У Мегрэ была своя собственная манера подниматься на второй этаж дома на набережной Орфевр. В начале лестничного пролета, куда уличный свет проникал почти беспрепятственно, у него был безучастный, довольно равнодушный вид. Потом, по мере приближения к своему кабинету, он как бы пропитывался его заботами. Ну а проходя мимо привратника, он был уже патроном.

В последнее время у него появилась привычка: прежде чем войти в свой кабинет, сделать крюк, заглядывая в комнату инспекторов. И вот, не снимая шляпы и пальто, он вступил в «Гран-Тюренн».

Приобретавшее размах дело Стювеля набивало оскомину уголовной полиции; Люка, которому была доверена вся тяжесть сбора и обобщения, сравнения и систематизации сведений, не ждал, пока работа его захлестнет, и сам звонил по телефону, просматривал почту, касающуюся этого дела, принимал информаторов.

Поскольку в кабинете инспекторов, где царила нескончаемая сутолока, этим делом заниматься невозможно, он нашел прибежище в соседней комнате, на двери которой чья-то шутливая рука и не преминула написать «Гран-Тюренн».

Как только кто-то из инспекторов заканчивал какое-либо дело или возвращался с задания, всегда находился охотник поинтересоваться:

— Ты свободен?

— Да.

— Обратись к «Гран-Тюренн»! Он нанимает на работу.

Это была правда. В подчинении Люка никогда не было достаточного числа людей для проверок, и в отделе не осталось ни одного сотрудника, который хотя бы раз не обошел улицу Тюренн.

Всем был известен перекресток возле мастерской переплетчика с тремя кафе: сначала кафе-ресторан на углу улицы Франк-Буржуа, потом «Гран-Тюренн» и наконец в тридцати метрах от него на углу площади Вогез «Boreзский табак», превратившееся в штаб-квартиру журналистов. Они тоже занялись этим делом.

Полицейские, в свою очередь, чаще бывали в «Гран-Тюренн», сквозь витрины которого хорошо просматривалась мастерская фламандца. Кафе стало их штаб-квартирой, а кабинет Люка — своего рода филиалом.

Ну а самое удивительное заключалось в том, что бравый Люка, поглощенный обработкой сведений, был, пожалуй, единственным, кто не заходил сюда после своего первого визита.

Однако этот угол он знал лучше всех. Он знал, что за кафе «Гран-Тюренн» был магазин тонких вин «Погреб Бургундии». Он был знаком с его владельцами, и ему стоило лишь достать соответствующую карточку, чтобы вспомнить, что они отвечали на тот или иной вопрос.

Нет. Они ничего не видели. В субботу вечером они отправились в долину Шеврез, где провели уик-энд в собственном домике.

За «Погребом Бургундии» была лавочка сапожника, которого звали месье Буске.

Этот, напротив, рассказал много, но у него был изъян: об одном и том же он говорил по-разному. Все зависело от времени дня, когда его расспрашивали, от количества рюмок, выпитых безразлично на каком из трех углов.

Потом, там еще был писчебумажный магазин Фрера — мелкооптовая торговля, и позади, во дворе, — картонажное производство.

Над мастерской Франца Стювеля, на втором этаже старинной частной гостиницы, штамповали серийные украшения. Это был дом «Сац и Лапински», где работали двадцать женщин и четыре-пять мужчин, чьи имена воспроизвести нет никакой возможности.

Допрошены были все, некоторые четыре или пять раз, разными инспекторами, не говоря уж о многочисленных опросах, проведенных журналистами. Два белых деревянных стола в кабинете Люка были завалены ворохами бумаг, планов, меморандумами, и только он мог во всем этом ориентироваться. И еще. Он беспрестанно делал какие-то пометки.

В этот день после обеда Мегрэ молча расположился у него за спиной, тихонько посасывая трубку.

Страница, озаглавленная «Мотивы», была черна от записей, вычеркнутых одна за другой.

