Я остановился у входной двери с ключом в руке. Потом бесшумно подошел к соседней, что всегда отперта, встал и прислушался. Орфамэй уже могла ждать меня там с блестящими за стеклами раскосых очков глазами, с маленьким, жаждущим поцелуев влажным ртом. Вместо нежностей ей придется услышать суровую весть. Вскоре после этого она уйдет, и я никогда больше ее не увижу.

Изнутри не слышалось ни звука. Я вернулся назад, отпер дверь, взял почту и, войдя, бросил ее на стол. Ничто в ней не могло улучшить моего настроения. Потом я пошел открывать щеколду двери в другую комнату и, помедлив, отодвинул ее и заглянул в пустое помещение. Пустота. У моих ног лежал подсунутый под дверь сложенный листок бумаги. Я поднял его и развернул.

«Пожалуйста, позвоните мне домой. Дело очень срочное. Необходимо встретиться». И подпись "Д".

Набрав номер Шато-Берси, я попросил мисс Гонсалес. Можно узнать, кто ей звонит? Минуточку, мистер Марлоу. Дзинь-дзинь. Дзинь-дзинь.

— Алло?

— Сегодня у вас очень сильный акцент.

— А, это ты, амиго. Я очень долго ждала в твоей маленькой смешной конторе. Можешь приехать сюда, поговорить со мной?

— Исключено. Жду звонка.

— Ну а я могу приехать к тебе?

— А в чем, собственно, дело?

— Не могу сказать по телефону, амиго.

— Приезжайте.

Я сидел, дожидаясь звонка. Телефон не звонил. Я поглядел в окно. На бульваре кишела толпа, вентиляция соседней кофейни источала запах кофе.

Время шло, я сидел, сгорбясь и подперев рукой голову. На горчично-желтой штукатурке стены мне смутно виделась фигура умирающего человека с короткой пешней в руке, ощущалось ее острие между лопатками. Поразительно, что может сотворить Голливуд с разной шушерой. Заурядная девица, которой бы гладить рубашки водителю грузовика, превращалась в блестящую очаровательную красавицу, мальчишка-переросток, которому на роду написано таскаться на работу с жестяной коробкой для завтрака, становится полубогом со сверкающими глазами и неотразимой улыбкой. Техасская официантка с образованностью юмористических персонажей, подающая еду в автомобили, преображается в международную куртизанку,сменившуюшесть мужей-миллионеров и в конце концов до того пресыщенную и развращенную, что пределом ее мечтаний становится соблазнение грузчика мебели в пропотевшей майке. Голливуд даже может незримыми щупальцами ухватить захолустную никчемность вроде Оррина Квеста и за несколько месяцев превратить его в бандита, доведя незатейливую зловредность подросткового характера до классического садизма маньяка-убийцы.

На дорогу у мисс Гонсалес ушло чуть больше десяти минут. Я услышал, как открылась и закрылась дверь, вышел в приемную и увидел эту Всеамериканскую Гардению. Восхищенно уставился на нее. Глаза же Долорес были глубокими, темными и суровыми.

Она была в черном, как и накануне вечером, но на сей раз в сшитом на заказ костюме, щегольски заломленной широкополой черной соломенной шляпе; воротник белой шелковой блузки был отогнут поверх воротника жакета, шея была смуглой и мягкой, а губы красными, как новенькая пожарная машина.

— Я долго ждала, — сказала Долорес. — И не обедала.

— А я обедал, — сказал я. — Цианидом. Очень плотно. Синева только что прошла.

— Мне сейчас не до смеха, амиго.

— Вам и не нужно смешить меня. Я смешу себя сам. Совершенно бескорыстное деяние. А потом катаюсь от смеха. Прошу.

Мы вошли в мой частный мыслительный салон и сели.

— Вы всегда носите черное? — спросил я.

— Ну да. Оно действует очень возбуждающе, когда я раздеваюсь.

— Вам необходимо говорить, как шлюха?

— Ты плохо знаешь шлюх, амиго. Они в высшей степени респектабельны.

Кроме самых дешевых, конечно.

— Угу, — сказал я. — Спасибо, что просветили. Что это за срочное дело, о котором нам надо поговорить? Улечься с вами в постель — дело не срочное.

Это можно устроить в любой день.

— Ты в дурном настроении.

— Да, в дурном.

Долорес вынула из сумочки длинную коричневую сигарету и осторожно вставила в золотые щипчики. Подождала, чтобы я поднес ей огонь. Не дождалась и прикурила сама от золотой зажигалки.

Держа щипчики рукой в черной перчатке с раструбом, она глядела на меня бездонными черными глазами, в которых уже не было смеха.

— Ты бы хотел улечься со мной в постель?

