Историю нашего появления на свет сейчас знают многие. Матерью нашей была Джелит из Эсткарпа, колдунья. Она без памяти влюбилась в Саймона Трегарта — чужестранца, который попал к нам из другого мира, пройдя через Ворота Времени. Чтобы выйти за него замуж, Джелит пожертвовала своим Колдовским Даром и отдала Владычицам Эсткарпа Волшебный Камень. Но какое-то время спустя она почувствовала, что все же не совсем утратила Силу — та понемногу стала к ней возвращаться. И вскоре Джелит поняла, что может обходиться и без Камня.

Мы, трое близнецов, которых она родила в страшных муках, также были отмечены печатью Дара. Правда, у каждого из нас он проявлялся по-своему. Мать предсказала нам это. Того, кто увидел свет первым, она назвала Кайлан-воин, сестру — Каттея, что значит Колдунья, а мне досталось имя Кемок — Мудрость. Но гам я считаю, что ее у меня хватило как раз настолько, чтобы понять: чашу истинной мудрости я едва пригубил знаний у меня еще очень мало. И потому я всегда стремился узнать как можно больше. Так что можно сказать, что мудрецом меня сделало сознание собственного несовершенства.

Трое близнецов! Такого в Эсткарпе еще не бывало. Но благодаря этому я никогда не испытывал одиночества. Мы всегда чувствовали, что связаны так, словно представляем собой единое целое. Кайлан был действием, Каттея — чувством, а я — мыслью. Для того, чтобы понять друг друга, нам не нужны были слова, мы обходились без них. И порой казалось, что не только духом, но и телами мы сливаемся в нечто единое. Но эти счастливые времена кончились, когда в один прекрасный лень Владычицы забрали у нас Каттею и надолго укрыли ее в своей тайной Обители.

Теперь наши с братом силы полностью поглощала война, в которой Эсткарп защищался от напавшего на него соседа — это был Карстен. Мы с Кайланом жили только военными победами и поражениями. И, не загадывая наперед, казалось, ограничивали свою жизнь только одним днем — от сумерек до рассвета, от восхода до заката, от одной военной тревоги до другой. Иногда сутками не слезали с коней.

Но однажды удача отвернулась от меня. Всего один быстрый и точный удар вражеского клинка — и здоровяк, крепкий воин, каким я был, превратился в беспомощного калеку. Но хотя перестрадать пришлось немало, в душе я даже обрадовался этой неожиданной передышке. Тем более, что только благодаря ей, нам, наконец, удалось вызволить сестру из-под власти Колдуний, Владычиц Эсткарпа.

Рана оказалась серьезной. Когда она затянулась, стало ясно, что моя правая рука не годится теперь для боев — она так и осталась изувеченной. И я, едва оправившись от болезни, отправился в Лормт.

История Эсткарпа теряется в глубине веков. Ученые до сих пор не могут прийти к единому мнению о его происхождении. Это страна древняя. Но на Лормте отпечаток древности лежал особенно явственно. С первого же взгляда на него становилось понятно, что когда-то это был цветущий и богатый город, но сегодня от него остались одни руины. Уцелевших зданий насчитывалось совсем не много. И сам собой напрашивался вопрос: кто и для чего построил в этих пустынных местах такой большой город?

В обветшалых дворцах под старинными сводами до сих пор хранились пожелтевшие рукописи древней расы. Любители истории, переписчики, просто любопытные без всякого толку рылись в древностях, шелестели ветхими страницами, всяк на свой лад выискивая то, что, по их мнению, достойно остаться в памяти потомков. В то время, как в соседнем шкафу или даже рядом, на соседней полке, таились сведения куда более ценные.

В Лормте я надеялся найти разгадку тревожащей меня тайны. Еще в те дни, когда мы с братом воевали в горах, я обратил внимание на странную особенность в географических познаниях эсткарпцев. Судите сами. Все знали, что к югу от Эсткарпа находится враждебный нам Карстен. На севере расположился столь же недружественный Ализон. На западе, омывая скалистые берега, плещется море, и волны его бороздят суда мужественных салкаров, которые были нашими древними союзниками. Но что скрывается на востоке? Этого в Эсткарпе не знал никто. Словно синевшая вдали горная гряда обозначала конец земли, и за ней простиралась бездна. Мои товарищи никогда не говорили о востоке — эта сторона света для них просто не существовала, как не существовало и восточное направление. Но почему? Что за тайна крылась за этим?

Мой интерес не был праздным. Дело в том, что мы с Кайланом вынашивали планы, как отыскать Обитель Колдуний, где они прячут Каттею, отнять или выкрасть у них сестру, чтобы опять, как когда-то, счастливо зажить втроем. И если бы наш план удался, нам пришлось бы где-то скрываться от страшного гнева Владычиц. Может быть, лучше всего это было сделать в таинственной стране на востоке, путь в которую столько веков был закрыт.

Добравшись до Лормта, я поставил перед собой две цели — найти в древних рукописях ответ на свои вопросы и научиться держать меч в левой руке. Мир, в котором я жил, был достаточно суровым. И я понимал, что, когда садится солнце и на землю опускается мрак, тому, кто не умеет себя защитить, несдобровать.

Читая свитки древней расы, я убедился в том, что мои предположения были верны и спасения от гнева Владычиц нам следует искать на востоке. Кроме того, после долгих упражнений я научился отлично владеть саблей, держа ее в левой руке, и полностью восстановил утраченные воинские навыки. Теперь оставалось главное — спасение сестры. Может, нам так и не удалось бы освободить ее из-под власти Колдуний, но помог случай. Как раз в это самое время Мудрейшие решили нанести по Карстену удар небывалой силы, чтобы в одночасье положить конец затянувшейся войне. Соединив все свое колдовское умение, всю свою энергию, они вызвали ужасающую, кипящую ливнями и молниями, грохочущую громами грозу, заставили земную твердь плясать под ногами, сдвинули с мест долины и горы. В эти ночные часы Колдуньи перемешивали все окрестности так, как кухарка мешает в огромном котле кипящее варево.

В эту страшную ночь, когда Владычицам было не до нас, мы с Кайланом встретились в Этсфорде, где прошло наше детство, и оттуда направились в Обитель Мудрейших, в которой Колдуньи спрятали Каттею. Владычицы после невероятного усилия настолько ослабели, что не смогли помешать нам. И, освободив сестру, мы вместе с ней поскакали на восток.

Там, за горами, лежал полный тайн Эскор. Когда-то в этих краях жили люди древней расы, но Зло вынудило их покинуть родные места. Они ушли отсюда в Эсткарп, а чтобы отгородиться от Зла навсегда, колдовством воздвигли за собой непроходимые горные хребты. Там, за горами, мы нашли разоренную землю, где выпущенные на волю светлые и темные силы приняли самые неожиданные формы. Равновесие между ними было таким неустойчивым и хрупким, что своим появлением здесь мы, сами того не желая, нарушили его. Нам не раз приходилось преодолевать действие темных сил. Мы сомневались, сумеем ли достичь цели. И тогда Кайлан воспользовался своим даром, но ему пришлось преступить границы дозволенного, и потому он попался в ловушку, расставленную Темными, и едва не погиб. Хорошо, что на помощь ему пришла Дагона, Владычица Зеленой Долины. Нам пришлось пройти через очень тяжелые испытания, пока, наконец, мы не добрались до самого сердца Эскора — чудесной Зеленой Долины, которую охраняли руны, написанные или, скорее, высеченные на скалах древние письмена.

Кровь ее жителей только частично была кровью древней расы. Но мы и сами принадлежали к ней только наполовину — наш отец попал в Эсткарп из какого-то другого мира. Предки тех, кто жил в Зеленой Долине, были народом еще более древним. Когда-то эти земли принадлежали только ему. Здесь, в Эскоре, мы с удивлением услышали знакомые нам с детства легенды. Очевидно, они попали в наши края вместе с теми, кто когда-то, убегая от Зла и его ужасных дел, покинул эту страну и постарался о ней забыть.

Вскоре какая-то неведомая, но могучая сила заставила Кайлана вернуться в Эсткарп, чтобы рассказать там о благодатной стране, лежащей на востоке, которую в стародавние времена покинули люди древней расы и куда сейчас их потомки могут вернуться. Вернуться, чтобы, объединившись с обитателями Зеленой Долины, прогнать отсюда Зло и остаться в Эскоре навсегда, навечно. Рассказ Кайлана послужил как бы толчком — он пробудил глубоко дремавшие желания. Вскоре непреодолимая потребность идти на восток охватила потомков древней расы. Ведь с тех пор, как во время войны с колдерами их изгнали из Карстена, они стали бездомными скитальцами Эсткарпа. Теперь пришла пора вернуться на свою древнюю родину.

Но путешествие через горы было трудным и опасным. Поэтому обитатели Зеленой Долины с их Владычицей Дагоной, которая уже однажды спасла Кайлана от гибели, а также с Эфутуром, Хранителем Зеленого Безмолвия, помогли» им пройти через ущелье, подняться по скалам в Эскор и провели их в Зеленую Долину, где было безопасно. Хотя эти события и предшествовали началу Великой войны между Добром и Злом, они были очень важны, так как благодаря им светлые силы выстояли и победили.

К счастью, Зеленую Долину охраняли руны, к которым враждебные силы не смели приближаться. Но каждый, кого древние письмена пропускали сюда беспрепятственно, обретал здесь покой и радость. Эти чудодейственные знаки были мне уже знакомы — я встречал их в свитках Лормта, чувствовал их силу и доверял ей.

Недолгой была наша спокойная и светлая жизнь в Долине. Вскоре зашевелилось разбуженное нашим приходом Зло, и весь Эскор стал похож на растревоженный улей. Когда-то, в давние времена, его раздирали такие же опустошительные войны, как наш Эсткарп. Кроме того, люди в своем стремлении овладеть знанием преступили черту дозволенного. Многих из них снедала жажда власти ради самой власти. Они хотели добиться ее полноты любой ценой. И потому над страной нависла Тень, что чернее самой черной ночи. Вот тогда часть людей отреклась от прошлого и ушла отсюда в другие земли, воздвигнув за собой высокие горы. С помощью колдовской силы они оградили подступы к ним непроходимым барьером и стерли из памяти своих соплеменников всякое воспоминание о востоке.

Те же, кто остался в Эскоре, вынуждены были продолжить ужасную войну со Злом. Так и не отступившие от древних законов зеленые ушли в глубь страны, в Зеленую Долину. Перебрались на необитаемые земли и другие. Это были те, на ком проводили свои безумные опыты ведуны, стремившиеся овладеть тайным Знанием. И хотя эти люди подверглись кощунственным изменениям, они все же не успели стать орудием Зла. Но тех, кто не потерял здравого смысла, было очень мало, и они не могли противостоять Великим, которых пьянила власть над непостижимыми силами. Поэтому горстка людей, противостоящих Злу, выбрала тактику выжидания и терпеливо дожидалась, когда же, наконец, стихнет страшная буря.

Ну а Темные силы продолжали свои сокрушительные схватки, безжалостно уничтожая друг друга. Многим из них пришлось уйти отсюда, открыв ворота в иное время и другие миры, как это когда-то сделал мой отец. Но Зло все равно оставалось, оставались и слуги Великих, которых они забыли здесь или же просто отпустили. Случись что — и эти слуги опять, как и прежде, готовы служить Темным.

Когда мы попали в Эскор, нас пугала эта непонятная и опасная страна. И тогда, ради нашего спасения, Каттея прибегла к колдовской силе. Мы не знали, что этим она нарушила царившее здесь неустойке!вое равновесие между Добром и Злом. Сестра растревожила темные силы, которые сразу же стали действовать. Спокойствие в Эскоре нарушилось. И зеленые, которые избегали войны, поняли, что выхода нет, и на этот раз ?!лу надо дать решающее сражение, иначе оно возьмет верх.

Поэтому Эфутур собрал на совет представителей всех светлых сил, чтобы обсудить всем вместе, как дать отпор Темным. И странные, на мой взгляд, существа присутствовали на этом совете — не то люди, не то животные. Эфутур представлял на нем зеленых. Справа от него устроился Шапурн, глава рентанов. Я уже знал, что они могут нести на спине всадников и разговаривать, и чувствовать совсем как люди. Он был опытным воином, хорошо чующим тайную опасность. Рядом с ним на большом камне сидела ящерица, чешуя которой отливала радугой. Тонкими пальцами с острыми коготками она озабоченно перебирала нанизанные на шнурок серебряные шарики. Казалось, каждый из них напоминал ей о каком-нибудь важном вопросе, который обязательно нужно было обсудить на Совете. Рядом с ней занимали свои места Хорван Дальмот, так и не снявший военного шлема, его жена Крис-вита в торжественном облачении и командующий их войском Годгар — все они только недавно пришли сюда из Эсткарпа. По соседству с ними восседали Дагона, Каплан и Каттея. А тут же, на камне, устроился фланнан Форфар — человек-птица. Крылья и лапы у него были, как у пернатых, а лицо и тело — совсем человечьи. Правда, тело полностью покрывали перья. Я понял, что его присутствие на Совете — скорее дань уважения, чем действительная необходимость. Слишком рассредоточены фланнаны на всем пространстве Эскора, и собрать войско просто невозможно. Но зато они — отличные гонцы.

Это все были лица мне знакомые. Но напротив разместились те, кого я еще не знал. Один из них щеголял птичьим телом в сизом оперении и головой зубастой ящерицы, которую покрывала красноватая чешуя. Это создание время от времени нервно хлопало крыльями и во все стороны вертело головой, внимательно разглядывая окружающих, словно мысленно их оценивая.

— Привет тебе, крылатый Форлонг,— вежливо раскланялась с ним Дагона.

Странное существо оказалось предводителем врангов, живущих на горных вершинах. Зато четверо его соседей были самыми обычными людьми. Дагона шепнула, что это потомки древней расы, которые когда-то обосновались в горах. Один из них, судя по всему, был главным. Черты его лица говорили, что он и вправду потомок древних. Высокий, смуглолицый, темноволосый, он казался довольно молодым. Но судить о возрасте по одному только виду в данном случае было напрасно. Потомки древней расы выглядят очень молодо и стремительно стареют только незадолго до смерти. Правда, до старости они в последнее время почти не доживают. Он был хорош собой, и его отличала приятная обходительность. Но я вдруг почувствовал, что ненавижу его.