Искали политическую сторону этого дела. Не в том смысле, который вкладывал месье Лиотард, поскольку его умствования не выдерживали никакой критики. Но Стювель, живший уединенно, мог вполне принадлежать к какой-нибудь подрывной организации. Это ничего не дало. Чем больше ворошили его жизнь, тем больше убеждались, что ничего примечательного в ней нет. Исследованные одна за другой книги из его библиотеки были написаны мировыми классиками и отобраны человеком умным, высокообразованным. Он не только их читал и перечитывал, но и делал пометки на полях.

Ревность? Фернанда никуда не ходила без него, крутилась только в своем квартале, и со своего рабочего места он мог отлично проследить, в какие именно лавки она заходила за покупками.

Прорабатывали и версию, нет ли связи предполагаемого убийства с близостью к предприятию «Сац и Лапински». Однако у фабрикантов из украшений ничего не было украдено. Ни хозяева, ни рабочие близко не знали переплетчика, разве только видели его сквозь витрину.

Никакой связи не было и с Бельгией, Стювель ее покинул в восемнадцать лет и никогда туда не возвращался. Он не занимался политикой и ничто не наводило на мысль о его принадлежности к фламандскому экстремистскому движению.

Отработали все версии. Для очистки совести Люка проверял самые дурацкие предположения в надежде хоть на малейшее везение. Когда он входил в кабинет инспекторов, всем было ясно, что это означает новый круг проверок на улице Тюренн и вокруг.

— Возможно в этом что-то есть, — говорил он в этот раз Мегрэ, тыча пальцем в кучу разрозненных бумаг. — Я собрал сведения по всем шоферам такси. Среди них есть один подходящий, натурализовавшийся русский. Это должно подтвердиться.

У него в ходу было слово «подтвердиться».

— Я хотел установить, не приезжали ли 17 февраля с наступлением ночи один или несколько человек к переплетчику. Так вот. Шофер по имени Жорж Рескин был нанят тремя клиентами в ту субботу приблизительно в 20.15 около вокзала Сент-Лазар и привез их на угол улиц Тюренн и Франк-Буржуа. Было около половины девятого, когда он их высадил, что не очень-то клеится с показаниями консьержки по поводу слышанного ею шума. Таксист не знает своих пассажиров. Однако один из сидевших сзади показался ему самым значительным. По говору это был явно выходец с Ближнего Востока.

— На каком языке они говорили между собой?

— На французском. Другой, тучный блондин, лет тридцати, с сильным венгерским акцентом, казался беспокойным, не в своей тарелке. Третий, француз, неопределенного возраста, одетый много хуже, чем его компаньоны, кажется, не принадлежал к их кругу.

Выйдя из машины, все трое направились вверх по улице Тюренн в направлении дома переплетчика.

Если бы не эта история с такси, Мегрэ и не вспомнил бы о приключении своей жены.

— Поскольку ты занимаешься шоферами, может, тебе что-нибудь известно о небольшом сегодняшнем происшествии. Это не имеет ничего общего с нашим делом, но…

Люка был готов видеть связь в событиях, куда более отдаленных и случайных. Придя утром на службу, он сразу же сопоставлял все рапорты муниципальной полиции, чтобы убедиться: не появилось ли чего существенного, относящегося к его деятельности.

В своем кабинете в одиночку он проделывал такой огромный объем работы, о котором публика, следившая по газетам за делом Стювеля, как за романом с продолжением, даже и не подозревала.

Мегрэ в нескольких словах рассказал историю дамы в белой шляпке и ее ребенка.

— Ты можешь позвонить в полицию 9-го округа. Тот факт, что она каждое утро приходит на одну и ту же скамейку в сквере Анверс, дает основание полагать, что и живет она в этом квартале. Пусть проверят в окрестностях, у торговцев, в гостиницах и меблированных комнатах.