— Как и любой мужчина. Но давайте пока не будем касаться секса.

— Я не провожу резкой границы между делом и сексом, — спокойно сказала она. — И не пытайся меня унизить. Секс — это сеть, в которую я ловлю дураков. Кое-кто из них полезен и щедр. Иногда кое-кто бывает опасен.

И приняла задумчивый вид.

— Если вы хотите выяснить, — сказал я, — известно ли мне, что представляет собой определенный человек — то да, известно.

— Ты сможешь это доказать?

— Вряд ли. Полицейские не смогли.

— Полицейские, — с презрением проговорила Долорес, — не всегда говорят все, что знают. Не всегда доказывают все, что могут доказать. Ты, наверное, знаешь, что в феврале он десять дней просидел за решеткой.

— Да.

— Тебе не кажется странным, что он не освободился под залог?

— Я не знаю, на каком основании его держали в камере. Если как важного свидетеля...

— А ты не думаешь, что он бы мог изменить это самое основание на допускающее освобождение под залог — если бы захотел?

— Как-то не думал об этом, — солгал я. — Мы с ним не знакомы.

— Ты ни разу не разговаривал с ним? — небрежно, даже слишком небрежно, спросила Долорес.

Я не ответил.

Она коротко хохотнула.

— Совсем недавно, амиго. Возле дома, где живет Мэвис Уэлд. Я сидела в машине на другой стороне улицы.

— Я там случайно с кем-то столкнулся. Это он?

— Не пытайся обмануть меня.

— Что ж, ладно. Мисс Уэлд была со мной очень несдержанной. Я ушел злющим. И тут навстречу мне попался этот красавчик с ее ключом в руке. Я вырвал у него этот ключ и швырнул за кусты. Потом извинился, поднял ключ и вернул ему. Мне показалось, что он славный парень.

— Оч-чень славный, — протянула Долорес. — Он был и моим любовником.

Я хмыкнул.

— Как ни странно, мисс Гонсалес, ваша любовная жизнь меня мало интересует. Полагаю, в ней участвовало немало людей — от Стейна до Стилгрейва.

— Стейна? — негромко переспросила Долорес. — Кто такой Стейн?

— Бандит из Кливленда, которого в феврале застрелили перед вашим домом.

Он снимал там квартиру. Думаю, вы могли его знать.

Она издала серебряный смешок.

— Амиго, есть мужчины, которых я не знаю. Даже в Шато-Берси.

— Газеты писали, что он был убит в двух кварталах оттуда, — сказал я. — Меня бы больше устроило, если б это произошло прямо перед вашим домом. А вы смотрели из окна и все видели. Видели, как убийца дал деру, прямо под уличным фонарем оглянулся, свет упал на его лицо, и это оказался не кто иной, как старина Стилгрейв. Вы узнали его по накладному носу и высокой шляпе с сидящими на ней голубями.

Долорес не засмеялась.

— Тебя больше бы устроило такое положение дел, — промурлыкала она.

— Так мы загребли бы больше денег.

— Но Стилгрейв сидел в тюрьме, — улыбнулась Долорес. — А даже если бы и не сидел. Даже если бы, например, я оказалась в близких отношениях с неким доктором Чалмерсом, бывшим врачом окружной тюрьмы, который в одну из интимных минут сказал бы мне, что выдал Стилгрейву пропуск на посещение зубного врача — под конвоем, разумеется, — и как раз в тот самый день, когда произошло убийство. Пусть даже все это окажется правдой, разве лучшим способом использования этих сведений будет шантаж Стилгрейва?

— Не хочу хвастаться, — сказал я, — но я не боюсь Стилгрейва и даже дюжины таких, как он.

— Ну а я боюсь, амиго. В этой стране быть свидетелем убийства небезопасно. Нет, шантажировать Стилгрейва мы не станем. И будем помалкивать об убийстве мистера Стейна, которого я могла и не знать.

Достаточно того, что Мэвис Уэлд — близкая подружка известного гангстера и появляется с ним на людях.

— Надо еще доказать, что он известный гангстер, — возразил я.

— Разве мы этого не можем?

— Каким образом?

Долорес разочарованно скривила губы.

— Но я была уверена, что именно этим ты и занимался последние два дня.

— Почему?

— У меня есть свои причины.

— Не представляю, какие.

Она бросила окурок коричневой сигареты в пепельницу. Я подался вперед и загасил его тупым концом карандаша. Долорес легонько коснулась моей руки пальцем в перчатке. Улыбка ее была очень соблазнительной. Она откинулась назад и забросила ногу на ногу, в глазах заплясали огоньки. С последнего заигрывания со мной, по ее меркам, прошло очень долгое время.