Конечно, мы, трое близнецов, были настолько тесно связаны, что легко обходились обществом друг друга. А когда Колдуньи украли у нас Каттею, я еще больше привязался к Кай-лану. Во время войны с Карстеном кто-то из боевых товарищей мне нравился, а кто-то — нет. Но еще никогда и ни к кому я не испытывал такой нестерпимой ненависти, какая пронзила мое сердце сейчас, когда я смотрел на Динзиля — так звали этого представителя горцев. Такое чувство возникало у меня разве что во время боя с воинами Карстена. Но и тогда это была скорее ненависть к врагу вообще, чем к какому-то определенному человеку. Динзиля же я ненавидел отчаянно, нестерпимо, яростно — и сам не знал, за что. Эта ненависть охватила меня так внезапно, что я растерялся и, когда Дагона представила нас друг другу, едва смог что-то пробормотать в ответ.

Мне почудилось, что Динзиль понял, что со мной происходит, и это немало его позабавило — так, как иногда взрослого забавляют чувства ребенка. «Но я не дитя,— мелькнула у меня мысль,— думаю, Динзиль скоро в этом убедится».

Скоро убедится... Глядя на это лицо, такое спокойное и красивое, я понял, что меня не только гнетет непонятная ненависть, но и тревожат мрачные предчувствия. Словно этот горец неминуемо должен был навлечь на всех нас ужасную беду. Но если зеленые пригласили его на Совет, пытался я сам себя успокоить, значит они уверены в его дружбе. А то, что он откликнулся на их призыв, служит добрым знаком. Уж они-то хорошо знают, откуда ждать опасности, и ни за что не открылись бы тому, кто отмечен печатью зла. Однажды, когда мы впервые ехали по землям Эскора, Каттея в шутку заметила, что нюхом чует враждебную силу. К сожалению, я не мог бы сказать то же самое и о себе. Но сейчас какой-то внутренний страж предупреждал меня об опасности. И это несмотря на то, что Динзиль выказал себя на Совете толковым военачальником — у него оказались немалые познания в военном деле, и он сделал множество разумных замечаний. К тому же его спутники то и дело вспоминали о его прежних заслугах и успехах.

Эфутур, Хранитель Зеленого Безмолвия, вытащил карты местности, чтобы обсудить, откуда следует ждать вражеского удара. Они были мастерски изготовлены из сухих листьев, в которых прожилки и оттенки цвета служили условными обозначениями. Мы внимательно их рассматривали, обменивались мнениями, то и дело передавая их друг другу. Когда же их, наконец, дали Форлонгу, он квакающим голосом встревоженно сказал, что холм с тремя кругами менгиров — очень опасное место, над ним пролетать и то рискованно. Мы отметили его на карте, и она опять пошла по кругу.

Когда же она снова оказалась у меня, и я стал ее разворачивать, меня словно что-то толкнуло — я вдруг посмотрел на свои искалеченные пальцы, хотя, приспособившись к своему уродству, давным-давно перестал его замечать. Несколько секунд я в растерянности смотрел на свою руку, потом поднял глаза. Динзиль! Это он разглядывал мои негнущиеся пальцы и едва заметно улыбался. Я вспыхнул и с трудом удержался, чтобы не спрятать их за спину.

Но почему? Ведь меня ранили в честном бою, и в этом не было ничего постыдного. Но Динзиль смотрел на старые шрамы, на изуродованную руку с такой насмешкой, что мне стало не по себе. Его лицо ясно говорило, что всякое уродство постыдно и его следует прятать от людских глаз.

Но когда он поднял глаза и наши взгляды встретились, я понял, что для него это всего лишь забава — есть люди, которых чужое несчастье только веселит. Динзиль прочитал по моим глазам, что я все понял, и это развеселило его еще больше.

«Нужно поскорей предупредить Кайлана и Каттею,— взволнованно подумал я,— пусть они прочтут мои мысли, окунутся в мои смутные подозрения и мрачные предчувствия. Пусть будут начеку. Но как сказать, чего им следует опасаться? И почему?» На эти вопросы я не мог найти ответа.

Я перевел глаза на карту и нарочно стал разглаживать ее своими негнущимися пальцами. Гнев захлестнул меня.

Наконец Эфутур подвел итог.

— Необходимо послать наших представителей к фасам и кроганам.

— Я бы не стал рассчитывать на них,— заметил Динзиль.— И те, и другие до сих пор сохраняют нейтралитет. Вполне возможно, что они захотят сохранить его и дальше.

— Но они просто глупцы, если думают, что во время такой войны можно отсидеться в сторонке,— нетерпеливо перебила его Дагона.

— С нашей точки зрения это и в самом деле так,— ответил Динзиль.— Но даже если интересы кроганов не противоречат ндшим, они все равно не потерпят никакого нажима. Нам не раз приходилось иметь с ними дело, и мы знаем, что они дают отпор даже малейшей попытке нажать на них, чтобы добиться того, чего хочешь. Поговорить с ними, конечно, надо, но очень осторожно. Когда наши представители вручат им Меч Союза, нужно не требовать немедленного ответа, а дать им время собрать свой собственный Совет. И если они ответят отказом, не показывать им своего гнева. Раз уж мы хотим заполучить надежных союзников, надо позволить им сделать свой выбор самим, когда придет время.

Я был с ним не согласен. Разве можно начинать войну, когда кто-то в тылу колеблется? Ведь в любой момент он может превратиться во врага и нанести удар в самое слабое место. Но Эфу тур в ответ на речи Динзиля кивнул головой, да и остальные тоже согласно закивали. И я решил, что на этот раз мне лучше промолчать. Не стоило мне с ними сейчас спорить — это их земля, им видней.

— Решено,— сказал Эфутур,— мы посылаем Меч Союза кроганам — водяным людям и фасам — обитателям торфяных болот, подземным жителям.

— Если только сумеем их найти,— насмешливо заметила Дагона.— От них никогда не знаешь, чего ждать, они на все способны. Зато в тех, кто сегодня здесь, с нами, мы можем быть полностью уверены. Не так ли, господин Динзиль

Но он в ответ только пожал плечами.

— Кто я такой, чтобы поручиться за всех? Конечно, собрать союзников необходимо. Как необходимо узнать, в чем наши интересы и устремления совпадают. Вполне возможно, что даже .старым друзьям сегодня доверять нельзя. Но думаю все же, что в Долине собрались все, на кого можно рассчитывать. Горы — с вами. Позже, может быть, присоединятся и другие. Так что не медлите — скорей посылайте гонцов в низину.

Я не решился на мысленное общение с Кайланом и Каттеей во время Совета, боясь, как бы кто-нибудь нас не подслушал. Вдруг кто-нибудь из здешних обладает таким же даром? И теперь с нетерпением ждал, когда же он, наконец, закончится, чтобы поговорить с братом и сестрой. Поэтому, как только Кайлан отправился с Хорваном, чтобы помочь ему найти место, где можно было бы разбить лагерь, я увязался за ними. И по дороге разговорился с Годгаром, военачальником Хорвана, о войне Эсткарпа с Карстеном. Оказалось, что мы, хоть и в разное время, воевали на одних и тех же горных склонах. Мы говорили так, словно давным-давно знакомы и встретились после долгой разлуки. Я хорошо знал таких людей. Это крепкие орешки. Они составляют надежное ядро любого войска, ведущего честную войну. Но в мирное время не могут найти себе места — для них жизнь не в жизнь, если меч ржавеет в ножнах. Это прирожденные воины, хорошие командиры. Им цены нет, когда они служат под началом того, кого уважают. Сейчас Годгар приглядывался ко всему вокруг опытным глазом разведчика и на всякий случай запоминал ориентиры, чтобы в случае надобности хорошо разбираться в этой еще незнакомой нам местности.

Но вот место для лагеря найдено, палатки разбиты. Хотя, если правду сказать, вполне можно было бы обойтись и без них. На редкость мягкий климат Долины позволял заночевать и под открытым небом. Я дождался, когда Кайлан остался один, подъехал к нему и наконец-то заговорил о Динзиле. Но, к своему удивлению, после первых же слов заметил, что Кайлан недовольно хмурится. Тогда я переключился на мысленный контакт и сразу же понял, что брат мне не доверяет Ему казалось, что я напрасно придираюсь к Динэилю и таким образом сею раздоры. Я был потрясен.

— Да нет,— стал горячо оправдываться Кайлан, который тоже прочел мои мысли,— это не так. Но кроме смутных подозрений у тебя ничего нет. Ну скажи, в чем ты можешь его обвинить? И если он отмечен печатью Зла, то как пропустили его в Долину руны? Они ведь надежно защищают пас от темных сил.

Все это звучало убедительно. И все-таки он ошибался! Но тогда мы этого не знали. А я ничем не мог доказать обоснованность своих подозрений. Что их вызвало? Глумливое выражение его лица? Тщательно скрываемое высокомерие? Все это только неуловимые ощущения. Но, собственно говоря, именно они и помогают нам правильно ориентироваться в жизни.

Кайлан улыбнулся мне, недовольство его рассеялось. Но какая-то дверца в моей душе захлопнулась, и я замкнулся в себе. Я чувствовал себя, словно ребенок, который доверчиво потянулся к тлеющим углям, привлеченный их ласковым светом, и, неожиданно обжегшись, с опаской смотрит на все вокруг.

— Хорошо,— сказал мне брат,— считай, что я предупрежден.

Но я понимал, что впервые в жизни он не поверил моим предчувствиям.

Совет, как всегда, кончился вечерним пиром. Когда вот-вот должна начаться война, тут, конечно, не до веселья. Но требования этикета тем не менее следовало выполнять. Кроме того, его соблюдение создавало у собравшихся иллюзию, что в общем все идет, как надо, и придавало им уверенности. После нашей стычки с Кайланом я так и не решился поговорить с Каттеей. И теперь меня бесило то, что за пиршественным столом она сидит рядом с Динзилем, и он, наклоняясь к сестре, что-то с улыбкой говорит ей, а она ласково смеется ему в ответ.

— Ты что так молчалив сегодня, воин с суровым лицом?

Это была Дагона. Ее волосы отливали чернотой ночи, а на белом лице нежно розовел румянец. Но только совсем недавно в свете заходящего солнца длинные ее пряди казались медными, а кожа — золоти сто-смуглой. Владычица зеленых постоянно меняла свой облик, становясь такой, какой хотел бы ее видеть собеседник. «Интересно, каково это — иметь струящийся облик, быть все время разной?»—невольно подумал я, глядя на нее.

— Мудрый Кемок,— продолжала поддразнивать меня Дагона.— Что за думы легли на твое чело?

— Невеселые думы...— вздохнул я.

Улыбка сбежала с ее лица. Она перевела взгляд на кубок, качнула его и пурпурная влага плеснула в тонкие края чаши.

— Но они слишком завладели тобой — твои не веселые думы,— тихо сказала Дагона.

— Это так, моя госпожа.

Как это у меня вырвалось? До сих пор я был откровенен только с братом и сестрой — когда-то мы с ними были единым целым. Были... Я опять посмотрел на Каттею — она ласково улыбалась Динзилю, потом на Кайлана — он так был поглощен беседой с Эфутуром и Хорваном, словно стал между ними незаменимым связующим звеном.

— Эй, ветка, не удерживай свои листья,— засмеялась Дагона.— Осенний ветер все равно оторвет их от тебя и унесет прочь. И не грусти — взамен вырастут новые.

Я уже знал, что между ней и Кайланом установились особые отношения, и понял намек. Но как раз эти отношения меня нисколько не огорчали — я понимал, что рано или поздно у Каттеи появится близкий ей мужчина. Пусть бы она сегодня весело смеялась, пускай бы женское кокетство заслонило в ней колдунью и сестру. Пускай бы рядом с ней сидел ее любимый. Но в том-то и дело, что рядом с ней сидел — Динзиль!

— Кемок! — и я снова встретил испытующий взгляд Да-гоны.— Кемок! Что с тобой?

— Моя госпожа,— глянул я ей прямо в глаза,— у меня дурные предчувствия. Я чую опасность. Я — боюсь!

— Кого? Динзиля? Боишься, что он отнимет у тебя твое сокровище — твою сестру?

— Ты угадала, Дагона. Я боюсь Динзиля. Боюсь, что он не тот, за кого себя выдает.

Сведя брови, она пригубила свой бокал.

— Вначале, воин, я тебя неправильно поняла. Оказывается, дело не в том, что ты ревнуешь своих близких. Я присмотрюсь к Динзилю, обещаю тебе. Но скажи, почему он тебе так неприятен?

— Не знаю. Какое-то смутное ощущение...

— Чувства бывают точнее слов п разума. Я буду наблюдать за ним. Будь спокоен, воин.

— Благодарю,— ответил я.

И почувствовал себя так, словно тяжкий груз свалился с моих плеч после этих ее слов.

— Поезжай с легким сердцем, Кемок,— продолжала Дагона.— Да не покинет тебя удача. Но не выпускай из рук свой меч.

Я кивнул Владычице Зеленой Долины и, почти успокоенный, поднял свой кубок.

Утром мы отправлялись к таинственным кроганам. Дагона всерьез отнеслась к тому, что последнее время лишало меня покоя, и тревога моя стала спадать. Но потом беспокойство мое проснулось снова: я уезжал, а Динзиль оставался здесь! Он словно бы и не думал покидать Долину.

Собравшиеся на Совет решили заключить Союз с жителями низин. Кайлан с Дагоной отправлялись к живущим под Землей фасам. Нам они еще не встречались ни разу. Но мы знали, что хотя подземные жители любят ночь и сумерки, с Великой Тенью они связаны не были. Ну а мы с Эфутуром должны были отыскать водяных обитателей — кроганов, которые владели всеми ручьями, реками и озерами этой страны. То, что я и Кайлан родом из Эсткарпа, придавало нашей миссии особый вес.

Мы с Зфутуром выехали ранним утром. Нас провожали Кайлан и Дагона, сами они отправлялись в путь ночью. В далеком и пустынном месте они должны были зажечь факелы — это был условный знак, говорящий о том, что они ждут представителей фасов для переговоров.

