сбегали капли дождя. Сена была такой же серой, как и небо; рыбацкие лодки, крыши, тротуары влажно блестели.

И вот после двух или трех покашливаний послышался неуверенный голос судьи Доссена:

— Стювель, я думаю, что комиссар хотел бы задать вам несколько вопросов.

Раскурив трубку, Мегрэ с усилием обернулся, стараясь скрыть улыбку.

— Я предполагаю, — начал он, все еще стоя, как учитель перед классом, — что ваш защитник хоть в нескольких словах, но ввел вас в курс дела? Нам известна ваша с братом совместная деятельность. Вполне возможно, что ничего кроме того мы вам вменить и не сможем.

В конце концов это не ваш костюм со следами крови, а вашего брата. Свой он оставил, а надел ваш.

— Мой брат тоже не убивал.

— Это проблематично. Как вы хотите: чтобы я задавал вопросы, или вы сами расскажете все, что вам известно?

И Лиотард, и Фернанда своим взглядом подталкивали и подбадривали Франца на откровенный разговор.

— Спрашивайте. Я посмотрю, смогу ли я ответить.

Он протер стекла очков и ждал, ссутулив плечи и наклонив вперед, казалось, внезапно отяжелевшую голову.

— Когда вы узнали, что графиня Панетти убита?

— В ночь с субботы на воскресенье.

— Вы хотите сказать, в ту самую ночь, когда Мосс, Левин и третий персонаж, очевидно, Кринкер, приехали к вам?

— Да.

— Это ваша идея послать телеграмму, чтобы удалить из дома жену?

— Я даже не был в курсе того.

Это походило на правду. Альфред Мосс достаточно хорошо знал образ жизни, сложившийся в доме брата.

— То есть, когда около девяти вечера в дверь постучали, для вас это явилось неожиданностью?

— Да. Я никого не хотел принимать. Собирался спокойно почитать в полуподвале.

— Что сказал вам брат?

— Что одному из его приятелей срочно нужен паспорт, он принес все необходимое, и я должен сделать его немедленно.

— Он в первый раз привел к вам незнакомцев?

— Он знал, что я не хочу никого видеть.

— Но ведь вы знали, что у него есть соучастники?

— Он говорил, мол, работает с неким Шварцем.

— Это тот самый с улицы Лепик, назвавшийся Левиным? Полный брюнет?

— Да.

— И вы вместе спустились в полуподвал?

— Да. Я не мог в это время работать в мастерской, чтобы не насторожить соседей.

— Расскажите-ка о третьем.

— Я его не знаю.

— Был ли у него иностранный акцент?

— Да, он венгр и, казалось, очень беспокоился о своем отъезде. Постоянно интересовался, не будет ли у него неприятностей с фальшивым паспортом.

— И вы принялись за работу?

— До этого не дошло.

— Что случилось?

— Шварц собирался осмотреть квартиру, хотел убедиться, не смогут ли нас застать врасплох. Вдруг, когда я стоял к ним спиной, копаясь в разложенном на стуле чемодане, раздался выстрел, и я увидел, что венгр упал.

— Стрелял Шварц?

— Да.

— Ваш брат был удивлен?

Стювель подавил мгновенное колебание.

— Да.

— Что было потом?

— Шварц сказал мне, мол, это единственно возможное решение.

По его словам, Кринкер находился на грани нервного срыва, поэтому мог легко попасться. «Дело сделано, — сказал он. — Я его и за мужчину не считал». Потом спросил у меня, где калорифер.

— Этот Шварц знал, что он у вас есть?

— Я так думаю.

Насчет Мосса все было ясно, так же, как было ясно и то, что Франц не хочет выдавать своего брата.

— Он приказал Альфреду разжечь огонь, а меня попросил принести хорошо наточенные инструменты: «Мы все повязаны одним делом, дети мои. Если бы я не застрелил этого психа, через неделю бы нас арестовали. Никто не видел его с нами. Никто не знает, что он здесь. У него нет родственников, которые стали бы его искать. Он исчез, и мы спокойны».

Расспрашивать его, все ли участвовали в расчленении трупа, было еще не время.

— Говорил ли он вам о смерти старой дамы?

— Да.

— Знали ли вы его до этого?

— Нет. И после истории с машиной никого не видел.

Он стал немногословным. Тем временем взгляд Фернанды метался между мужем и Мегрэ.

— Говори, Франц. Это из-за них ты попал сюда, они-то скрылись. Какой тебе интерес молчать?

Месье Лиотард добавил:

— Будучи вашим защитником, я должен сказать, что рассказать все не только ваш долг, но и в ваших интересах. Надеюсь, правосудие воздаст вам за откровенность.

Франц посмотрел на него большими взволнованными глазами и слегка пожал плечами.

— Они провели у меня часть ночи, — наконец произнес он. — Это длилось очень долго…

Фернанда поднесла платок к губам.

— У Шварца или Левина, называйте его как хотите, в кармане пальто была бутылка, и мой брат много выпил.