Проверки! В недавние времена в кабинете можно было застать десяток инспекторов, курящих, строчащих рапорта, читающих газеты, а то и играющих в карты. Теперь же редко когда можно было увидеть хотя бы двоих одновременно. И если они на свою беду появлялись, то тут же «Гран-Тюренн» открывал дверь своего «логовища».

— Малыш, ты свободен? Зайди на минутку. — И еще один бедняга отправлялся по следу.

Исчезнувший чемодан искали по всем привокзальным камерам хранения и у старьевщиков. Маленький Лапуант, может, был и неопытен, но серьезен и неспособен на глупые выдумки. Этот чемодан был там, в мастерской Стювеля, а пять часов спустя Люка его уже не нашел.

Но вот, по показаниям соседей, Стювель в тот день никуда не выходил, и никто не видел, чтобы Фернанда выходила с чемоданом или тюком.

Может быть, он избавился от него под видом какой-нибудь исполненной переплетной работы? Это тоже было проверено. Послу Аргентины для одного из документов Стювель изготовил роскошный переплет, но он был не так объемен, и посыльный унес его под мышкой.

Мартин, самый образованный сотрудник в уголовной полиции, почти неделю просидел в мастерской переплетчика, придирчиво просматривал его книги, исследуя работы, проделанные им за последние месяцы, созванивался по телефону с его клиентами.

— Это необыкновенный человек, — сделал он заключение. — Его клиентура — самая избранная, какая только может быть. Все полностью ему доверяли. Именно поэтому он выполнял заказы многих посольств.

Послы обращались к нему потому, что он слыл специалистом в области геральдики и обладал большим набором прессов для тиснения гербов, что позволяло украшать переплеты книг и документов геральдическими знаками разных стран.

— Я понимаю, шеф, вы не очень довольны. Но вот увидите, из этого обязательно что-нибудь получится.

И никогда не падающий духом, отважный Люка показал на сотни бумаг, которые он копил не унывая.

— Нашли зубы в калорифере, не так ли? И это еще не все. Кто-то послал телеграмму из Конкарно, чтобы вытянуть туда жену Стювеля. На висевшем в шкафу синем костюме обнаружены пятна человеческой крови, которые безуспешно пытались замыть. Что бы ни говорил и ни предпринимал месье Лиотард, я это дело не брошу.

В отличие от своего бригадира, который этой писаниной прямо упивался, комиссар был удручен и особого значения ей не придавал.

— О чем вы думаете, патрон?

— Ни о чем. Я в затруднении.

— Отпускать его или нет?

— Да нет, это дело судебного следователя.

— Иначе говоря, вы позволите, чтобы его выпустили?

— Не знаю. Я думаю, а не начать ли нам это дело сначала.

— Как пожелаете, — обиженно откликнулся Люка.

— Это не помешает тебе продолжать свою работу. Если мы будем мешкать и дальше, то вообще ничего больше не найдем. Всегда так: стоит только прессе заикнуться о каком-то деле, как находится масса людей, которым что-то известно, и нас захлестывает информация.

— Не успел найти этого шофера, как надо искать того, о котором говорила мадам Мегрэ.

Раскурив трубку, Мегрэ открыл дверь и не увидел ни одного инспектора. Все были в разгоне, заняты этим фламандцем.

— Вы решили окончательно?

— Думаю, что да.

Даже не зайдя в свой кабинет, он вышел из управления и сразу же остановил такси.

— Угол улиц Тюренн и Франк-Буржуа.

Слова, вертевшиеся целый день в голове, были произнесены.

* * *

Никогда прежде этот квартал не переживал такой известности. Одно за другим в газетах упоминались имена его обитателей. Стоило кому-то из торговцев или ремесленников зайти в «Гран-Тюренн» пропустить стаканчик, как их встречали полицейские, а на противоположной стороне улицы в «Вогезском табаке», славившемся своим белым вином, поджидали репортеры.

Десять, двадцать раз у них выспрашивали мнение о Стювеле-фламандце, допытывались о его образе жизни.