Мы ехали на рентанах. Эфутур восседал на их предводителе Шанурне, а я на Шиле — одном из помощников Шапурна. Наши скакуны были намного крупнее лошадей. На спине их лоснящаяся шкура ярко рыжела, а на животе, между ушей и на хвосте становилась почти кремовой. На лбу у каждого из рентанов торчал красиво изогнутый красный рог. Переходя на галоп, они всякий раз поднимали вверх свои пушистые хвосты.

Рентаны предложили нам свои услуги только из дружеских побуждений — нм хотелось, чтобы мы как можно быстрей добрались до места встречи с водяными людьми. Они чувствовали себя такими же полноценными представителями Совета, как и мы, и потому не позволили накинуть на себя узду, словно на обычных лошадей. Рентаны оказались для нас поистине замечательными спутниками. Они и лошадей заменили, и были отличными разведчиками, с помощью которых мы узнавали, что делается на много миль впереди. Все пять чувств были у ник гораздо острей, чем у людей, и они чутко улавливали малейший намек на опасность.

Отправляясь на встречу с кроганами, Эфутур надел зеленое одеяние жителей Долины. Я же поехал в одежде воинов Эсткарпа — кожаной куртке и кольчуге. За последнее время я успел отвыкнуть от них, и кольчуга казалась мне очень тяжелой. Шлем с кольчужным шарфом тонкой работы я снял и подставил голову свежему утреннему ветерку.

Пора в Эскоре стояла осенняя, и до холодов было рукой подать. Но лето словно забыло о том, что пора уходить. Рассветная прохлада скоро сменилась теплым ветром. По временам с деревьев слетали желтые и красные листья. Было очень тихо.

— Обманчивая тишина,— озабоченно сказал Эфутур.

Его прекрасное и всегда такое невозмутимое лицо стало настороженным. На лбу у него, как и у всех мужчин долины, виднелись небольшие светлые рожки. Как и у Дагоны, у него постоянно менялся цвет лица и волос — только, пожалуй, не так часто и стремительно. Пока не встало солнце, щеки его были бледными, а кудри, волной спадавшие на плечи, темными. Но с первыми же солнечными лучами лицо Эфутура посмуглело, а волосы стали отливать золотом.

— Тишина эта очень подозрительна,— повторил он.— Тут на каждом шагу ловушки да еще и с приманкой.

— Ага, уже познакомился с ними,— кивнул я ему.

Шапурн прибавил шагу и свернул в сторону от дороги, по которой мы ехали с самой Долины. И хотя приказа никакого не было, мой рентан послушно последовал за ним. Мне вдруг показалось, что наши скакуны решили повернуть назад, но проехав немного в гору, они опять стали спускаться в низину. Тропа, по которой мы ехали, казалась давно заброшенной старой дорогой. Иногда в земле виднелись каменные плиты, которые напоминали разрушенные ступени, и рентаны осторожно спускались по ним еще ниже. Новая долина, в которой мы вскоре оказались, густо поросла не то низкими деревьями, не то высоким кустарником. Сквозь ветви мы увидели какие-то разрушенные и, видно, очень древние стены.

— Ха-Гарк,— кивнул в их сторону Эфутур.

— Что? — переспросил я.

— Когда-то здесь была надежная крепость...

— Но Великая Тень ее разрушила?

— Нет, сама земля вдруг содрогнулась, заходила ходуном, и древние стены рухнули. Под чью дудку она плясала в ту ночь — мы не знаем. Надеюсь, это неведомо и тем, к кому мы идем сейчас.

— Но неужели кто-то снова прибегнет к тайному Знанию? — спросил я, хорошо понимая, что на такие вопросы нет ответа.

— Нам остается только гадать. Многие из Великих в той страшной войне уничтожили друг друга. А многие ушли через Ворота Времени в другие миры — навстречу новым испытаниям.

И теперь они так далеко, что их не интересует то, что творится здесь. И лучше всего было бы, если бы нам пришлось воевать не с самими Великими, а всего лишь с их темными слугами, которые остались здесь. Но и они для нас — грозная сила.

Да, подумалось мне, я встречался с ними, а такое не забывается. Заброшенная дорога петляла теперь среди развалин. Кое-где они уже были засыпаны землей, а в расщелинах виднелись засохшие деревца, так и не сумевшие вырасти среди камня. Много лет, может, и веков пролетело с той поры, как Ха-Гарк был разрушен. Вскоре дорога, вильнувшая влево, вывела нас из мрачной долины на поросшую травой плоскую равнину.

Высоко поднявшееся солнце стало припекать, и Эфутур распахнул свой плащ, положив на колени Меч Союза, который был сделан не из стали, а из какого-то светлого дерева. Он был широким и тупым, лезвие его покрывали руны, а рукоять причудливым узором оплетали зеленые и красные шнуры.

Мы давно уже ехали по широкой равнине, как вдруг Шапурн и мой рентан замерли на месте. Раздувая ноздри, они принюхивались к легкому ветерку, дувшему нам в .лицо.

— Это серые,— мысленно передал нам Шапурн.— Я узнаю их запах.

Волнующаяся под ветром трава была достаточно высокой, чтобы скрыть человека, в особенности, если он подбирался ползком. После того, как нам с Каттеей пришлось убегать от здешних чудовищ, мне стало казаться, что даже самый безобидный на первый взгляд ландшафт таит в себе угрозу.

— Чего они хотят? — продолжал Эфутур мысленную беседу с рентаном.

— Они подкрадываются..

— К кому? К нам?

Шапурн еще раз шумно втянул в себя воздух.

— Нет... Вот вспугнули какую-то птицу. А сейчас за кем-то погнались. Их мучает голод, и они вышли на охоту.

Издалека донесся едва различимый вой. Когда-то они так же охотились и за мной. Какого же бедолагу они преследуют сейчас? Мне стало жаль несчастную жертву серых. Я заметил, что по бесстрастному лицу Эфутура опять промелькнула тень недовольства.

— Они совсем близко,— обеспокоенно заметил он.— Нам нужно держаться подальше от границ.

Рука его сама собой потянулась к боевому кнуту, но Эфутур тут же опустил ее — тот, кто везет Меч Союза, по обычаю не имеет права касаться оружия.

Рентаны рванулись вперед, мы в один миг пролетели равнину и съехали в небольшое ущелье, склоны которого поросли трудно проходимым кустарником. На дне его, петляя, бежал небольшой ручей — видимо, все, что осталось от бешеного потока, бурлившего тут весной. И вдруг среди намытого песка и гальки мелькнуло что-то голубое. Это был зеленовато-голубой камень — точь-в-точь как те, которые так ценились в Долине. Одним из таких камней владела Дагона, они украшали пояс и браслеты Эфу тура. Тот, который нашел у ручья я, был не отшлифован, но когда я повернул его, чтоб получше рассмотреть, он вспыхнул на солнце веселым ярко-голубым огнем. Эфутур в нетерпении оглянулся, чтобы узнать, почему я отстал, но, увидев голубой камешек, обрадовался:

— Вот так находка! Если такого камня коснется Тень, он сразу же тускнеет. Значит Зло сюда еще не проникло. Кемок, эта земля щедро одарила тебя. Да принесет он тебе удачу!

Всю дорогу он крепко сжимал Меч Союза правой рукой. Но сейчас, отпустив его рукоять, начертал в воздухе какой-то знак — движение его было мне понятно, я встречал его описание в древних Лормтских свитках. Жест этот означал пожелание добра. Теперь Эфутур повеселел и разговорился. Он принялся рассказывать мне и об этих местах, и об их таинственных обитателях. А я с интересом слушал.

Оказывается, народ кроганов, которых мы хотели бы видеть своими союзниками, образовался в результате самых первых опытов, проделанных когда-то Великими. Вполне возможно, что люди приходили к ним по доброй воле. И на опыты, в результате которых они неслыханно менялись, соглашались тоже добровольно. Может, на это их толкало любопытство, а может, жажда неизведанного, но как бы то ни было превращение их в людей-амфибий состоялось. И давным-давно они стали жить в воде, хотя часть времени могли проводить и на суше. Когда началась война, разрушившая Эскор, они ушли в глухие места, на дно водоемов и стали сторониться остальных обитателей страны, так что встретить их можно было очень редко. Иногда кроганы селились на берегах уединенных рек, а чаще на недоступных островах посреди озер.

Люди-амфибии, кроганы, никогда не враждовали с зелеными, а иногда даже приходили им на помощь. Так, однажды они затопили обиталище темных сил, с которыми всадники из Долины никак не могли справиться. И сейчас кроганы были бы неоценимыми союзниками. Ручьи и реки и озера в Эскоре можно встретить на каждом шагу, зачастую они связаны между собой протоками. Так что люди-амфибии могли бы стать отличными разведчиками и тайком проникали бы в самый глубокий тыл врага. Для них в Эскоре не было недоступных уголков. До сих пор их помощь зеленым была кратковременной и случайной, и Эфутур надеялся добиться более прочного союза с кроганами.

За разговорами мы не заметили, как выехали к озеру с заболоченными берегами. Как ни странно, здешние болота, видимо, тронула засуха — прибрежный тростник высох и порыжел. Но выступающие из воды кочки по-прежнему оставались зелеными. Болото незаметно переходило в озеро. И хотя день был солнечным, над ним клубился белый туман. Вдали, мне казалось я заметил острова, но клочья тумана тут же скрыли их от моих глаз.

Туман колыхался, переползал с места на место, все вокруг было зыбким, ни в чем нельзя было быть уверенным наверняка. Мне припомнились Торовы топи в оставшемся за горами Эсткарпе. Во время войны с колдерами отец мой попал к торам в плен. В их таинственные земли никто не отваживался явиться без приглашения.

Мы подъехали к краю болота и сошли с верных рентанов на землю. Эфутур держа Меч Союза левой рукой, сложил правую ладонь трубкой и поднес ее ко рту. Протяжный звук пронесся над озером — он начался на низкой ноте и оборвался на высокой, словно Эфутур о чем-то спрашивал. Но на наш призыв никто не откликнулся. Вокруг не было никого, кроме каких-то крупных насекомых, которые сновали над высоким тростником или скользили по темной воде болота. Окаменевшая тина под нашими ногами рассыпалась, превращаясь в рыжую пыль. Не было видно ни птиц, ни зверей... Тишина.

Эфутур протрубил еще два раза. Но нам по-прежнему никто не ответил. Я глян}гл на своего спутника — Хранитель Зеленого Безмолвия сохранял спокойствие и невозмутимость, хотя на его лице я заметил едва уловимые признаки нетерпения... Было непонятно, сколько еще времени нам придется стоять здесь в ожидании, когда же, наконец, хозяева этих мест откликнутся на наш призыв. И вдруг я почувствовал, что они приближаются. Нет, я ничего не услышал, звуков никаких не было — тишину так ничто и не нарушило. Скорее всего, это было смутное движение воздуха. Обычно я всегда чувствовал приближение матери или Каттеи. И тогда, как и сейчас, было такое ощущение, словно кто-то очень уверенно двигался к своей цели. Похоже, что это был сильный поток энергии, исходящий от живых существ. Я глянул на Эфутура и понял, что он тоже чувствует приближение кроганов. Хранитель Зеленого Безмолвия повернулся лицом к озеру, держа перед собой Меч Союза, словно эта была верительная грамота. Красный и зеленый шнуры на его рукояти сверкали в солнечных лучах, словно были сделаны из драгоценностей.

Но вот тростник, зеленеющий на краю озера, качнулся, и из воды поднялись две фигуры. Легко ступая по топкому илу, они двинулись к нам навстречу. Кроганы были совсем как люди. Разве что ступни у них клином расширялись от пятки к перепончатым пальцам. Бледные их тела, по которым струями стекала вода, блестели на солнце, а прилипшие к голове короткие волосы были но намного темнее кожи. На шее у кроганов с обеих сторон виднелись жаберные щели — на воздухе они смыкались и сейчас были похожи на две полоски. Набедренные повязки водяных жителей были сделаны из сверкающих всеми цветами радуги чешуек. А с пояса свисали раковины, которые, видимо, служили им сумками. В руках с перепончаты ми пальцами кроганы держали покрытые резьбой остроконечные жезлы, одна половина которых была черной, а другая зеленой. По виду они скорее напоминали какое-то смертоносное оружие, чем символ мира. Но люди-амфибии в знак своих миролюбивых намерений держали их остриями вниз. Когда же они подошли, я разглядел их глаза — немигающие, темно-зеленые, почти кошачьи, они мало походили на глаза людей. Скорей, это были глаза животных.

— Эфутур,— вместо приветствия утвердительно сказал один из кроганов, словно отмечал факт, который видел.

— Ориас? — с вопросительной интонацией произнес Эфутур имя кроганского владыки.

Он повернул Меч Союза к ним лезвием, и красно-зеленая рукоять опять ярко сверкнула на солнце.

Кроганы молча смотрели на нас, на покрытый рунами Меч Союза, наконец, тот, который, по всей видимости, был главным, махнул рукой. Это можно было расценивать, как приглашение следовать за ними. Они повернулись и зашагали к озеру, и мы, прыгая с кочки на кочку, последовали вслед за кроганами. В воздухе разливался тухлый запах болота, наши сапоги увязали в топкой жиже. А наши проводники -кроганы шли впереди как ни в чем не бывало. К их перепончатым ступням болотная грязь не приставала.

Когда мы, наконец, добрались до чистой воды, я решил, что дальше нам придется следовать за хозяевами вплавь. Но тут в тумане шевельнулась какая-то неясная тень, и от одного из островов к нам скользнуло что-то вроде лодки — водяные жители умело натянули на деревянный каркас кожу какого-то неведомого зверя. Ее быстро тянул за собой большой кроган. Но был ли это кто-то из наших провожатых или же кто-то новый, я не понял, поскольку для меня они пока что были все на одно лицо. Суденышко, предложенное нам кроганами. было очень неустойчивым, так что сесть в него оказалось совсем непросто. Наши рентаны даже и не пытались сделать это и, переглянувшись, молча поплыли рядом с лодкой, которую кроганы, как и недавно, ловко потащили за собой, с той лишь разницей, что сейчас в ней торжественно восседали мы с Эфугуром.

