Когда Шона сказала Малаку о своей любви, он оказал ей огромную любезность и проигнорировал ее слова. Он решил, что она сказала это под действием страсти. Их соитие, размышлял он, очевидно, лишило ее здравомыслия. Как-никак все это внове для нее. Поэтому он воспринял ее признание как комплимент, не больше.

Ведь она наверняка не осознавала, что говорит, убеждал себя Малак. А если и осознавала, то сейчас она наверняка в смятении от того, что эти слова слетели с ее губ.

Однако в последующие дни выяснилось, что Шона не была ни в каком смятении и не сожалела о сказанном. Как раз напротив, она словно в одно мгновение приняла свою роль королевы и, готовясь занять место рядом с ним, становилась все более… беспечной.

Другое слово трудно было найти.

А слово «люблю» она стала произносить с пугающей регулярностью. И каждый раз, когда она его произносила – выкрикивала во время соития, шептала, когда укладывалась к нему под бок, – у Малака возникало ощущение, будто его ударили тяжелым молотом. Но он заставлял себя сохранять спокойствие. Делать вид, будто ничего не происходит. Он надеялся, что такое поведение отобьет у Шоны желание произносить это отравленное слово.

К тому же все мысли Малака были заняты подготовкой к свадьбе, подобающей его новому статусу. Церемония должна была дать возможность народу отпраздновать все перемены в королевстве.

Малак собирался пригласить на свадьбу своего единоутробного брата Адира, который стал вождем одного племени в пустыне и, что главное, был женат на бывшей невесте Зуфара. Еще он, естественно, собирался пригласить своего брата Зуфара, который отрекся от трона Халии, чтобы править вместе со своей молодой женой в далекой Румаде. Еще он собирался пригласить свою сестру Галилу и ее мужа, короля Карима Зирийского, который приходился сыном человеку, которого все эти годы любила мать Малака. От всего этого у королевских дипломатов голова уже шла кругом.

Всем этим людям предстояло не только принять участие в праздновании свадьбы Малака, но и показать: правящая семья Халии, хотя и пошатнувшаяся после всего, что последовало за смертью королевы Намани, все равно остается сплоченной и с гордостью несет свое бремя.

Малак уверял себя, что проблемы семьи и ее старые тайны – это единственное, что гложет его. Что всегда, когда он пытается сосредоточиться на своих обязанностях, в его голове звучат голоса родственников и предков.

На самом же деле ему не давала покоя Шона. То, что она повторяла и повторяла «люблю». Кажется, ее совсем не заботило то, что он никак не реагирует на это слово. И даже не считает нужным ответить на это. Несмотря ни на что, она сладко засыпала рядом с ним и спала глубоким и здоровым сном. Малак же мучился бессонницей, глядя в никуда, а в голове у него все крутились и крутились ее признания.

Оставляя отметины в его душе.

Однажды Малак оказался в старом семейном крыле дворца. Он шел на совещание с финансовыми советниками и ошибся поворотом.

Крыло практически пустовало. Его матери уже не было на свете. Брат и сестра обзавелись семьями и уехали. Сам он перебрался в апартаменты, традиционно предназначенные для правящего монарха. Сейчас, насколько было известно Малаку, единственным обитателем крыла был отец. Его бедный, одинокий, сломленный отец, которого сын всегда считал жертвой любви. Даже тогда, когда Тарик правил, а Намани была жива, и они оба продолжали изображать счастье на обломках брака.

Малак нашел отца там, где раньше была игровая комната, а сейчас располагалась библиотека. Как и в детстве Малака, Тарик сидел в кресле, на коленях у него лежала книга, а его взгляд был устремлен в окно. Будучи ребенком, Малак воображал, будто отец погружен в размышления о тяготах управления королевством, о будущем, о своем королевском предназначении. Он воображал, что, глядя в окно, отец видит результаты своей деятельности и свою власть. Малак знал, что эти два аспекта никогда не будут иметь к нему отношения, и они пленяли его своей загадочностью.

Теперь же он понимал: тогда старик, скорее всего, переживал из-за неверности жены, которая никогда его не любила. И вот сейчас, когда результат деятельности и власть стали неотъемлемыми атрибутами его жизни, он сам только и думает, что о женщине, на которой собирается жениться. Он отлично знает, куда может привести любовь, о которой она твердит.