Поскольку определенной жертвы не выявлено, а найдены только два зуба, все выглядело не очень драматично и больше смахивало на игру.

Мегрэ вышел из машины прямо у «Гран-Тюренн». Бросив взгляд внутрь кафе и не увидев никого из управления, прошел несколько шагов и очутился перед мастерской переплетчика. Вот уже три недели ставни и дверь были закрыты. Кнопки звонка не оказалось, и он постучал, зная, что Фернанда должна быть дома.

Ее не бывало по утрам. С тех пор, как Франца арестовали, каждый день в десять часов она выходила из дома, неся три кастрюли, вставленные одна в другую и охваченные металлической оправой с ручкой наверху. Это была еда для мужа, которую она на метро доставляла в тюрьму Санте.

Мегрэ пришлось постучать еще раз, и только тогда он увидел, как женщина появилась на лестнице, соединявшей мастерскую с полуподвалом. Она узнала его, повернулась что-то сказать кому-то невидимому и лишь после этого открыла дверь.

Она была в домашних туфлях и клетчатом фартуке. Лицо без макияжа. В этой слегка оплывшей женщине никто бы не узнал особу, некогда фланировавшую по прилегающим к Севастопольскому бульвару улочкам. Она производила впечатление хорошей, трудолюбивой домашней хозяйки, в былые времена, по всей видимости, веселого нрава.

— Вы пришли проведать меня? — не без скуки спросила она.

— Вы не одни?

Она не ответила, и Мегрэ, нахмурив брови, направился к лестнице и спустился на несколько ступенек.

Ему уже сообщили, что где-то здесь появлялся Альфонси, который охотно распивал аперитив с журналистами в «Вогезском табаке», но избегал заходить в «Гран-Тюренн».

Он по-свойски расположился на кухне, где что-то скворчало на медленном огне, и, немного смутившись при появлении комиссара, иронически усмехнулся.

— Что ты тут делаешь?

— Вы же видите: как и вы, пришел навестить. На это я имею право, не так ли?

Некогда Альфонси работал в уголовной полиции, правда, не в бригаде Мегрэ. Несколько лет он подвизался в полиции нравов, где ему в конце концов дали понять, что его политические пристрастия делают его нежелательной для этой работы персоной.

Будучи невысокого роста, он, чтобы казаться выше, носил туфли на высоком каблуке, особенно, как говорили злые языки, при игре в карты. Одевался он всегда с преувеличенной роскошью, на руке — обязательный искусственный или настоящий бриллиант.

На улице Нотр-Дам-де-Лорет он открыл частное сыскное агентство, где совмещал должность хозяина и служащего. Единственным его помощником была неопределенного возраста секретарша и одновременно любовница, с которой он проводил вечера в кабаре.

Когда Мегрэ сообщили о его присутствии на улице Тюренн, комиссар поначалу решил, что экс-инспектор пытается выудить кой-какие сведения, с тем чтобы продать их затем журналистам.

Позже стало известно, что его нанял Филипп Лиотард.

И вот он впервые попался на их пути и еще смел ворчать!

— Я жду.

— Что же вы ждете?

— Когда ты отсюда уберешься.

— К сожалению, я еще не закончил здесь свое дело.

— Как знаешь.

Мегрэ сделал вид, что направляется к выходу.

— Что вы собираетесь делать?

— Позвать одного из моих людей и приставить для круглосуточной слежки за тобой. Это мое право.

— Не стоит ссориться, господин Мегрэ!

С видом пай-мальчика он направился к лестнице, по пути подмигнув Фернанде.

— Он часто приходит? — спросил Мегрэ.

— Это второй раз.

— Советую вам не слишком ему доверять.

— Я знаю. Мне знакомы подобные типы.

Не шевельнулись ли в ней смутные воспоминания тех времен, когда она зависела от людей из полиции нравов?

— Как Стювель?

— Нормально. Читает все дни напролет. Он верит, что его оправдают.