Постепенно тухлый болотный запах рассеялся, в лицо повеяло пресной свежестью чистой озерной воды. И вскоре сквозь туман проступили очертания какого-то острова. Когда мы к нему приблизились, я увидел, что берег его усыпан тончайшим серебристым песком, а вдали, за прибрежной полосой поднимаются невиданные деревья. Их высокие тускло-серебристые ветви напомнили мне легкие и пушистые перья, которые иногда привозили из-за моря салкарские купцы. Чуть не до самой земли свисали с них гирлянды бледно-желтых цветов, придавая всему вокруг сказочный вид.

На прибрежной полосе кроганы из разноцветных раковин и камней выложили различные геометрические фигуры, между которыми вились песчаные дорожки, искусно отгороженные но краям гладкими белыми колышками. До зеркальной гладкости их отшлифовала вода, а выбелило солнце. Пока мы шли по одной из таких дорожек, на зеленых лужайках по обеим их сторонам виднелись брошенные на траве плетеные циновки, рядом с которыми валялись тростниковые корзинки, но хозяев нигде видно не было. Может, им просто не хотелось с нами встречаться? Когда же мы вошли под сень перистых деревьев, в воздухе разлился нежный аромат бледно-желтых цветов, который делал удивительный остров еще более сказочным. В отдалении, среди серебристых стволов, можно было разглядеть тех, кто ушел с берега, чтобы избежать нечаянной встречи с нами. Это были большей частью мужчины, которые ничем не отличались от наших провожатых. Но мне удалось разглядеть и нескольких женщин. Они перехватывали распущенные волосы изящным обручем, сплетенным из тростника, и украшали ракушками или цветами. На них были бледно-желтые, зеленоватые и нежнорозовые одеяния, и они скрепляли их на плечах красивыми застежками из раковин, а узорчатые пояски украшали ракушками помельче.

Выйдя из зарослей, мы оказались перед грудой каменных глыб, на которых неведомые мастера высекли злобных чудовищ. Глазами из потускневших драгоценных камней они угрожающе смотрели на нас, но мне некоторые из свирепых морд показались даже забавными. Двое из этих чудищ охраняли плоскую скалу, на которой, словно на троне, восседал предводитель кроганов с остроконечным жезлом на коленях. Увидев нас, он не опустил его острием вниз, как это сделали кроганы, встретившие нас у болота. И меня это насторожило.

Эфутур подошел и воткнул перед ним в песок Меч Союза.

— Ориас! — серьезно произнес он.

Я же во все глаза глядел на таинственного владыку кроганов. Но он казался мне точно таким же, как и наши провожатые. От них его отличал только большой шрам, тянувшийся через всю щеку от виска к подбородку. Он оттягивал веко вниз, так что один глаз владыки был полуприкрыт.

— Зачем пожаловал, Эфутур? — спросил он пискляво.

— Вот зачем,— Хранитель Зеленого Безмолвия коснулся Меча Союза.— Мы должны все обсудить.

— Чтобы опять с кем-то сражаться? — перебил его владыка и уставился на меня здоровым глазом.— Это вот они, чужаки, растревожили весь Эскор, не думая ни о чем, разбудили то, что дремало. Что вы нашли с ними общего? Мало вам прошлых побед?

— Прошлые победы — это прошлые победы. И это не повод, чтобы забыть об оружии и повесить его на высокий сук — пусть себе ржавеет. Темные силы проснулись — вот что сейчас главное. И неважно, кто их разбудил. Придет день, и бой барабанов будет звучать везде, вы его услышите, даже если заткнете уши. Горцы, вранги, рентаны, фланнаны, зеленые и пришельцы из-за гор сегодня заключили Союз и смыкают свои ряды перед темными силами. Другого выхода нет — нам нужно объединиться. От этой войны не спрячешься ни в небе, ни на земле, ни под землей,— Эфутур немного помедлил и веско добавил: — Ни под водой!

— Прежде чем принять Меч Союза, нам надо все обдумать, все взвесить...

Я понял, что Ориас хитрит. Чтобы узнать наверняка, о чем он думает, надо было пойти на мысленный контакт, но я, поколебавшись, все же не решился — слишком рискованным был этот шаг.

— Я не могу решать за весь свой народ,— продолжал хитрый кроган.— Мы соберем свой собственный Совет и обсудим на нем, как же нам теперь быть. А вы отдохните пока на соседнем острове.

Эфутур согласно кивнул и повернулся лицом к берегу. К Мечу Союза, воткнутому в песок, он больше не притронулся. Той же самой дорогой кроганы провели нас к воде, опять усадили в лодку и оттащили ее к другому острову. Там мы нашли площадку, выложенную плитами, с ямкой для костра. Рядом лежала охапка хвороста. Мы достали из походных мешков свои припасы и наскоро перекусили. Мне хотелось как следует разглядеть серебряный остров, с которого нас так ловко выдворили, и я подошел к воде, но колдовской туман тут же скрыл его от моих глаз. Когда его дымка временами редела, мне казалось, что я вижу, как кроганы то выходят на берег из озера, то опять скрываются в воде. Но вокруг нас было тихо и пустынно. Эфутур ломал голову, пытаясь предугадать, что решат кроганы, потом, махнув рукой, сказал, что для них закон не писан, и Динзиль был прав, считая, что повлиять на них, уговорить, склонить на свою сторону просто невозможно. При звуке этого имени тревожные предчувствия, которые я все время гнал от себя, охватили меня с новой силой. И я, скрывая свою заинтересованность, стал расспрашивать Эфутура о предводителе горцев. И вскоре узнал, что Динзиль был потомком людей древней расы. Зеленые считали его самым обычным человеком, хотя и восхищались храбростью горца и его воинскими подвигами. В детстве его взял в обучение один из колдунов, которых к тому времени осталось в Эскоре совсем немного. Чародей пользовался тайным Знанием, чтобы уберечь от темных сил тот уголок Эскора, где он нашел убежище. Так что вполне возможно, что Динзиль, как и его учитель, обладал тайной силой. Мне хотелось поделиться своими сомнениями насчет предводителя горцев с Эфутуром. Но он с таким неподдельным уважением говорил о Динзиле, что я не решился. Да разве могли мои смутные подозрения поколебать его уверенность в давно знакомом ему человеке? Конечно, нет.

Стало темнеть, но с серебристого острова до сих пор не было никаких вестей. Поужинав, мы улеглись, покрепче завернувшись в свои плащи. Но ужасный сон заставил меня встать посреди ночи. Я решил, что он предвещает несчастье — такой же кошмар привиделся мне, когда колдуньи похитили у нас Каттею. Я тогда проснулся в таком же ужасе, напрасно силясь вспомнить, что же это такое страшное мне приснилось.

Уснуть я больше не смог, но будить Эфутура, чтоб поделиться с ним своей тревогой, мне было жаль. Меня охватило жгучее желание поскорей покинуть остров кроганов и вернуться в Долину, чтобы узнать, не случилось ли какой беды с Каттеей или Кайланом. Я спустился на берег. И хотя ориентироваться здесь было трудно, повернулся в ту сторону, где, как мне казалось, была Долина, и, прижав к лицу ладони, стал мысленно призывать Каттею. Я должен был знать, что с ней происходит. Ответом было молчание. После недолгой передышки я вновь собрал всю свою волю и опять позвал сестру. Ответ пришел слабый, едва уловимый. Каттея беспокоилась обо мне, но я сказал ей, что опасность угрожает не мне, а им с Кайланом. Не случилось бы чего-нибудь с ними плохого. Но сестра успокоила меня. Может быть, сказала она, это действие какого-нибудь Зла, которое сейчас находится в пространстве, разделяющем нас. Возможно, это оно наслало такую тревогу. И чтобы какая-нибудь враждебная сила не нашла меня по моему зову, посланному Каттее, как по маяку, сестра попросила, чтобы я оборвал связь с ней. Мне очень не хотелось делать это, но Каттея так настаивала, что я вынужден был подчиниться. И все же тревога почему-то не утихла. Видно, спокойствие продлится недолго.

— Кто ты? И кого зовешь? — вдруг послышалось из темноты .

От неожиданности я выронил меч, остро блеснувший в лунном свете. Ко мне бесшумно приближалась женщина. Ее перепончатые ступни, казалось, едва касаются песка. В свете луны я увидел бледное лицо, на голове тростниковый обруч, украшенный ракушками, маленькое хрупкое тело облеплено туникой, с которой стекают струи воды.

— Кого ты зовешь? — тихо спросила она, откидывая со лба влажные пряди волос.

Голосу ее не хватало выразительности. Как и у всех кроганов он был монотонным, что ли. Обычно с первым встречным я в откровенности не пускаюсь. Но тут, неожиданно для себя самого, ответил:

— Мне приснился ужасный сон, думаю, он вещий. И я испугался за сестру и брата. Мне кажется, им что-то грозит.

— Я Орсия, а кто ты? — она словно и не слыхала того, что я только что ей сказал, так важно было ей узнать, кто я такой и откуда.

— Меня зовут Кемок. Кемок Трегарт из Эсткарпа.

— Кемок...— задумчиво повторила она.— Видно, ты из тех трех чужеземцев, которые пришли, чтоб накликать на нас беду...

— Ну, нет,— мне стало обидно и захотелось переубедить незнакомку.— Мы ведь и сами бежали от беды. Едва перебрались через горы. И знать не знали, что творится у вас здесь. Просто нам нужно было убежище.

— Как бы там ни было, а вы нарушили наш покой.

Орсия подняла с песка камешек, бросила его в озеро, мы услышали тихий всплеск и увидели расходящиеся по воде круги.

— Вы разбудили Зло. И теперь ты хочешь втянуть в это кроганов?

— Разве дело во мне? — пожал я плечами.— Просто для того, чтобы защититься от него, нам всем нужно объединиться.

— Не думаю, чтобы Ориас и остальные пошли на это, нет,— покачала она головой, и волосы, которые уже успели высохнуть, серебристой волной легли на плечи.— Нет, они не согласятся. Ты напрасно пришел к нам, чужеземец.

Она медленно вошла в озеро, нырнула в чистую воду и исчезла.

Орсия была права. Утром молчаливые кроганы снова привезли нас на серебристый остров. И мы увидели, что Меч Союза по-прежнему воткнут в песок. Никто к нему так и не притронулся. Новых шнуров на его рукояти тоже не добавилось. А трон перед ним был пуст — Ориас не пришел, чтобы приветствовать нас. Нам давали понять, что мы — гости непрошеные, и пора нам отсюда убираться по добру по здорову.

Кроганы доставили нас к болоту и тут же нырнули в воду, мы даже не успели с ними проститься.

— Что же теперь делать? — спросил я.

— Ничего не попишешь,— вздохнул Эфутур.— Они решили сохранять нейтралитет. Да только вряд ли им это удастся.

Он, нахмурясь, оглядел холмы. Я, подражая ему, тоже посмотрел по сторонам, но ничего тревожного не заметил. Ярко светило солнце. Было тихо и пусто. Но вдруг в небе возникла черная точка, за ней другая, третья.

— Это рузы! — крикнул Эфутур.— Поехали! Скорей! Сейчас начнется!

Наши рентаны поскакали по дну оврага вдоль почти пересохшего ручья. И хотя вокруг было совершенно сухо, я ясно почувствовал тухлый запах болота и взглянул на сапоги: я насухо вытер их пучком травы, когда мы вышли из болота, но, может, на них все-таки осталась болотная жижа? Нет, все в порядке. А тухлый запах между тем усиливался. Но все-таки я прежде всего был солдат, поэтому первым делом надел шлем, застегнул кольчужный шарф, вынул из ножен тяжелый меч и затем внимательно оглядел высокие склоны оврага. Солнце по-прежнему светило вовсю, но мы теперь держались тени. Ничего подозрительного я пока не видел, но мерзкий запах, который с каждым порывом ветра становился все сильней, и ощущение подстерегающей нас опасности заставляли держаться настороже. Эфутур больше не держал Меч Союза перед собой, а пристегнул его к поясу. Дело было сделано, роль посланников мы выполнили, и теперь в руках он сжимал боевой кнут. Незримый враг, притаившийся на холмах, крадучись, стягивал свои силы. И мы приготовились к бою. Но рентаны вскоре вынесли нас из опасного оврага — из оврага-ловушки на волю. И я недоумевал — отчего же враг ее не захлопнул? Почему упустил такую возможность?

— Почему? — повернулся я к Эфутуру.

Помедлив секунду, он ответил:

— Пока что мы им не по зубам. Но рузы полетели за подкреплением, и когда мы выедем на открытое место...

Когда же рентаны вынесли нас на равнину, среди высокой и густой травы я увидел, наконец, тех, кто охотился на нас. И узнал их. Это были серые — помесь людей и волков. Пока что они только нюхали воздух, запрокидывая узкие морды, настороженно к чему-то прислушиваясь. Но травы неподалеку от них тихо шевелились. Там прячутся расты, подумал я. Эфу тур не стал медлить и резко щелкнул боевым кнутом. Яркая даже в солнечном свете вспышка — и на траве остался горелый след. А я опять с сожалением вспомнил о самостреле, который верно служил мне в Эсткарпе. Я взял его с собой в Эскор, но здесь иглы скоро кончились, и пришлось с ним расстаться. Теперь оставалось только ждать, когда враг бросится на меня, и тогда пустить в ход меч.

Но серые и их союзники расты, притаившиеся в траве, в страхе перед боевым кнутом Эфутура нападать боялись и выжидали удобного момента поодаль. И все же пути на Ха-Гарк для нас не было — мы оказались в окружении.

— Три круга! — крикнул мне Эфутур.

И я все понял. Лормтские свитки не раз предупреждали о том, что нельзя допускать, чтобы враг трижды обежал вокруг вас. Если ему это удастся, и он трижды замкнет вас в свой круг, ваша воля будет парализована, и теперь он справится с вами, даже если и не решится напасть открыто.

Шапурн и Шил, наши друзья рентаны, изо всех сил рванулись вперед. Их мощные мускулы буграми перекатывались под лоснящейся шкурой, и я невольно подумал, что с ними не может сравниться даже самый лучший боевой конь Эсткарпа.