— Любовь — как скучно это звучит, — задумчиво сказала она. — Поражаюсь, что язык, столь изысканный в любовных стихах, может назвать ее таким слабым словом. В нем нет жизни, нет звучности. Оно ассоциируется у меня с маленькими девочками в платьицах с оборками, с розовыми улыбочками, робкими голосками и, очевидно, очень грязным бельем.

Я промолчал. Долорес снова перешла на деловой тон.

— Мэвис будет получать теперь семьдесят пять тысяч за фильм и в конце концов дойдет до ста пятидесяти. Она пошла вверх, и ничто ее не остановит.

Разве что серьезный скандал.

— В таком случае, кому-то надо объяснить ей, кто такой Стилгрейв, — сказал я. — Почему бы не вам? И кстати, если мы будем располагать неопровержимыми данными, то как поведет себя Стилгрейв, видя, что мы подбираемся к мисс Уэлд?

— А разве ему нужно знать? Не думаю, что она расскажет ему об этом.

Собственно, я полагаю, что Мэвис порвет с ним напрочь. Но для нас это не будет иметь значения — если мы добудем доказательства. И если она будет знать, что они у нас есть.

Долорес рукой в черной перчатке с раструбом потянулась было к черной сумочке, потом побарабанила пальцами по краю стола и вернула руку на прежнее место. На сумочку она не смотрела. Не смотрел и я.

Я встал.

— У меня могут оказаться перед мисс Уэлд кой-какие обязательства. Вам это не приходило в голову? В ответ Долорес лишь улыбнулась. — И поскольку дело обстоит именно так, — сказал я, — не думаете ли вы, что вам пора убираться к черту?

Долорес взялась за подлокотники и, все еще улыбаясь, стала подниматься.

Я схватил ее сумочку прежде, чем она успела протянуть к ней руку. Глаза ее вспыхнули. Она издала звук, похожий на плевок.

Открыв сумочку, я порылся в ней и обнаружил белый конверт, показавшийся мне довольно знакомым. Вытряс из него фотографию, сделанную в «Танцорах», — обе ее части были сложены и наклеены на листок бумаги.

Я закрыл сумочку и швырнул владелице.

Долорес уже встала, рот ее растянулся в усмешке, обнажив зубы. Она не издала ни звука.

— Интересно, — сказал я и щелкнул пальцем по глянцевой поверхности снимка. — Если только это не подделка. Кто с ней сидит, Стилгрейв?

Снова раздался серебряный смех.

— Нелепый ты человек, амиго. Я и не знала, что еще существуют такие люди.

— Довоенный фонд, — сказал я. — С каждым днем нас становится все меньше. Откуда у вас этот снимок?

— Взяла в гардеробной из сумочки Мэвис. Пока она была на съемке.

— Она знает? Интересно, откуда он у нее?

— Получила от тебя.

— Ерунда. — Я приподнял брови на несколько дюймов. — Где б это я мог его взять?

Долорес протянула руку через стол. Голос ее стал холодным.

— Пожалуйста, верни его мне.

— Я верну его Мэвис Уэлд. Мне неприятно говорить это, мисс Гонсалес, но на роль шантажиста я не гожусь. Обаяния не хватает.

— Отдай! — потребовала она. — Иначе...

И запнулась. Я молчал, давая ей досказать. На ее приятном лице появилась презрительная гримаса.

— Ну ладно, — вздохнула Долорес. — Это была моя ошибка. Я сочла тебя умным. Теперь вижу, что ты заурядный, тупой частный сыщик. Эта жалкая убогая контора, — она обвела ее рукой в черной перчатке, — и жалкое убогое существование должны были сказать мне, что ты за идиот.

— Они действительно говорят об этом, — согласился я.

Долорес медленно повернулась и пошла к выходу. Я вышел из-за стола, и она позволила мне распахнуть перед ней дверь.

Мисс Гонсалес медленно вышла. В деловых колледжах так выходить не учат.

По коридору она шла, не оглядываясь. У нее была красивая походка.

Дверь с тихим щелчком закрылась. На это, казалось, ушло много времени.

Я стоял и смотрел, словно никогда не видел ничего подобного. Потом повернулся, пошел к столу, и тут раздался телефонный звонок.

Я поднял трубку и ответил. Звонил Кристи Френч.

— Марлоу? Нам хотелось бы видеть тебя в управлении.

— Сейчас?

— Чем быстрее, тем лучше, — сказал он и повесил трубку.

Я вынул из-под журнала для записей склеенный снимок и положил в сейф к остальным фотографиям. Надел шляпу и закрыл окно. Ждать было нечего.