— А вы?

Действительно ли он уловил сомнение в ее глазах?

— Я тоже.

Однако в голосе чувствовались нотки тоски.

— Какие книги вы ему носите сейчас?

— Он собирается прочесть всего Марселя Пруста.

— А вы его читали?

— Да.

— Вы будете не правы, если подумаете, что я вижу в вас врага. Вы знаете ситуацию так же хорошо, как и я. Я хочу многое понять. Пока что я ничего не понимаю. А вы?

— Я уверена, что Франц не совершал никакого преступления.

— Вы любите его?

— Это слово ничего не говорит. Нужно другое, более точное слово, чтобы это выразить, но его не существует.

Он поднялся в мастерскую, где на длинном столе прямо перед окном были разложены инструменты переплетчика. Позади в полутени стояли прессы. Проникавшие в помещение лучи освещали среди начатых работ книги, ожидавшие своей очереди.

— У него ведь были постоянные привычки, не так ли? Я был бы очень рад, если бы вы как можно точнее описали мне распорядок его дня.

— Меня уже спрашивали об этом.

— Кто?

— Месье Лиотард.

— Не приходила ли вам в голову мысль, что интересы месье Лиотарда не совпадают с вашими? Еще три недели назад безвестный, он теперь ищет малейшую возможность поднять как можно больше шума вокруг своего имени. Его мало волнует, виновен ваш муж или нет.

— Извините. Если он докажет его невиновность, это создаст ему хорошую рекламу и его репутация утвердится.

— А если муж добьется своей свободы, но неопровержимо его невиновность доказана не будет? Чем больше Стювель будет казаться виновным, тем больше будет и слава адвоката. Понимаете, о чем я?

— Франц во всяком случае понимает.

— Он вам сказал об этом?

— Да.

— Он не любит Лиотарда? Зачем же он его выбрал?

— Он его не выбирал. Тот сам…

— Минуточку. Вы только что сказали очень важную вещь.

— Я знаю.

— Вы сделали это сознательно?

— Возможно. Я так устала от этого шума вокруг нас. И потом, не думаю, что Францу повредит то, что я сказала.

— Когда 21 февраля сюда пришел с обыском бригадир Люка, ушел он не один. Он захватил с собой вашего мужа.

— И вы допрашивали его всю ночь, — сказала она с укоризной.

— Это моя работа. В тот момент у Стювеля еще не было адвоката, так как он не знал, что в отношении его будет возбуждено уголовное дело. И с тех пор он под стражей. Сюда он не возвращался иначе как в компании инспекторов, да и то ненадолго. Однако, когда я предложил выбрать адвоката, он без колебаний назвал имя месье Лиотарда.

— Я понимаю, что вы хотите сказать.

— Стало быть, адвокат видел Стювеля здесь до бригадира Люка?

— Да.

— Следовательно, он был 21-го после полудня между визитами Лапуанта и бригадира?

— Да.

— Вы участвовали в разговоре?

— Нет, я внизу занималась уборкой, ведь меня не было три дня.

— Вы не знаете, о чем они говорили? Они раньше не были знакомы?

— Нет.

— Может быть, ваш муж позвонил ему и попросил его прийти?

— Я в этом не очень-то уверена.

* * *

Уличные мальчишки приклеились носами к витрине, и Мегрэ предложил:

— Вы не возражаете, если мы спустимся?

Они прошли через кухню и вошли в маленькую комнату без окон. Она была кокетливо обставлена, очень интимная. По всем стенам стояли заполненные книгами стеллажи. Посередине — стол, за которым ели, а в углу еще один, служивший секретером.

— Вы спрашивали о распорядке дня моего мужа. Каждый день, и зимой, и летом, он вставал в шесть часов утра. Зимой он первым делом отправлялся загружать калорифер.

— Почему он не разжег его 21-го?