Меня никто не обучал колдовству, но вдруг, неожиданно для себя самого, я выкрикнул несколько слов, которые прочитал в древних свитках Лормта, и в тот же миг увидел эти слова так же ясно, как и услышал. Они взлетели, словно огненные стрелы, выпущенные из того самого боевого оружия, которого сегодня мне так недоставало, и, как кнут Эфутура, ударили по серым. Одновременно с этим над нами грозно громыхнул гром. Я сам произнес эти древние слова, но я же и был потрясен их могучим действием. Душа моя замерла.

Но почти в тот же миг послышался леденящий сердце визг. Эфутур крикнул что-то, но я не расслышал, а только увидел, как его кнут принялся щелкать над нашими головами, в небе.

Невыносимый визг вдруг оборвался, и позади нас с неба что-то упало. Тяжело грохнувшись о землю, оно взорвалось, выпуская клубы черного удушливого дыма. Рентаны пронесли нас сквозь него на полном скаку — мы и вдохнуть его не успели. Оглянувшись назад, туда, где только что с неба свалилось на землю какое-то жуткое чудище, я ничего не увидел.

И опять завыли серые, и опять из густой травы послышался злобный вой, это расты окружили нас цепью и теперь подбирались все ближе и ближе. Рентаны, которые больше не могли скакать вперед, встали на дыбы и завертелись на месте. Но Эфу-тур яростно прокладывал, а вернее сказать, прожигал нам своим кнутом среди этой нечисти путь. Там, где дорога поворачивала на Ха-Гарк, мы вынуждены были принять бой.

Мой меч со свистом рубил врагов. Но я слышал, как стонет от боли мой верный рентан, когда зубы серых впиваются в его бока, и не смог удержаться, и снова выкрикнул те же самые слова. И опять увидел, как ослепительные молнии прожигают шкуры серых. Но тут шум боя заглушил всесокрушающий грохот. Казалось, он обрушился на землю сверху, как лавина, и накрыл всех, в том числе и нас. Невольно я прижался к спине Шила, краем глаза успев заметить, как безвольно повисла рука Эфутура, хотя боевого кнута он так и не выпустил. Серые, зажав уши лапами, бросились кто куда. У тех же, кто остался, головы дергались, как в агонии.

Не знаю, сколько прошло времени, но когда я, наконец, очнулся, то почувствовал, что Шил подо мной дрожит, как в лихорадке. Один шаг, другой, третий... Подняв голову, я увидел, что он идет за Шапурном по дороге, ведущей в Ха-Гарк, и что Эфутур едет, повесив голову на грудь, словно все еще не вышел из забытья. Мне хотелось оглянуться, чтобы узнать, не догоняют ли нас враги, но сил не хватало даже на такое простое движение. Когда же я все-таки заставил себя сделать это, дорога позади была пуста, исчезло и болотное зловоние, донимавшее нас от самого озера. Правда, теперь в воздухе чувствовался другой непонятный запах — он был каким-то металлическим.

Рентаны наши все шагали и шагали, и вскоре мы добрались до развалин Ха-Гарка. Здесь Эфутур, наконец, очнулся. Он был страшно бледен, а когда глянул на меня, в его глазах я прочитал холодок отчуждения.

— Никогда больше не делай этого! — его просьба звучала как приказ.

— Сам не знаю, как это вышло...— растерянно пожал я плечами.

— Ты призвал древние силы, и они ответили на твой призыв. Здесь нельзя прибегать к колдовству, чужеземец. Я не знал, что ты можешь вызывать Силы...

— Я и сам не знал этого,— оправдывался я.— Не понимаю даже, как это вышло. Ведь я воин, а не колдун.

Мне и самому было трудно поверить в то, что произошло. В Эсткарпе свято верили, что управлять тайными силами могут только Колдуньи. Однако мой отец был наделен таким же Даром, как и они. Даже Владычицы были вынуждены признать это. А моя мать, госпожа Джелита из Эсткарпа, не побоялась разделить с ним свою Силу, которую она восстановила, опираясь на разум и волю.

Но то, что случилось со мной, меня просто ошеломило. Довольно! Мудрости моей достаточно, чтобы понять: без подготовки, без необходимой защиты пользоваться такими вещами нельзя — это безрассудно. И может навлечь беду не только на меня, но и на всех окружающих. Пусть Эфутур будет спокоен — больше я никогда не решусь на такое. Но, вспоминая происшедшее и тот жуткий грохот, от которого содрогнулся весь мир, я невольно задумался: что же это было? Удар оказался настолько сильным, что рассеял всех наших врагов, и погони теперь, как я убедился, за нами тоже не было. По ступенчатой дороге мы миновали Ха-Гарк, спокойно проехали дальше и вскоре без всяких приключений добрались до границ Долины.

Теперь вдоль нашей тропы возвышались скалы, на которых горели высеченные на них руны, оберегающие Долину от врагов. Многие из них были мне знакомы по древним рукописям Лормта. И когда Эфутур, останавливаясь у каждого камня, проводил над рунами рукой, я догадался, что он замыкает в единую цепь все знаки и вновь готовит их к защите Долины от Темных. На Ютаяне, самой большой скале, руны горели зеленым огнем, словно их глубокие борозды были выложены драгоценными камнями. Когда мы подъехали к ней, Хранитель Зеленого Безмолвия повернулся ко мне:

— Приложи-ка к ним свои ладони, Кемок,— сказал он.

Мне это не понравилось — я понял, что он мне не доверяет.

После того, что случилось, Эфутур стал сомневаться во мне. «Не опасный ли человек этот чужеземец? Не принесет ли он Зло нашей Долине? —думал он.— Может, не стоит его в нее впускать?» Чтобы разрешить свои сомнения, Эфутур решил подвергнуть меня испытанию. Однако я и виду не подал, что понимаю, в чем дело. Без лишних слов я спешился, подошел к скале и с замирающим сердцем прижал к рунам свои ладони. Холодный камень был неровным и шершавым, я чувствовал пальцами наметенные ветром песчинки. Но вскоре мои ладони ощутили нечто почти неуловимое. Зеленые письмена стали ярче, а сам камень теплее. А со мной не произошло ничего. И никакого предзнаменования тоже не было. Не отрывая ладони от камня, я оглянулся на Эфутура:

— Ну, теперь ты веришь, что я не предатель?

Он в раздумье смотрел на горящие зеленые руины, а потом, как будто очнувшись, провел рукой по глазам, словно снимая мешавшую смотреть паутину.

— Я ведь не знаю тебя, Кемок, но вижу, тебя можно не опасаться. Не сердись, я обязан был в этом убедиться.

Тон у Хранителя Зеленой Долины был извиняющийся, и я коротко ответил:

— Это твой долг.

Хотя самолюбие мое и было задето, я прекрасно понимал, что Эфутур не имеет права рисковать. Проберись в Долину кто-то, связанный с Великой Тьмой, и беды не миновать. А что он знал о нас — трех пришедших из-за гор чужестранцах? Только то, что делали мы здесь, в Эскоре. Не так уж и много, чтобы с уверенностью судить о нас. Так что я не стал таить обиды. Все было правильно.

Солнце уже село, когда мы подъехали к домам, накрытым вместо черепицы голубовато-зелеными перьями, оплетенными вьюнками. Нам навстречу выехали люди Эфутура. Никого из тех, кто сопровождал Динзиля, я не увидел, и на душе у меня полегчало. На той самой площадке, где собирался Совет, нас уже ждала большая толпа. Лица у всех были серьезными. И когда мы спешились, первой заговорила Дагона:

— Тут было...— и она запнулась, подыскивая нужное слово,— что-то совершенно ужасное, невероятное... Вы не знаете, что произошло?

— Спросите у Кемока,— устало ответил Эфутур.

И все повернулись ко мне. Кайлан смотрел на меня изумленно, а Каттея, стоявшая рядом, чуть сдвинула брови.

— Не знаю,— смущенно пожал я плечами,— Серые и расты решили замкнуть нас в три круга, это был бы конец, и тогда я произнес слова, которые вычитал в свитках Лормта... Сам не пойму, как они у меня вырвались. А потом...

— Потом тебе ответили. Разве ты не понял? Это был ответ. Ты очень легкомысленно сунулся туда, куда не следует. Ты же не обучен колдовству! Зачем ты сделал это?

Когда я говорил с Кайланом о Динзиле, меня ошеломило его недоверие. Но Каттея впервые в жизни говорила со мной с такой явной неприязнью! Она не пускала меня в свои мысли, наглухо закрыла их от меня, и я понять не мог, что произошло. Может, это оттого, что Колдуньи Эсткарпа внушили ей, что ни один мужчина не может овладеть тайным Знанием? Но прежняя Каттея никогда не стала бы так говорить со мной. И я не мог успокоиться. Она вдруг отдалилась от меня. А я был так обижен, что замкнулся и даже не попытался объясниться с ней. Если признаться, я этого и побаивался — мы часто предпочитаем неопределенность только потому, что избегаем неприятной правды.

А сейчас я ответил не Каттее, а Дагоне:

— Не бойся, Владычица, больше я не рискну воспользоваться Силой. Это получилось случайно.

В ответ Дагона положила руки мне на плечи и ясно заглянула в глаза:

— Успокойся, Кемок,— сказала она так, чтобы слышали все,— Воля, Дар или Сила, скрытые в человеке, дают о себе знать, когда это и вправду необходимо. Тебе ответили — вот что главное, и мы потрясены этим. Ведь мы думали, что Великие давным-давно покинули эту землю. Но благодаря тебе, теперь знаем, что ошибались и что нам надо считаться с ними. А знать это очень важно. Сегодня, Кемок, ты оказал нам огромную услугу.

После этих слов Дагоны разом схлынуло напряжение, и все облегченно вздохнули. А Кайлан первым делом спросил, что решили кроганы, будут ли они нашими союзниками. И когда узнал о неудаче — помрачнел. Эфутур, в свою очередь, поинтересовался, чем кончился разговор с фасами.

— Они даже не вышли к нам,— развела руками Дагона,— не явились на свет наших факелов. И теперь мы не знаем — то ли они в союзе с врагом, то ли решили соблюдать нейтралитет.

— Из-за гор к нам идет еще один отряд,— озабоченно сказал Кайлан.— С вершин нам уже подали сигнал.

— Надо поскорей встретить их и провести в Долину,— распорядился Эфутур.— Я думаю, Темные пойдут на все, чтобы помешать нам создать свое войско.

Я был так измотан, что первым делом пошел к одному из здешних водоемов, которые излечивали раны, восстанавливали силы, наполняли тело легкостью. Мне хотелось поскорей прийти в себя, избавиться, наконец, от походной одежды. Легкое одеяние зеленых было куда удобней. Идя к уже знакомому озеру, я все время искал глазами Динзиля, но его не было.

Вода смыла с меня боль и усталость, освежила, наполнила силой и бодростью. Когда я вышел из озера и стал одеваться, подошел Кайлан и сел поодаль на скамейку — видно, ждал меня.

— Куда это подевался Динзиль? — не удержавшись, спросил я его.

— Он уехал на рассвете, было еще темно. Ну так что же кроганы? Расскажи!

Мне показалось, что Кайлан так резко сменил тему разговора потому, что ему больше не хотелось говорить со мной о Динзиле. Я не стал настаивать и подробно рассказал ему обо всем, что довелось нам с Эфутуром увидеть у речных людей.

— Так ты считаешь, что их отказ — большая для нас потеря? — озабоченно спросил Кайлан.

— Видишь ли, Эфутур рассказывал, что кроганы тайно проникают повсюду, где есть река, пруд, озеро или хотя бы ручей. А их здесь, ты и сам знаешь, хоть отбавляй. Так что кроганы — идеальные разведчики. Оружия я у них не заметил. Правда, их заостренные жезлы могут, конечно, нагнать страху, но это несерьезно. И разве можно поручиться, что где-то речные люди не припрятали свое настоящее боевое оружие? Эфутур не стал с ними спорить и думает, что они будут соблюдать нейтралитет. Но знаешь, Хранитель Зеленой Долины на этот раз меня озадачил — совсем не в его характере так кротко встречать отпор.

— Я думаю, это потому, что так уж сложились в этой стране отношения. Война заставила здешние народы найти для себя новые земли, новые убежища, обжить их, сделать своими.

Но после этого каждый пошел своей дорогой, и с тех пор они стараются обходиться без принуждения, ни о чем не просить друг друга, ни в чем не мешать соседям. Так чему же тут удивляться? Эфутур поступил в полном соответствии со здешними обычаями.

— Ну.. .— пожал я плечами,— в обычаях сейчас не приходится искать спасения,— и опять вернулся к больной для нас теме:—А в какую сторону поехал Динзиль? Пойми, Кайлан, разве стал бы я так упорствовать, если бы не был уверен в том, что нам троим грозит какая-то опасность. Ты же меня знаешь!

Он глянул на меня в точности, как Дагона, и мы перешли на мысленный контакт.

— Я надеюсь,— спросил брат,— ты по-прежнему веришь мне, Кемок?

— Я-то верю... Но дело в том, что ты мне больше не веришь,— вздохнул я.

— Нет, верю. И, конечно, буду настороже, когда он вернется. Но, знаешь, не настраивай против него Каттею — из этого ничего не выйдет, этим ты только оттолкнешь ее от себя.

— Так вот оно что...— я стиснул кулаки так, что побелели даже те пальцы, которые давно уже не сгибались.

— Она и не скрывает своей тяги к нему. И говорить о нем так, как это делаешь ты, бесполезно. Она отвернется не от него, а от тебя. Она... очень изменилась, брат. Каттея теперь совсем не та, что прежде.

Кайлан был так же растерян, как и я, хотя ему и не довелось испытать такой непереносимой боли, как мне, когда Каттея, сестра, закрыла от меня свои мысли.

— Кайлан, брат мой! Мы же с тобой знали, что рано или поздно сестра посмотрит на какого-нибудь мужчину с такой нежностью, с какой никогда не смотрела на нас. Мы ведь были к этому готовы. Но кто угодно, только не этот человек! Ни за что! — сказал я, словно произнес клятву, и на этот раз брат понял меня.

— К сожалению,— покачал он головой,— это не в нашей власти. Динзиль ей нравится — это и слепой бы понял. А здесь все относятся к нему, как к очень достойному человеку. Твою неприязнь и Каттея, и все остальные посчитают простой ревностью. У тебя ведь нет никаких доказательств!