В какой-то момент Шварц сказал ему злобно: «Вот уже второй раз ты втягиваешь меня в такое дело!»

И тут-то Альфред рассказал мне историю со старой дамой.

— Минуточку, — прервал его Мегрэ. — Что вы знаете о Шварце достоверно?

— Только то, что это человек, на которого работал мой брат. Шварц очень силен и опасен. У него есть ребенок от одной симпатичной молодой итальянки, с которой он большей частью и живет.

— Глория?

— Да. Шварц всегда «работал» в больших отелях. Он выбирал какую-нибудь очень богатую, эксцентричную женщину, с расчетом выжать из нее побольше, и тут на помощь ему приходила Глория.

— А Кринкер? — О нем я ничего не могу сказать, потому что видел его только мертвым. Ведь прежде чем прозвучал выстрел, он был у меня несколько минут. Есть вещи, которые стали мне понятны лишь потом, после долгих размышлений.

— Например?

— Шварц тщательно все продумал. Он хотел, чтобы Кринкер исчез, и нашел способ избавиться от него без малейшего риска. Придя ко мне, уже знал, как будут развиваться события. Это он послал Глорию в Конкарно, чтобы отправить телеграмму Фернанде.

— А старая дама?

— В этой истории я не замешан. Знаю лишь, что после развода Кринкер, будучи на мели, пытался подкатиться к ней. В последнее время это у него получалось, и она давала ему небольшие суммы. Тратилось все моментально, так как он привык к шикарной жизни. Ему были нужны только деньги, чтобы переехать в Соединенные Штаты.

— Он по-прежнему любил свою жену?

— Мне это не известно. Он познакомился со Шварцем, когда тот, узнав о нем от Глории, устроил встречу в баре, и они стали более или менее друзьями.

— И все это они рассказали вам в ночь, когда был убит Кринкер?

— Мы должны были ждать несколько часов, пока…

— Понятно.

— Они не сказали, чья это была идея: самого Кринкера или ее подсказал ему Шварц? Старая дама имела обыкновение путешествовать с дорожным сундучком, в котором находились драгоценности, целое состояние.

Это произошло накануне сезона, который Панетти ежегодно проводила на Лазурном Берегу. Они решили уговорить ее отправиться туда на машине Кринкера. По дороге, в заранее установленном месте, на машину спланировали нападение, чтобы отнять чемоданчик. Кринкер надеялся, что все обойдется без кровопролития. Он был уверен, что ничем не рискует, находясь в машине со своей бывшей тещей. Неизвестно, по какой причине Шварц выстрелил, но я думаю, он сделал это специально, чтобы прибрать их обоих к рукам.

— Включая и вашего брата?

— Да. Нападение произошло по пути на Фонтенбло, после чего они доехали до Ланьи, где избавились от трупа и машины. Когда-то Шварц жил в том районе и хорошо знал окрестности. Что вы еще хотите узнать?

— Где драгоценности?

— Они действительно нашли дорожный чемоданчик, но украшений там не оказалось. Наверняка графиня что-то подозревала. Сопровождавшая ее Глория тоже ничего не знала. Может быть, она отдала их на хранение в банк?

— И после этого Кринкер помешался?

— Он хотел тут же пересечь границу по своим настоящим документам, но Шварц убедил, мол, его тут же схватят. Он лишился сна, запил, его охватила паника, и Шварц решил, что единственная возможность сохранить относительную безопасность — убрать его. Он привез Кринкера ко мне, обещая снабдить фальшивым паспортом.

— Как получилось, что костюм вашего брата…

— Я понял. В какой-то момент Альфред оступился и прямо…

— Итак, вы дали ему свой костюм, а его оставили себе, чтобы почистить на следующий день?

Перед взором Фернанды проплывали кровавые картины. Она смотрела на своего мужа так, словно видела его впервые, и старалась представить себе, как он провел те дни и ночи, оставаясь один в полуподвале и мастерской.

Мегрэ заметил, что она вздрогнула, но уже через мгновение нерешительно потянулась к нему, словно собираясь взять переплетчика за руку.

— Может быть, в «Централе» есть переплетная мастерская, — прошептала она, пытаясь улыбнуться.

* * *

Левин, которого в действительности звали не Шварц и не Левин, а Саркисьян и которого разыскивала полиция трех стран, был арестован месяцем позже в маленькой деревне в окрестностях Орлеана, где он коротал время за рыбалкой.

Спустя два дня в запертом доме в Орлеане была обнаружена Глория. Она так и не назвала крестьян, которым доверила сына.

Что касается Альфреда Мосса, то его фотокарточка еще четыре года фигурировала в полицейских бюллетенях.

Однажды ночью в маленьком цирке, скитавшемся по деревням на севере Франции, повесился невзрачный клоун, и только изучая найденные в чемодане бумаги, жандармерия установила его личность.

Драгоценности графини Панетти так и оставались в «Кларидже», запертые в сданных на хранение чемоданах, а умерший от пьянства сапожник с улицы Тюренн так и не признался, что это он написал анонимное письмо.