— Было не очень холодно. После нескольких дней заморозков потеплело, да мы с ним и не мерзляки. На кухне у меня есть газовая горелка, ее тепла вполне достаточно. В мастерской у Франца есть такая же. Он использует ее для разогревания клея и своих приспособлений.

Прежде чем заняться утренним туалетом, он шел в булочную за рогаликами, а я тем временем готовила кофе, и мы с ним завтракали. Потом он поднимался к себе и сразу же принимался за работу. Убравшись, я около девяти часов выходила, чтобы сделать покупки.

— Он никогда не выходил, чтобы возвратить сделанную работу?

— Редко. Обычно ему приносили работу и забирали. Когда же ему приходилось относить самому, я шла вместе с ним. Ведь это были почти единственные наши прогулки. Завтракали мы в половине первого.

— И он сразу возвращался к работе? — Почти всегда, только выкурит сигарету на пороге. За работой он не курил. И так до семи часов, иногда до полвосьмого. Я никогда не знала, когда мы будем есть, поскольку он по ходу дела решал: прервать свою работу или нет. Потом он закрывал ставни, мыл руки, и после обеда мы читали в этой комнате до десяти или одиннадцати часов. Кроме вечеров по средам, когда ходили в кинотеатр.

— Он не выпивал?

— Стаканчик спирта, каждый раз после обеда. Совсем маленький стаканчик, и это удовольствие он растягивал на целый час, потому что лишь пригубливал.

— А в воскресенье? Вы ездили за город?

— Никогда. Сельская местность повергала его в ужас. По утрам долго нежились в постели. Потом муж занимался разными делами. Эти стеллажи — его работа, как и почти все, что у нас есть. После полудня мы шли прогуляться на бульвар Франс-Буржуа, на остров Сент-Луи и частенько обедали в ресторанчике у Понт-Неф.

— Он скуп?

Она покраснела и ответила вопросом на вопрос, как часто поступают женщины, когда они в растерянности:

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Ведь уже двадцать лет он работает вот так, правда?

— Он работает всю свою жизнь. Его мать была очень бедной. У него тяжелое детство.

— Однако сейчас он самый высокооплачиваемый переплетчик в Париже и часто отказывается от заказов, которые его не устраивают.

— Это действительно так.

— С учетом того, что он зарабатывает, у вас могла — бы быть иная жизнь — комфортабельная современная квартира и даже машина. А сего слов, у него никогда не было больше одного костюма. Да и ваш гардероб не кажется слишком изысканным.

— Я ни в чем не нуждаюсь. Питаемся хорошо.

— Но ведь вы тратите на жизнь не более трети того, что он зарабатывает?

— Я никогда не вмешиваюсь в денежные вопросы.

— Большинство людей работает с определенной целью. Одни ради домика в деревне, другие мечтают поскорее уйти на пенсию, третьи посвятили свою жизнь детям. У него не было детей?

— К сожалению, я не могу их иметь.

— А до вас?

— Нет. И вообще неизвестно, были ли у него женщины. Он довольствуется своей работой.

— Как же он распоряжается своими деньгами?

— Не знаю. Без сомнения он их вкладывает.

Случайно был найден счет на имя Стювеля в банке Агентства «О» Всеобщего Товарищества, расположенного на улице Сент-Антуан. Почти каждую неделю он делал небольшие вклады, соответствующие полученным с клиентов гонорарам.

— Он трудился исключительно ради удовольствия, которое ему доставляла работа. Ведь он фламандец. Я начинаю понимать, что это значит. Он мог часами возиться с каким-нибудь переплетом, только чтобы получить радость от сотворения прекрасной вещи.

Она говорила о муже то в прошедшем времени, словно ворота тюрьмы Санте уже навсегда отделили его от внешнего мира, то как о человеке, который должен вот-вот вернуться.

— У него остались связи с его семьей?

— Он никогда не знал отца. Воспитывал его дядя, который, к счастью, еще маленьким определил Франца в благотворительное учебное заведение, именно там он и обучился своему ремеслу. Условия воспитания были суровые, и он не любит распространяться об этом.