Кайлан был прав. Но в иные моменты слышать правду непереносимо. И сейчас мне было тяжко как никогда.

— Просто не верится, что ты позвал Великих — и они ответили! Нас всегда уверяли, что это под силу только посвященным. В Эсткарпе ни одного мужчину к этим делам и близко не подпускали. Поэтому Каттее трудно принять то, что случилось. Но как же тебе это удалось?

— Я и вправду не знаю. Эфутур крикнул, что эта нечисть хочет взять нас в три круга. Мы поскакали, что было сил, хотели прорваться, но из этого ничего не вышло.

Я рассказал брату о том, как невольно в минуту страшной опасности выкрикнул магические слова, словно последнюю надежду на спасение, как они превратились в огненные стрелы, а может, молнии, хлещущие серых, как вдруг раздался оглушительный всесокрушающий грохот, разметавший наших врагов, и едва не погубивший вместе с ними и нас. Когда же я, наконец, умолк, Кайлан задумчиво сказал:

— Когда мы родились, и наша мать давала нам имена, она назвала тебя Кемок — Мудрый. Кажется, тебе и вправду ведомо нечто такое...

— Между Знанием и Мудростью,— возразил я,— огромное расстояние, так что не путай одно с другим. С моей стороны глупо было воспользоваться Знанием, не думая о том, к чему это приведет.

— Так, да не так. Ведь это спасло вас! Да и Дагона права. Теперь мы знаем, что Великие все еще здесь и могут действовать.

Кайлан вытянул перед собой руки и стал их разглядывать так, словно видел впервые.

— Я воин,— в раздумье сказал брат,— большую часть своей жизни я воевал — но мечом! Здесь же идет какая-то другая война. А я не колдун. Вся моя сила только вот в этих руках да в мече, которым они владеют. И никакой другой я не воспользуюсь!

— И я тоже!

— Не зарекайся, Кемок,— глянул он мне в глаза.— Мы не можем узнать свое будущее. А если бы и могли, то, может, не захотели бы. Чему быть, того не миновать. И ты, и я, и каждый здесь, в Вскоре, совершит то, что ему суждено. Мы не знаем, к чему мы идем — к победе или к поражению, но у каждого на этом пути своя роль.

Мне было не по себе оттого, что брат так невесел. И я перебил его:

— Помнишь, тебе приснился сон, в котором ты увидел, что на этой земле царят мир, покой и радость, и наш народ поселился здесь навсегда?

— Увы, чаще всего сны расходятся с явью. Тебе прошлой ночью приснился ужасный сон, но, как видишь, ничего страшного не произошло.

— Тебе Каттея рассказала?

— Да. Сестра уверена, что тобой пытается овладеть какая-то темная сила. Она, так считает Каттея, и наслала на тебя этот сон.

— Ты тоже так считаешь?

— Не знаю. Вполне возможно, что вы оба правы — это и предзнаменование, и в то же время происки темных сил. Для меня ясно одно — надо быть готовым ко всему.

На рассвете мы с Кайланом, Хорван с Годгаром, Дагона и еще трое эскорцев, которых нам дал Эфутур, отправились к Западным горам, чтобы встретить тех, кто бежал сюда из Эсткарпа. Над нашими головами кружились фланнаны и птицы

Дагоны — ее гонцы и разведчики. Они-то и предупредили нас, что вокруг неспокойно. На холмах мы несколько раз видели вражеских то ли разведчиков, то ли наблюдателей. Одни из них казались обыкновенными людьми, другие — чудовищами. Мы не знали, готовились ли они к нападению сами, или же просто служили глазами и ушами какому-то более сильному противнику. Нам оставалось только гадать, откуда последует нападение. А в том, что оно будет, мы почти не сомневались, и потому держались крайне осторожно.

Подозрительные места мы обходили стороной. Когда наш небольшой отряд подошел к реке, на берегу которой поднимался маленький лесок, скорее даже не лесок, а роща, ничего необычного я в нем не увидел, но Дагона, став к нему лицом, поднесла к губам два растопыренных пальца и плюнула сквозь них в обе стороны. Она почуяла, что в нем место темных сил. Меня же он не насторожил — ни дать ни взять обычная роща, каких полно в Долине, и вид у нее такой же безмятежный. Сколько же ловушек, подумал я, подстерегает здесь тех, кто не знает этой страны, не обладает Знанием, а вдобавок еще и неосторожен.

Хотя рентаны и быстрей лошадей, до гор мы добрались только через два дня. Оставив своих скакунов внизу, мы с Кайланом решили подняться по скалам навстречу тем, кто шел из Эсткарпа. Но на этот раз подъем показался нам намного легче, чем тогда, когда мы втроем пробирались сюда впервые. Теперь здешние горы были нам уже знакомы, и мы выбирали путь самый короткий и легкий. Тех, кто направлялся к нам из Эсткарпа, сейчас, должно быть, вело сюда то самое стремление, которое заронил в тамошних жителей, потомков древней расы, Кайлан. В основном это были воины, защищавшие границы Эсткарпа, и потому многих из них мы с братом хорошо знали — нам не раз приходилось бок о бок сражаться с ними против отрядов Карстена.

Увидев нас, они, словно не веря себе, стали протирать глаза кулаками, а потом с радостными криками бросились нам навстречу. Кто душил нас в могучих объятиях, кто тряс руку, кто дружески хлопал по плечу — нет, мы не превратились для них в изгоев, а по-прежнему остались старыми боевыми друзьями. Прошлое, от которого мы, казалось, отгородились навсегда, снова догнало нас в горах Эскора. От эсткарпских воинов мы узнали, что удар, который Колдуньи нанесли по армии Карстена, настолько ослабил их, что вскоре Совет Владычиц утратил свою власть над страной, и теперь ею правил Корне из Горма, старый друг моего отца. Он немедленно занялся укреплением в стране власти, иначе ее грозил поглотить хаос.

Это Корис послал отряд воинов в Эскор, чтобы они отыскали здесь нас, Трегартов. Ведь в свое время он заменил нам отца, а его жена, госпожа Лойз, была нам вместо матери, потому что нашей настоящей матери, которая была Хранительницей границ, важные дела не позволили посвятить себя материнским обязанностям. Так что если бы теперь мы захотели вернуться в Эсткарп, сделать это можно было бы очень легко — изгнанию пришел конец. Но мы с Кайланом знали, что наше местом только в Эскоре, и обратного пути для нас нет. Воины, искавшие нас, и в самом деле встретились с оставшимися за горами людьми Хорвана и от них заразились неукротимым стремлением добраться до Эскора. Теперь они жадно слушали рассказ Кайлана обо всем, что случилось с нами, об этой удивительной стране и, по всей видимости, не собирались возвращаться назад. А мы радовались, что судьба послала под наши боевые знамена столь опытных солдат.

Мы с ними быстро спустились вниз, где нас поджидали остальные. Но Дагона встретила нас нерадостно. Она была какой-то рассеянной и с беспокойством оглядывалась вокруг. То и дело к ней подлетали ее крылатые разведчики и гонцы, она молча выслушивала их донесения и еще больше хмурилась. Ее тревожное настроение вскоре передалось и нам. Солнце заволокло мрачными тучами, поднялся ветер. Но не это было причиной вдруг охватившего нас гнетущего чувства. Нет, совсем не потому пробегал по спинам легкий озноб. Просто мы не могли побороть недоброго предчувствия.

Но как бы то ни было, а люди, перебравшиеся через труднопроходимые горы, смертельно устали. Для женщин и детей, которые пришли сюда вместе с воинами, все это было нелегким испытанием. И теперь они нуждались в отдыхе. Нужно было найти место для лагеря

Но оставаться здесь на ночь нельзя,— встревоженно сказала Дагона.— Стоит нам задержаться здесь хоть ненадолго, и мы станем легкой добычей для того Зла, что притаилось во мраке. Скорее! Скорее в путь! — махнула она рентанам.

— А что же это за силы? — спросил у нее Кайлан.

— Я и сама не знаю. Мои разведчики не могут этого увидеть. Но я чувствую, как они приближаются.

Чувствовали это и мы. и воины, пришедшие из Эсткарпа, хотя они и были лишены Дара. В тревоге смотрели они по сторонам, потом надели шлемы, застегнули кольчужные шарфы, приготовили мечи и окружили женщин и детей, готовые защищать их до последнего. Видно, опасность и в самом деле нависла над нами так, что это ощущалось почти физически.

— Без отдыха они не смогут добраться до Долины,— поделился я своими опасениями с Дагоной.

— Неподалеку отсюда есть место, где можно разбить лагерь.— кивнула она.— Лучше бы убраться отсюда как можно дальше. Но там все-таки безопасней, чем здесь.

И мы пошли за Дагоной. В предгрозовом сумрачном свете ее волосы из золотистых стали серебристо-черными. Всадники посадили рядом с собой на рентанов женщин и детей. Со мной ехала девочка, из-под алого капюшона высовывались туго заплетенные косички. От испуга и усталости она крепко вцепилась в мой пояс.

— Куда мы едем? — спросила она нежным, как свирель, голоском.

— Мы едем за госпожой. Она родилась в этой стране и знает здесь каждую тропинку. Меня зовут Кемок Трегарт. А тебя?

— Я Лоэлла из рода Мокахаров, господин Кемок. Скажите, что это за птицы кружатся над госпожой? Ой, да это... человечек!

Один из фланнанов, быстро махая крыльями, повис в воздухе рядом с Дагоной, а она, повернувшись к нему, что-то говорила.

— Это фланнан, Лоэлла. Ты что-нибудь слышала о фланнанах ?

— Ко про них ведь все выдумали. Моя няня Гринвелла говорила, что это сказки,— и она еще крепче ухватилась за мой пояс.

Но вот мы выехали в долину, и рентаны что было сил поскакали вперед. А я опять подумал о том, что ни одна, даже самая быстрая, лошадь Эсткарпа не смогла бы за ними угнаться. Мы неслись по долине, и Дагона скакала впереди всех. Опасность, которую мы почувствовали в предгорьях, стала явственней, ощутимей, она давила на нас почти физически. Плотные черные тучи затянули небо от края и до края, все вокруг окутал зловещий сумрак, в котором то тут, то там загорались тусклые огни. Они напомнили мне призрачные «свечи», озарявшие кусты и деревья в ту ночь, когда Колдуньи Эсткарпа заставили горы сойти со своих мест. От этих огней хотелось спрятаться куда-нибудь подальше, хотелось не смотреть на них, но они все же притягивали к себе взгляд.

Наш отряд поднялся на небольшой холм, и мы увидели огромные камни-менгиры, только не серые, как в прошлый раз, а голубые. Они светились неярким нежным светом. У таких же менгиров, из которых в давние времена кто-то соорудил жертвенник, мы уже однажды искали спасения. К ним-то и вела нас Дагона. Но здесь они не стояли полукругом, а были беспорядочно разбросаны, словно неведомая сила давным-давно в бешеной ярости разрушила то, что когда-то было из них построено. Их голубое сияние притягивало и успокаивало, так что, спешившись, мы почувствовали облегчение. В наших измученных тревогой сердцах снова вспыхнула надежда на то, что здесь мы найдем спасение от той грозной силы, что следовала за нами по пятам от самых гор.

Среди голубых камней рос зеленый куст. Дагона сломала большую ветку и, спустившись опять к подножию холма, стала хлестать ею землю. Так, ударяя зеленой веткой по земле, она обошла весь холм, словно возводя вокруг нас невидимую стену защиты. Поднимаясь снова на холм, к лагерю, который мы успели разбить на его вершине, она собирала в полу плаща одной ей ведомые травы, листья, а иногда отламывала и небольшие веточки. В лагере меж двух камней ужё пылал костер, вокруг которого собрались люди, и, подойдя к нему с охапкой зелени, Дагона стала понемножку кидать ее в огонь. Повалил белый дым, в грозовом воздухе разлился живой и теплый аромат. Владычица Зеленой Долины полой плаща махала на костер, раздувая его пламя, и вскоре плотным белым и душистым дымом заволокло весь холм.

Когда же он рассеялся, стало заметно, что тьма сгустилась, что призрачные белые «свечи» сияют в темноте еще ярче. Странный это был свет — он не освещал тьмы. За холмом мне чудилось какое-то движение, но стоило туда глянуть, как там все замирало.

— С кем мы собираемся сражаться, Кемок? — спросил меня Ротхорф Доломайн, один из эсткарпских воинов.

— Нес кем, а с чем. Мне кажется, с самой неизвестностью,— ответил ему я. А что еще можно было сказать?

Как и многие из воинов Эсткарпа, Ротхорф был полукровкой. Когда Ивьян стал преследовать людей древней расы, мать Доломайна бежала из Карстена, и ее спасли салкарские моряки. За одного из них она потом и вышла замуж. Но когда ее муж, бывалый вояка, сложил голову во время очередного набега на Ализон, она вернулась к своим родным. Ротхорф, ее сын, душой принадлежал к народу матери. От салкарских морских бродяг ему в наследство достались широченные плечи и светлые волосы, что выделяло его из всего древнего рода. Но море не тянуло его, он любил горы, и потому стал воином, охраняющим границы Эсткарпа среди горных пиков и глубоких ущелий. Еще мальчишками мы вместе с ним приняли боевое крещение — это был первый в нашей жизни бой с воинами Карстена.

Сейчас, задумчиво глядя в темноту, он сказал:

— Значит, это и вправду заколдованная земля...

— Сейчас — да,— согласился я,— но когда-то это был благодатный край, и все в нем жили счастливо и мирно. Мы можем снова сделать его таким. Правда, пройдет, наверное, немало времени, пока мы...

— Очистим его? — закончил Ротхорф начатую мной фразу и оживился. Это была его стихия.— Так какова тактика вашего врага? — с интересом спросил он.

И мне на миг показалось, что мы с ним опять в горах Эсткарпа, на границе, склонились над картой, и еще не прозвучал приказ выступать.