«Сюда, – мрачно подумал Малак. – Она ведет сюда».

В это старое кресло. В комнату, наполненную воспоминаниями, призраками и печальными «если бы».

Если бы у отца был другой склад характера. Если бы мать была достойна преданной любви отца. Если бы родители меньше думали о себе и о перипетиях личной жизни и больше о детях.

Сейчас у него есть Майлз, думал Малак. Едва ли он занят меньше, чем когда-то был отец, тем более что на трон он, в отличие от отца, взошел в смутное время. Но он все равно ухитряется каждый день хоть пару часов проводить с сыном.

Когда-то, когда Малак был свободен и беззаботен, он сочувствовал Тарику, но теперь сочувствия у него поубавилось.

– Так ты войдешь в комнату? Или будешь вечно стоять в дверях? – тихо спросил отец.

Его взгляд так и остался прикован к окну, за которым простиралась бескрайняя пустыня.

Были времена, когда Малак восхищался способностью отца чувствовать его присутствие. Он верил, что отец сродни богу и умеет видеть сквозь стены.

Он улыбнулся своему воспоминанию.

– Ты читаешь, а я не хотел мешать тебе. – Он прошел в комнату.

– Мои помощники сказали мне, что ты наконец-то женишься. – Отец закрыл книгу и перевел взгляд на Малака. – Что у тебя были определенные сомнения, но теперь, как мне сказали, все уладилось.

Забавно, подумал Малак, он теперь король, а его отец никто, только родственник, но все равно он тушуется, как провинившийся подросток, когда Тарик смотрит на него. Возможно, это объясняется тем, что этот человек – все еще его отец. А может, дело в том, что Тарик редко проявлял интерес к своему сыну, а когда проявлял, это всегда казалось ему торжественным событием.

– Женитьба была неизбежна, – сказал Малак. – Но в жизни Шоны это крутой поворот. Она никогда раньше не общалась с представителями королевской крови. Так что неудивительно, что ей нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли.

Может, он дает ей слишком много времени, подумал Малак. Может, в этом вся проблема. Может, поэтому-то она и повторяет… эти безумные слова.

– Похоже, она практичная девочка, – сказал отец. – Такая, как тебе нужна, мне кажется.

Все в душе Малака воспротивилось такой характеристике Шоны. Ведь она совсем не такая. И вообще, почему это отец вообразил, будто Малаку нужна практичная жена. Ведь он, Малак, никогда не отказывался от королевства ради любви к женщине, которая едва сдерживала свое презрение к мужу.

Правда, всего этого он вслух не сказал.

– У тебя была своя королева, – сказал Малак и только потом сообразил, что затронул больную тему. – Можешь что-нибудь посоветовать?

– Как заботиться и кормить рядовую королеву Халии? – рассмеялся отец, и его смех эхом разнесся от стен.

Малак вдруг понял, что давно не слышал, как смеется отец. И на него снова накатилась грусть. Скорбь по человеку, который никогда не существовал. И не будет существовать.

– Думаю, – продолжил отец, – ты не нуждаешься в лекции о моих неудачах на этом поприще. А неудач моих – легион. И все они публичные, к моему позору.

Вероятно, Малак пришел сюда именно для этого – чтобы наконец-то состоялся этот разговор, который он никогда бы не решился завести с отцом. Чтобы изгнать последние неясности, прежде чем Малак сделает окончательный шаг, который сделает его похожим на отца.

Во многих аспектах, кроме одного, напомнил себе Малак.

– Ты любил ее, – сказал он, стараясь, чтобы его голос не прозвучал осуждающе.

Отец отважно встретил его взгляд.

– Любил. И продолжаю любить.

– Как же так? – Малак покачал головой. – Ты же знал, что?..

Закончить предложение он не смог. Он не считал нужным эвфемистически называть поступок Намани «неблагоразумием», а назвать его прямым текстом у него духу не хватало, несмотря на то что он никогда не понимал свою мать и не желал общаться с женщиной, которая не скрывала своей ненависти к нему. А ненавидела она его потому, что он не смог заменить ей Адира, ребенка, которого ей пришлось отдать, прежде чем она забеременела Малаком.

– Любовь не меняется, когда ее проверяют на прочность, – проговорил отец медленно, как будто ему было больно говорить об этом. – Хотя она и может стать… более сложной.