— Что вы собираетесь приготовить ему на завтрак?

— Рагу из ягненка. Он любит поесть. Вижу, вы хотите спросить, к чему еще, кроме работы, у него была страсть? Возможно, это еда. И хотя он сидел целыми днями без свежего воздуха и физических нагрузок, я не встречала человека, у которого такой же аппетит.

— Были ли у него друзья до знакомства с вами?

— Не думаю, он мне никогда о них не рассказывал.

— Он обосновался здесь до вас?

— Да. Сам управлялся по хозяйству. Лишь раз в неделю мадам Салазар делала основательную уборку. И видимо, потому, что надобность в ней отпала, она невзлюбила меня.

— Соседи знают?

— Чем я занималась прежде? Нет. То есть я хочу сказать, до ареста Франца не знали. Это репортеры все разболтали.

— К вам стали хуже относиться?

— Конечно. Но Франц был настолько любим всеми, что сейчас у них появилось какое-то сочувствие к нам.

И правда, так оно и было. Если бы провести опрос на улице «за» и «против», то голосов «за» было бы значительно больше. Но жители квартала, и не только активные читатели газет, совсем не хотели, чтобы развязка наступила слишком быстро. Чем дольше сохранялись тайны, чем ожесточенней велась борьба между уголовной полицией и Филиппом Лиотардом, тем интересней жить.

— Что хотел от вас Альфонси?

— Он не успел сказать. Он только пришел, и тут вошли вы. Мне не нравится его манера входить сюда, как в публичный дом, не сняв шляпу, и обращаться ко мне на ты. Если бы Франц был здесь, он давно бы вышвырнул его за дверь.

— Он ревнив?

— Он не любит фамильярностей.

— А вас он любит?

— Думаю, что да.

— Почему?

— Я не знаю. Наверное, потому что я люблю его.

Он не усмехнулся. И шляпу, в отличие от Альфонси, он снял. Он не смотрел волком и не хитрил. Он просто честно пытался понять.

— Вы, конечно, не знаете, кто мог быть настроен против мужа?

— Конечно, нет. Я не могу ничего такого сказать.

— Нет ни одного свидетеля, что в этом подвале было совершено убийство. Однако эксперты утверждают это, а у меня нет доказательств, чтобы их опровергнуть.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, но Франц невиновен.

Вздохнув, Мегрэ поднялся. Он был уверен: она не предложит ему выпить, как обычно делают другие, думая, что именно так они должны поступать в подобных обстоятельствах.

— Я попытаюсь начать с нуля, — признался он. — Направляясь сюда, я намеревался обследовать все заново, сантиметр за сантиметром.

— Разве этого уже не сделали? Прошлый раз тут все перевернули вверх дном!

— Я не осмелился. Наверное, я еще вернусь. Возможно, у меня появятся к вам новые вопросы.

— Учтите: во время свиданий я все рассказываю Францу.

— Да, разумеется.

Он ступил на узкую лестницу, она последовала за ним. В мастерской было почти темно. Открыв дверь, они сразу же заметили стоявшего на углу Альфонси.

— Вы собираетесь его принять?

— Сама не знаю. Я так устала.

— Хотите, я прикажу ему оставить вас в покое?

— Хотя бы на сегодняшний вечер!

— До свидания.

Она тоже попрощалась, а он, тяжело ступая, направился к бывшему инспектору нравов. Приблизившись к нему, он заметил, что двое молодых репортеров разглядывали их сквозь витрину «Вогезского табака».

— Смойся отсюда!

— Почему?

— Просто так. Потому что у нее нет ни малейшего желания, чтобы ты беспокоил ее сегодня. Понял?

— Почему вы злитесь на меня?

— Просто мне не нравится твоя физиономия. И, повернувшись к нему спиной, он, сообразно сложившейся традиции, вошел в «Гран-Тюренн» пропустить стакан пива.