Все же в глубине души я опасался того, как мои боевые друзья воспримут здешнюю обстановку. К войнам им, конечно, не привыкать. Но те войны, по сравнению с этой, сложной, запутанной, странной, кажутся детскими играми. Вдруг эти бывалые воины перед лицом неведомых, непонятных разуму опасностей окажутся беспомощными, словно дети? Когда Кайлан вернулся из Эсткарпа, он все время терзался мыслями о том, что подвергает наших земляков неоправданному риску. Теперь-то я хорошо понимал, что он тогда чувствовал.

— Какова тактика? — переспросил я в замешательстве.— Да самая неожиданная. Такая, Ротхорф, о которой мы в понятия не имеем.

Я рассказал ему о коварных растах, о злобных и свирепых серых, о хитрости Кеплиана — того самого жеребца, который заманил Кайлана в ловушку. О других ловушках, которые поджидают тебя здесь на каждом шагу. Ротхорф слушал меня с напряженным вниманием. Он не сомневался в том, что я ничего не выдумываю и говорю одну только правду, хотя многое в моих рассказах казалось невероятным.

— Да...— задумчиво протянул он, когда я закончил,— земля оживших легенд. Похоже, чтоб по-настоящему понять ее, нам придется вспомнить сказки, которые мы слышали в детстве. Так ты говоришь, в Долине безопасно? А далеко ли до нее?

— Да не меньше дня пути. Мы стягиваем туда все силы, которые могут противостоять Темным.

— А откуда вы собираетесь начать наступление? — продолжал уточнять положение дел Ротхорф.

— Еще не решили. Вначале надо собрать армию и привлечь под наши знамена тех, кто надеется остаться в стороне от схватки.

Ночной мрак окончательно завладел землей. Тяжелые низкие тучи грозили бурей. Холм озарялся огненными полосами, которые то и дело подчеркивали небо. Каждая такая вспышка сопровождалась оглушительным грохотом, треском. Казалось, там, вдали, идет бой, и слышно, как хлопают боевые кнуты зеленых. Но это были молнии. Еще немного— и хлынет дождь. В медлительности, с которой подбиралась буря, чудилось что-то зловещее.

Спать я не мог, Кайлану тоже было не до сна, и мы с ним решили еще раз обойти холм с развалинами, в которых укрылся наш отряд, проверить, не прорвала ли какая-нибудь нечисть защиту, возведенную Дагоной. Когда-то, давным-давно, мы с ним так же обходили дозором стены родного Эса.

У камней ярко пылал костер, и Дагона, Владычица Зеленой Долины, сидела у его огня, окруженная женщинами и детьми. Это был островок безмятежности, на котором расцветали улыбками лица, слышался тихий смех. К коленям Дагоны прижалась моя старая знакомая — Лоэлла. Она, не отводя глаз от Владычицы, слушала ее так, как в жаркий полдень вьют прохладную воду чистого родника.

В развалинах, кстати сказать, мы наткнулись на такой родник. Он все еще бил из середины полузатопленного илом бассейна. Видно, когда-то он был прекрасен, да и сейчас был похож на чашу фонтана, к сожалению, давно разрушенного. Нехитрый ужин подошел к концу, и люди, сидевшие у костра, стали укладываться спать. Они поплотней заворачивались в свои походные плащи, придвигались к угасающему огню и, несмотря на тревоги, один за другим засыпали.

Вглядываясь в темноту, я прислонился к выступающему из земли огромному валуну. Тучи по-прежнему низко висели над нашим холмом, но буря все еще медлила. В ночном мраке бледные огни «свечей» казались еще призрачней, чем раньше. Они так и притягивали к себе — я почувствовал, что не могу оторвать от ник взгляда, и с трудом заставил себя отвернуться. Ко мне подошел Годгар.

— Тут что-то затевается,— сказал он,— нет, я не о буре. Дум дао, вершина холма — неплохая позиция для защиты. Да только, правду сказать, совсем не хочется, чтобы дело дошло до этого.

— Но сниматься отсюда в такую темень тоже не годится,— заметил я.

— Ты прав, старина. Ничего не попишешь. Но будем начеку. Смотри, что это? Иди-ка сюда!

Вслед за ним я подошел к бассейну с бьющим в нем родником. Чтобы лучше видеть его другую сторону, Годгар даже опустился на колени. Потом молча указал мне на что-то. В тусклом сеете угасающего костра можно было разглядеть, что в этом месте стена бассейна была разрушена, а потом ее наспех заложили валявшимися здесь же камнями. И хотя кладка была торопливой и неровной, главную свою задачу она выполнила — вода через дыру больше не утекала. Я вопросительно посмотрел на Годгара — ну и что в этом такого?

— Сдается, это сделано неспроста,— покачал он головой.

— Почему?

В ответ он только махнул мне рукой, зовя за собой — мы вместе обошли бассейн и на противоположной его стороне наткнулись на каменную плиту, которая наполовину ушла в землю и даже поросла травой. Рядом виднелись такие же плиты, ими была когда-то вымощена площадка. Годгар достал охотничий нож, несколько раз копнул им землю, и стало ясно, что между плитой и площадкой какой-то полузасыпанный провал.

— Видимо, сюда выпускали воду,— предположил Годгар.

— А нам-то что ?а дело до этого? — нетерпеливо спросил я.

— Не знаю,— озадаченно покачал головой Годгар.— Но не кажется ли тебе это странным? Не забывай — мы окружены врагами, и значит должны обращать внимание на все, что кажется странным и чему нет объяснения. И...

Он вдруг умолк. Во время нашего разговора Годгар все еще стоял на коленях, опираясь о плиту рукой. Теперь же он уставился на нее чуть ли не с испугом. А потом припал к ней ухом.

— Слушай! — шепнул он мне.

И мы услышали какой-то непонятный вибрирующий звук, который доносился до нас снизу. Убедившись, что нам это не почудилось, мы тут же позвали Кайлана и Дагону.

— Может, это фасы? —нахмурилась Дагона.

Она опустилась на колени, кончиками пальцев прикоснулась к плите и закрыла глаза, сосредоточившись на ином зрении. Мы притихли.

— Не получается...— спустя некоторое время растерянно сказала Владычица.— Под землей совсем другой мир. Там я бессильна. Но чувствую, что снизу что-то надвигается. Еще хорошо, что судьба предупредила нас. Да... Никогда не думала, что фасы перейдут на сторону врага. А вдруг это простое любопытство? Но зачем же тогда подкрадываться тайком? Нет, они нам, конечно, никакие не союзники. Но и на нейтралитет это не похоже...

— А почему их не остановил твой защитный барьер? — удивился я.

— Он только от тех, кто ходит по земле. Они же пролезли под землей... А почему эта плита отличается от остальных?

— Все дело в бассейне,— объяснил я.— Годгар считает, что воду из него уже когда-то выпускали, чтоб расправиться с теми, кто напал снизу. Если будет такая необходимость, мы могли бы сделать то же самое.

— Если фасы ни в чем не виноваты и ничего против нас не замышляют, то не хотелось бы настраивать их против нас понапрасну. Давайте-ка разглядим получше эту водяную западню!

Горящей головешкой из костра она осветила стенку бассейна. И мы увидели, что Годгар был прав: когда-то здесь пробили дыру, чтобы в нее хлынула под землю вода, а потом отверстие наспех заложили камнями.

— Смотрите,— сказал дотошный Годгар,— если как следует стукнуть по этому и по вот этому камням, стенка рухнет.

Мы вернулись к плите и опять прислушались. Сейчас внизу все затихло. Но тревога, не отпускавшая меня от самых гор, стала еще сильней.

— А что, если эту плиту чем-нибудь придавить сверху?

— Но я не знаю, какие силы подчиняются фасам. Мы сильны и многое можем в своем мире, кроганы — под водой, а фасы — под землей. Они там у себя дома. Надо быть начеку, друзья,— и, подняв головешку повыше, Дагона посмотрела в сторону спящих женщин и детей.— Как говорят у нас, держись подальше от стоящих камней — они могут опрокинуться.

Годгар слушал Дагону, все еще сидя на корточках и опираясь рукой о каменную плиту. Владычица медленно повернулась и пошла к костру. Но вдруг старый воин страшно вскрикнул, закричали и мы с Кайланом. Земля неожиданно стала уходить из-под наших ног. И если бы я не ухватился за один из голубых камней, она бы засыпала меня. Шум, грохот... Я увидел, что склон холма шевелится, по нему ползли и катились камни.

В костер что-то упало, во все стороны брызнули огненные искры, полетели головешки, кто-то пронзительно закричал. Паника охватила наш лагерь. Я же повис на камне, пытаясь поймать ногой опору, но земля вздымалась волнами, как озеро кроганов, по которому мы плыли недавно. Пытаясь удержаться на поверхности, Кайлан втыкал в ходящую ходуном землю меч и, вцепившись в него, подтягивал свое тело вперед, чтобы хоть так, хоть ползком добраться до лагеря. Я последовал его примеру. Но в это время раздался крик Годгара:

— Эй, сюда, скорей!

Оглянувшись, я увидел, что его зажали в кольцо и атакуют какие-то маленькие проворные твари. В бешенстве взмахнул я мечом и наугад стал кромсать их уродливые тела. Пробиваясь к Годгару, я рубил и рубил фасов, ко их становилось все больше. Издали я увидел, что Годгар, споткнувшись, упал, а пронырливая нечисть с радостными визгами набросилась на него со всех сторон. Мои удары стали еще стремительней, я раскидывал по сторонам маленьких злобных уродцев. Годгар, пытаясь подняться, наконец, дотянулся до меня, и я поддержал его своей искалеченной рукой. Перед нами в темноте плавали какие-то зловещие красные огоньки, и я вдруг сообразил, что это — глаза подземной нечисти! Так какие же у них лица? — подумалось мне.

— Бассейн...— прохрипел Годгар.— Надо пробить стенку... Затопить...

Пошатываясь, он добрел до бассейна и, рухнув на землю, стал ощупывать камни, закрывающие пролом. Пробираясь к нему сквозь клубок пронзительно визжащих тварей, я услышал, как Годгар стучит по камню. Одно из маленьких существ ловко прыгнуло мне на спину и попыталось повалить на землю. Скинув его, я с трудом добрался до Годгара, и мы с ним стали расшатывать камни кладки. Отбиваясь от вылезшей из-под земли нечисти, задыхаясь от мерзкой вони, которая окутывала фасов, мы на ощупь колотили по камню, пытаясь сдвинуть его с места, обдирали об него ладони. Наконец, нам удалось расшатать самый большой камень, а потом и совсем выбить его из кладки. Наружу вырвался бурлящий, полный упругой силы поток. Он и для нас был полной неожиданностью. Никто из нас и предположить не мог, что здесь, где бьет совсем небольшой родник, таится такая сила.

И тут наши враги — и те, что были рядом, и те, которых скрывал ночной мрак, в ужасе завопили. Похоже, что воды они боялись гораздо больше, чем стали и огня. Потеряв от страха голову, фасы бросились кто куда. Но вода все прибывала, она стремительно набирала силу, и вскоре ее струя стала напоминать большой и мощный речной поток. Ее было гораздо больше, чем мог вместить похожий на заброшенный фонтан бассейн.

Годгар рванул меня за руку, пытаясь оттащить в сторону, но я не понимал, в чем дело. Он что-то кричал, показывая назад. Я оглянулся — и ахнул. В ночное небо взметнулся могучий столб воды, от которой исходил голубоватый свет. Поднимаясь все выше и выше, она достигала какой-то крайней точки и потом с силой обрушивалась вниз. В ней не было ничего похожего на ту маленькую родниковую струйку, которая тихо била посреди затянутого илом бассейна.

Голубой лоток подхватывал косматых подземных жителей так, словно они были жалкими щепками, и, крутя в своих волнах, стремительно нес к той дыре, из которой они появились. Вода нашла путь к плите Годгара, а вернее, к той яме, которая была прикрыта этой плитой, и ринулась в нее стремительным и мощным водопадом.

Но бурный поток отрезал от лагеря и нас с Годгаром. Старый воин что-то кричал мне, но я ничего не слышал — рев водопада заглушал все. И тут какая-то маленькая черная нечисть, которую завертел в водовороте поток, вдруг вцепилась острыми зубами мне в ногу. Я попытался отбросить злобного фаса, но было поздно — мое бедро пронзила такая жгучая боль, что я отчаянно закричал. Мне опять пришлось привалиться к одному из голубых камней — на раненую ногу невозможно было ступить. Пытаясь понять, велика ли рваная рана, оставленная кривыми зубами фаса, я попробовал было ощупать ее, но боль оказалась такой нестерпимой, что я не смог к ней даже прикоснуться. Силы мои были на исходе. Где-то рядом слышалось тяжелое дыхание Годгара.

А вода все прибывала и прибывала. Источник казался неистощимым. Нашу сторону неудержимый поток уже совсем очистил от зловонных и злобных тварей. На его другом берегу дела, видно, тоже шли неплохо. Отсюда было видно, как запылал там костер, как блестят в его свете мечи собравшихся вокруг пламени людей.

Я услышал, что меня зовет Годгар, но не смог откликнуться — боялся потерять сознание. А это могло случиться даже от самого незначительного усилия. Рана моя нестерпимо болела.

У самой воды неподвижно лежал один из подземных жителей, уставясь на меня мертвыми, ничего не видящими глазами. Это было небольшое и довольно-таки уродливое создание. Его конечности были тощими и жилистыми, их покрывали жесткие волосы. Это жалкое подобие рук и ног скорее походило на выдернутые из земли мохнатые корешки. Да и на всем его теле волосы росли жесткими пучками, ни у кого из людей или даже животных я не видел таких странных волос. Тело убитого фаса казалось серовато-белым, но сейчас оно бледнело у меня на глазах.

Лицо его совсем не было похоже на человеческое. Круглая голова без шеи была посажена прямо на широкие и покатые плечи. Глаза прятались в глазницах так глубоко, что это казалось противоестественным. Нос заменяла небольшая выпуклость с двумя отверстиями. Зато нижняя челюсть с острым подбородком выдавалась далеко вперед. Одежды на фасе не было никакой. Его можно было бы принять за зверя. Но я все-таки почувствовал, что передо мной существо, стоящее к человеку гораздо ближе, чем это могло показаться с первого взгляда.

— Кто это? — спросил Годгар с отвращением.

— Не знаю,— пожал я плечами.

Но было ясно, что и это тоже какие-то слуги — такие же как серые и расты.