Поглядел на зеленый кончик секундной стрелки наручных часов. До пяти была еще масса времени. Секундная стрелка бежала и бежала по циферблату, как коммивояжер. Было десять минут пятого. Я снял пиджак, отстегнул наплечную кобуру и запер «люгер» в ящик стола. Полицейские не любят, когда приходишь с пистолетом на их территорию, даже если имеешь право носить оружие. Они любят, чтобы ты приходил заискивающим, держа шляпу в руке, говорил тихо, вежливо и ничего не выражал взглядом.

Я снова взглянул на часы. Прислушался. Здание казалось тихим. Вскоре оно станет безмолвным. И тогда по коридору, дергая дверные ручки, зашаркает мадонна темно-серой швабры.

Я снова надел пиджак, запер дверь между комнатами, выключил звонок и вышел в прихожую. Тут зазвонил телефон. Я бросился к нему, чуть не сорвав дверь с петель. Звонила Орфамэй, но такого тона у нее я еще не слышал.

Холодный, уравновешенный, не категоричный, не пустой, не угрожающий и даже не детский. Голос девушки, которую я знал и вместе с тем не знал. Едва она произнесла первую пару фраз, я понял, чем вызван этот тон.

— Звоню, потому что вы просили позвонить, — сказала Орфамэй. — Но вам не нужно ничего рассказывать. Я ездила туда.

— Ездили туда, — сказал я. — Да. Понял. Ну и что?

— Я... одолжила машину. Поставила ее на другой стороне улицы. Там было столько машин, что вы не могли заметить меня. Возле похоронного бюро.

Обратно я за вами не поехала. Попыталась было, но вдруг сообразила, что совершенно не знаю тамошних улиц. Потеряла вас. И вернулась.

— Зачем?

— Сама не знаю. Когда вы вышли, мне показалось, что у вас какой-то странный вид. Или, может быть, у меня возникло предчувствие. Как-никак — он мой брат. Я вернулась и позвонила в дверь. Никто не ответил. Это тоже показалось странным. Может, я склонна к предчувствиям. Внезапно мне показалось, что необходимо войти в этот дом. Я не знала, как, но мне было необходимо сделать это.

— Со мной такое случалось, — выговорил я. Это был мой голос, но кто-то пользовался моим языком вместо наждачной бумаги.

— Я позвонила в полицию и сказала, что слышала выстрелы. Полицейские приехали, один из них влез в окно. Потом открыл дверь и впустил другого.

Вскоре они впустили и меня. И не отпускали. Мне пришлось рассказать им все: кто он такой и что я солгала насчет выстрелов из страха за Оррина.

Пришлось рассказать и про вас.

— Ничего. Мне пришлось бы самому рассказать им все это после того, как я рассказал бы вам.

— Вас, небось, по голове не погладят, так ведь?

— Да.

— Арестуют или что?

— Могут арестовать.

— Вы бросили его на полу. Мертвого. И, конечно, скажете, что вам больше ничего не оставалось.

— У меня были на то причины, — возразил я. — Они могут показаться не особенно убедительными, но они были. Ему уже ничто не могло помочь.

— Да, были, еще бы, — сказала Орфамэй. — Вы очень находчивый. У вас на все есть причины. Что ж, похоже, вам придется изложить их полицейским.

— Не обязательно.

— Придется, придется, — произнес голосок, в нем слышалось необъяснимое удовольствие. — Непременно. Вам развяжут язык.

— Оставим это, — сказал я. — Частный детектив всеми силами оберегает клиента. Иногда заходит слишком далеко. Вот я и зашел. Поставил себя в опасное положение. Но не только ради вас.

— Вы бросили его на полу, мертвого, — сказала Орфамэй. — И мне все равно, что сделают с вами полицейские. Если посадят в тюрьму, я, пожалуй, буду рада. Не сомневаюсь, что вы это воспримете мужественно.

— Конечно, — подтвердил я. — С веселой улыбкой, как всегда. Видели ли вы, что было у него в руке?

— В руке у него ничего не было.

— Вернее, лежало возле руки.

— Там не было ничего. Совершенно ничего. Что это была за вещь?

— Ну и прекрасно, — сказал я. — Рад этому. Что ж, до свидания. Я сейчас еду в управление полиции. Они хотят меня видеть. Если больше не увидимся, желаю вам удачи.

— Пожелайте лучше себе, — ответила Орфамэй. — Вам она может потребоваться. А мне нет.

— Я сделал для вас все, что мог. Может, если б вы с самого начала рассказали мне побольше...

Орфамэй, недослушав, резко повесила трубку. Я же положил свою на место бережно, как младенца. Достал платок и вытер ладони. Подошел к раковине, умылся. Поплескал в лицо холодной водой, сильно растер его полотенцем и погляделся в зеркало.

— Вот ты и съехал с утеса, — сказал я отражению.