– Но ведь предательство делает любовь невозможной. Нельзя продолжать любить, когда знаешь о предательстве.

– Малак, я последний, у кого тебе следует спрашивать совета о семейной жизни, – помолчав, продолжил отец. – Но я все же кое-что тебе скажу. Жизнь полна сожалений, и, думаю, таких же сожалений полна королевская власть. Такова природа власти. Возможно, когда-нибудь ты будешь сожалеть о своих политических решениях, а вот о любви ты не будешь сожалеть никогда. Что бы ни случилось.

Они заговорили на другие темы, в частности, о свадьбе, которую в скором времени будет праздновать все королевство. И о духе доброжелательности, который принесет с собой свадьба. Однако когда Малак ушел от отца, он думал только о том, что тот сказал о любви.

Он не понимал, почему нельзя отгородиться от любви. Ведь он и так всю жизнь прожил без нее. И прожил счастливо. А жизнь его отца погубила именно эта самая любовь. Любовь к женщине. Она превратила достойного правителя государства в человека, одержимого своей беспечной, эгоистичной женой. Отец поставил ее выше заботы о подданных и благополучия собственных детей. Именно любовь к другому мужчине, не к мужу, дала матери Малака ребенка, которого ей пришлось отдать, и из-за этого она не смогла полюбить детей, которые жили рядом с ней. Именно любовь заставила его брата отречься от престола и ввергнуть королевство в хаос.

Из-за любви Халия оказалась с Малаком во главе государства, хотя народ заслуживал более вдумчивого правителя. А трон заслуживал более достойного короля, а не изнеженного плейбоя, который все свое время проводил в обществе готовых ложиться под него баб.

Малак не желал иметь ничего общего с любовью. Он хотел хладнокровно, твердой рукой править в своем государстве. Он понимал, что нельзя допустить, чтобы эмоции снова погубили королевство.

Малак шел по дворцу, все ускоряя шаг и не обращая внимания на слуг и придворных, которые расступались при его приближении. Не остановился он и когда оказался в покоях Шоны. Толкнув дверь в комнату Майлза, он увидел, что Шона играет с сыном на балконе.

Малак замер на пороге, наблюдая за ними. Его сердце бешено стучало.

Возможно, отец и не сожалеет о том, что он сделал ради любви, а вот Малак сожалеет о поступках отца. Потому что теперь он вынужден расхлебывать последствия выбора отца. Выбора отца, матери и брата.

У любви есть последствия. Любовь губительна. Как может отец не видеть всего этого после случившегося?

И как может он, Малак, видеть в любви что-то еще?

Шона будет его королевой. Они оба будут любить Майлза той любовью, которую заслуживает любой ребенок. Они уже его любят.

А вот всей той чепухе про любовь, с которой носится Шона, нужно положить конец. Потому что он знает, к чему все это может привести. Пусть у них будет то, что уже есть. Секс. Веселье. Майлз и другие дети. Пусть у них будет здоровое партнерство, а не та пытка, в которую любовь превратила жизнь родителей. Не нужна ему никакая любовь. У него есть королевство, чтобы править, а значит, ему нужна стабильность.

Малак так глубоко погрузился в размышления, что не заметил, как Шона поднялась на ноги и подошла к нему. Он в очередной раз восхитился ее красотой. Она была прекрасна, особенно когда смотрела на него с легкой тревогой, и Малака тянула к ней непреодолимая сила. Он как мог сопротивлялся этому притяжению, но уже понимал, что опоздал. Что он такой же глупец, как брат и отец.

Правда, в отличие от них, он не обязан подчиняться своим чувствам. Не обязан губить себя и свое королевство из-за притяжения женщины.

И не будет, черт побери!

– Что-то случилось? – спросила Шона.

– Ничего не случилось, – мрачно буркнул Малак.

Он дернул головой, молчаливым жестом приказывая Шоне следовать за ним и оставить Майлза на попечении нянек. К его радости, Шона не стала спорить и пошла за ним.

– Как я говорил, нам предстоит праздновать свадьбу. Торжества будут пышными, как и подобает правителю этих земель.

– Прямо-таки средневековье.

– Это целесообразно, – заявил Малак. – Послушай, Шона… – Он замолчал и остановился. Гостиная, полная вышитых подушек и низеньких столиков, мешала ему думать о чем-то другом, кроме как об обнаженной Шоне, возлежащей на этих подушках. – Я запрещаю тебе впредь говорить со мной про любовь. Я считаю это оскорбительным.

Шона удивленно захлопала глазами. Затем рассмеялась, как будто он сказал что-то смешное.

– Что? Ты считаешь это оскорбительным?

– Это приказ. – Малак попятился, когда Шона потянулась к нему. Плевать, что она расстроилась, сказал он себе. Уж лучше так. – Много лет назад существовал обычай запирать королеву в дальней крепости. Так исключали вероятность того, что ее могут использовать против государства. Не вынуждай меня к подобным мерам. Если ты не подчинишься, мне придется так поступить.

– Ты хочешь… запереть меня? – ошеломленно проговорила Шона. Она задыхалась, как будто ее ударили в солнечное сплетение. Малак ненавидел себя за это. – В крепости? – Она помотала головой. – Малак, я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Все зависит от тебя, – сказал он жестко и мрачно. – Я даю тебе волю решить, что будет дальше. С моей стороны это проявление доброжелательности. Так или иначе, ты станешь моей королевой, но я не потерплю болтовни о любви. Здесь ей не место.

Когда Малак произносил все это, в его голове звучал голос Шоны, ласковый и нежный. Да и сама она представала перед его мысленным взором улыбающейся, радостной, отважно бросающейся в огонь страсти.

– Но почему? – спросила Шона. Малак не смог разобрать выражение ее лица. – Это ты таким способом говоришь, что я забыла, где мое место?

– Твое место рядом со мной, – сказал он как можно холоднее. – Я тебе это уже говорил. Но это не означает, что нам надо делать вид, будто нас связывает что-то романтическое, как в сказке. Ничего этого нет. И не было.

Шона смотрела на него так, словно он говорил на иностранном языке.

– Думаю, ты отлично знаешь, что все эти сказки редко начинаются с попойки в барах.

Малак увидел, как Шона резко втянула в себя воздух. Он отлично понимал, что причиняет ей боль. Но оставался непреклонным.

– Я хочу убедиться, что правильно понимаю тебя, – после долгой паузы проговорила Шона. – Я достаточно хороша, чтобы выставлять меня, разодетую во всякие наряды, на всеобщее обозрение. Я вполне хороша, чтобы голой кувыркаться в твоей постели. Но если у меня возникают какие-то чувства в связи со всем этим и если, что еще хуже, я высказываю их вслух, я сразу становлюсь неуместной. Так?

У Малака сжалось сердце от этих слов. Ему показалось, что легкое дрожание ее губ отдалось острой мукой в его душе.

– Не вынуждай меня сожалеть о том, что я вместе с тобой ступил на путь удовольствий, – мрачно произнес он. – Что я предпочел мед, а не уксус, когда, по идее, просто мог забрать то, что хотел. Между прочим, и ты этого желала.

– Не знаю, зачем ты строишь из себя такого монстра. Ведь ты не такой.

В этом-то и была проблема. Малак чувствовал себя самым настоящим чудовищем и винил в этом Шону. Она соблазнила его и вынудила проявить свои худшие стороны. В ней слишком много искушения. Она погубит его.

Уже погубила.

– Ты не знаешь, кто я и на что я способен, – сказал он. – Не вынуждай меня демонстрировать все это.

Однако Шона отличалась от всех знакомых ему женщин. Она не дрогнула. Она не рассыпалась в благодарностях и не пала перед ним ниц в благоговейном восторге.

Она смотрела на него, гордо вскинув голову. И было видно, что она готова противостоять ему.

Малак понял, что погиб окончательно.

– Ну что ж, демонстрируй, – с вызовом заявила она. – Скажи мне, что не хочешь меня. Скажи в лицо.

Малак даже не колебался. Он знал: стоит ему на мгновение проявить нерешительность, он уже никогда не произнесет жестокие слова. И что потом будет с ним? И с его королевством?

– Мне был нужен Майлз, – сказал он. Это был намеренный и сокрушительный удар, и даже удивительно, что он не сбил Шону с ног. – А вот ты, Шона, мне была не нужна. Зачем ты мне? Ты для меня не больше, чем средство.

С этими словами Малак развернулся и быстро пошел прочь, опасаясь проявить слабость – показать, что он истинный сын своего отца, несмотря ни на что, – и забрать все сказанное обратно. А Шона ошеломленно смотрела ему вслед.