— Смотри! — воскликнул Годгар и показал на воду,

Еще недавно ее струя с силой била высоко в небо, мощь ее была сокрушающей, но теперь напор ее ослабел, она становилась все меньше, и ноток, отделявший нас от лагеря, стал постепенно сужаться. Но я не мог этому радоваться, у меня не осталось сил ни на какие чувства. Я понимал, что если сейчас упаду на землю, то подняться больше нс смогу Словно в тумане видел я, как бурный и пенистый ноток превратился в быстрый ручей, а ручей, в свою очередь, вскоре стал тоненькой и безобидной струйкой родника.

— Кемок! — крикнул кто-то от костра.

Но я не смог ответить, и тогда на зов откликнулся Годгар. К нам тут же подбежали, и я с облегчением опустился на руки Кайлана, невыносимая боль, рвущая мою ногу, растворилась в черной волне беспамятства.

Очнувшись, я увидел лица Дагоны и Кайлана. Они наклонились надо мной, встревоженно осматривая мою рану. Я отрешенно выслушал то, что они мне сказали. Оказывается, укусы фасов ядовиты. А на нас напали именно они. Дагона своими травами может на какое-то время успокоить боль, но вылечить меня в походных условиях невозможно. Нужно скорей добраться до Долины. Кроме меня, были еще пострадавшие. Одних поранили камни, другие ушиблись при падении, нескольких, как и меня, укусили фаем. Моя рана была самой серьезной и могла нас задержать в пути. Поэтому Кайлан предложил, чтобы мы с ним остались здесь на холме и ждали, когда из Долины за нами приедут. Но Дагона только головой покачала, и по ее глазам я понял, что затея эта рискованная.

Ее травы не только прогнали боль, но из-за них я впал в какое-то дремотное состояние. Все было, как во сне, все доходило как бы издалека. И поэтому дальняя дорога меня не страшила. К тому же я хорошо понимал, что остаться здесь одним — значит угодить в новую ловушку. Хотя вода и заставила фасов отступить, они на этом не успокоятся.

— Привяжите меня к рентану, к Шилу,— едва ворочая языком, попросил я.— И поехали... Иначе — конец...

— Ты в самом деле этого хочешь, Кемок? — наклонилась надо мной Владычица.

— Да.

Мы тронулись в путь на рассвете. Я жевал какие-то листья, которые мне дала Дагона. Их сок был кисловато-горьким, он приглушал боль, и она становилась не такой мучительной, как раньше. Меня и в самом деле привязали к Шилу, чтобы я случайно не свалился с него, впадая в забытье. Небо над нами по-прежнему было затянуто грозовыми тучами. Но я видел окружающее, как сквозь сон — то очень четко, то как в тумане, а то в беспамятстве, и вовсе не сознавая, где мы.

Без особых приключений добрались мы до реки, и тут вдруг неожиданно меня настиг чей-то мысленный удар. Он был настолько сильным, что я едва не свалился с рентана. Шил взревел и, сломя голову, кинулся вниз по крутому берегу. Позади что-то кричали наши воины, слышался топот их рентанов. Но Шил, не останавливаясь, с размаху бросился в воду, и казалось, он сделал это с отчаянья, словно спасаясь от какой-то ужасной погони. А так как; я был к нему привязан, то погрузился в воду вместе с ним. Волны накрыли меня с головой, я судорожно старался сбросить с себя путы, а Шил уходил под воду все глубже. Наконец мне удалось освободиться от веревок, я отчаянно рванулся куда-то и, задыхаясь, вынырнул на поверхность.

Хорошо, что когда-то в детстве салкар Откель научил меня плавать. В многочисленных битвах ударами вражеских мечей его тело было так изуродовано, что он уже не годился для войны, и отец приставил его к нам, чтобы старый вояка учил нас военному ремеслу. Так что, благодаря ему, плавал я очень хорошо, но сейчас мне мешала раненая нога, она совсем перестала меня слушаться. Все еще тяжело дыша, я с трудом подплыл к скале, которая выступала из реки, и ухватился за ее ребристую поверхность. От холодной воды сонливость сразу же прошла, но зато боль возобновилась. Силы мои таяли, а сильное течение отрывало меня от спасительного камня.

И тут я почувствовал, как кто-то схватил меня сзади за плечи. Кайлан! Я хотел крикнуть ему, но не смог разжать сцепленные от напряжения зубы. Пришлось позвать брата мысленно. Но ответа не было. Кто же это?

Кто бы это ни был, он крепко вцепился в меня и рывком потащил за собой в воду. Оглянуться, чтоб увидеть, кто на меня напал, мне не удалось. Вырываясь из чьих-то цепких и сильных рук, я закричал. Но неизвестный, крепко вцепившись в мою куртку, оттаскивал меня все дальше и дальше от берега.

И вдруг на крутом откосе я увидел Кайлан а верхом на Шабрине. Он напряженно вглядывался в речные волны — видимо, искал меня. На какое-то мгновение мне показалось, что он меня видит — видит, как я борюсь и с неизвестным, и с бурной рекой. Но, к сожалению, это было не так. Голова моя едва поднималась над водой, и он меня не заметил. Мне снова захотелось крикнуть ему, но я так и не смог разжать губ. Кайлан повернулся и медленно поехал вдоль берега, продолжая высматривать меня среди волн, хотя, казалось, не увидеть меня было просто невозможно. Тогда я попробовал крикнуть ему мысленно, но из этого тоже ничего не вышло. Было такое ощущение, что я наткнулся на сплошную, без малейшего просвета стену. С чувством безнадежности смотрел я на берег. Вот уже и Шил, выйдя из воды, взобрался по откосу наверх и встал там, повесив свою большую голову. Он словно спрашивал себя — а что же это было? Вот уже и брат остановился. А меня стремительно тащили все дальше и дальше. И вскоре остались позади, исчезли за речным поворотом и берег, и брат, и рентаны, и все остальные. Надежды на спасение не оставалось.

Не было ни волн, ни реки, ни стремительного течения. Я лежал на чем-то твердом и сухом. Сознание вернулось ко мне, но я не стал открывать глаза. Мне сначала хотелось узнать, где я, в чьи руки попал. Рана болела все сильней, все нестерпимей. А тут еще и пронзительный ветер. Меня стало трясти от холода. Я потихоньку пощупал поверхность, на которой лежал, и понял, что это песок. Неподалеку плескалась вода, а надо мной завывал ветер. Мне почему-то показалось, что он раскачивает голые ветви деревьев. Узнать что-либо определенное было невозможно. Я открыл глаза. Черные тучи все еще низко нависали над землей, белым днем насылая на землю сумерки. Над собой, вверху, на фоне мрачного неба я увидел толстый и корявый сук — словно скорбный памятник когда-то зеленеющему дереву.

Я попытался привстать, но все поплыло перед глазами, к горлу подступила тошнота, и я едва успел повернуться набок, как тело мое свела судорога, и изо рта хлынула вода, которой, видимо, я все же успел наглотаться. Однако стоило мне чуточку прийти в себя, как я опять предпринял отчаянную попытку встать. Боясь нового приступа тошноты, я осторожно огляделся и увидел, что лежу почти у самой воды, а рядом громоздятся огромные валуны, среди которых тут и там застряли побелевшие от воды и времени щепки, обломки тростника, водоросли — всякий речной мусор, видимо, принесенный сюда каким-то давним паводком.

Меча и шлема со мной не было, должно быть, они потерялись. Рана нестерпимо болела, повязка, наложенная Дагоной, ослабела и пропиталась кровью. А вокруг — ни души. Тот, кто утащил меня от нашего отряда, от брата и Дагоны, оставил меня в живых. Но теперь, кажется, мне угрожала участь еще более жестокая. Идти из-за раны я не мог, а остаться здесь — значило обречь себя на верную смерть. Надежды на спасение не было никакой.

Но эсткарпцы так легко не сдаются, они народ упрямый. Да и моего отца тоже невозможно было сломить. С трудом преодолевая боль, я кое-как дополз до ближайшего валуна, ухватился за огромный камень, навалился на него всем телом и, обливаясь потом от напряжения, заставил себя подняться. Стоило мне посмотреть вокруг, как я понял, что положение у меня действительно безнадежное. Дело в том, что я очутился на небольшом островке посреди реки. Видно было, что временами его заливает полностью. Вокруг не было ни былинки — один только песок и камни. Мне припомнился тот остров, который послужил нам убежищем, когда Каттея послала своего разведчика в прошлое Эскора. Но тогда я был полон сил, а в наших с ней отношениях еще не появилась трещина. Опираясь о камень, я с тоской смотрел на широкую реку и думал о том, что, хотя берега обрывисты, а течение быстрое, я не задумываясь сбросил бы кольчугу и пустился вплавь, если бы не больная нога, которая, к моей безмерной досаде, делала меня совершенно беспомощным. Привалившись к валуну, я попытался потуже затянуть на ране повязку, но боль была такой, что я невольно заскрипел зубами. Зато теперь она хорошо держалась и плотно охватывала рану.

Я почувствовал, что очень озяб. На островок то и дело налетал холодный ветер. Затянувшееся лето, спохватившись, торопилось уступить место хмурой осени. В поясной сумке я всегда носил с собой кремень, и сейчас, конечно, неплохо было бы развести костер и обсушиться. Но я боялся, что огонь привлечет внимание врага.

Не торопясь, я оглядел берега, реку и неподалеку заметил еще один остров, побольше, чем мой. Вот бы туда добраться! Но течение было сильным, стремительным, и я понял, что побороть его не сумею — не хватит сил.

А что, если... И я с новым интересом посмотрел на застрявший среди камней плавник — палки, сучья, ветки, хворост. А что, если сделать плот? Или найти какое-нибудь, пусть даже небольшое, бревно, чтобы, уцепившись за него, опять довериться течению. Авось где-нибудь прибьет к берегу. Без верного меча, без лука, двигаясь только ползком, я очень скоро стану легкой добычей для серых, растов или еще какой-нибудь нечисти, которой тут вдоволь.

Однако делать нечего. И я, стараясь не потерять равновесие, нагнулся пониже и попробовал подтянуть к себе плавник. Но мне попадалась только трухлявая мелочь — прутья, небольшие палки, которые в моих руках тут же ломались. Одна палка все же попалась покрепче других да и подлинней. И я решил, опираясь на нее, как на костыль, обойти остров. Ступать на больную ногу было невозможно, боль была так сильна, что приходилось часто останавливаться, и я подолгу стоял, борясь с головокружением. Вскоре оказалось, что идти дальше некуда. Песчаная полоса была очень узкой, а за ней начиналось нагромождение камней. И я не решался карабкаться по ним наверх, чтобы посмотреть, что же скрывается за ней.

С большим трудом мне все же удалось насобирать целую кучу плавника. С облегчением опустился я на песок, раздумывая, как теперь все это связать. Если бы в воде не потерялся и мой нож, я бы сейчас нарезал всю свою одежду на длинные полосы — и плот был бы готов. К сожалению, ножа у меня не было. И не было на этом голом острове ни длинных трав, ни лиан, ни каких-нибудь других растений, с помощью которых можно было бы скрепить плавник.

И тут мне пришла в голову счастливая мысль: а ведь можно набить легким и сухим плавником кожаную куртку, которая надета под кольчугой. Но будет ли она держаться на воде? И если будет, то как долго сумеет продержать меня на пЛаву? Видно, у меня был жар, мысли в голове путались. Но даже в полузабытьи, не очень-то веря, что сумею довести дело до конца, я упорно цеплялся за свой рискованный план.

. Очень хотелось пить. Волоча раненую ногу, я медленно пополз туда, где в галечный берег плескалась волна, и, наклонившись над водой, стал черпать ее пригоршнями и жадно глотать. Потом плеснул прохладную влагу на лицо и, прижимая к нему ладони, почувствовал, как оно горит. Утолив жажду, я сел на песок и стал стаскивать с себя кольчугу. Это мне никак не удавалось, и несколько раз я устраивал небольшие передышки — сидел, уронив руки на песок и хватая воздух ртом. Когда же я, наконец, освободился от нее, мне стало так жарке, что захотелось, забыв обо всем на свете, поскорей нырнуть в прохладные волны и лежать, ни о чем не думая, раскинув руки. Но кольчуга — зачем я взял ее? Что хотел еделать? В недоумении я смотрел на груду металлических колечек у моих ног, пытаясь вспомнить, зачем я разделся. Ах да, я хотел снять куртку. Непослушными руками я стал дергать ремешки, но каждое движение давалось с таким трудом, что я то и дело хватал воздух ртом.

Меня все еще мучила жажда. Пить... Воды... Воды... И я, теряя сознание, пополз из последних сил к реке, обдирая о гальку руки. Скорей зачерпнуть студеной влаги и пить... пить... Но из воды передо мной вдруг возникла чудовищная пасть, она была разинута во всю ширь, я ясно видел острые зубы. С криком рванулся я назад, подвернул раненую ногу и от боли провалился в беспамятство.

— Очнись! Очнись же!

— Кайлан, ты?

— Да очнись же! Скорей! Дусса, помоги! Сделай что-нибудь, чтобы он очнулся! Прошу тебя!

Я почувствовал, что в лицо мне плещут водой. Кто-то звал меня, но не вслух, а мысленно — так, как говорила между собой наша троица.

— Кайлан?

— Очнись же! Слышишь? Очнись, если ты жив!

Нет, это не Кайлан и не Каттея. Голос совсем незнакомый — тонкий, пронзительный. От таких голосов, если они звучат наяву, режет уши. Ну а у меня такая резь началась в глубине мозга. От этого голоса хотелось уйти, спрятаться, но он не оставлял меня в покое, не давал опять уйти в глубину беспамятства.

— Ну очнись! Очнись же поскорей!

Я открыл глаза, думая, что увижу то самое чудовище, которое так напугало меня недавно. Но передо мной неожиданно оказалось милое девичье лицо — очень бледное, обрамленное серебристым туманом волос.

— Очнись! — чьи-то руки трясли меня за плечи, пытаясь оторвать от земли.

— Кто ты?

Но она все оглядывалась по сторонам, словно ждала, что чудовище, напугавшее меня, вот-вот появится опять. Я видел, что девушка очень встревожена, но мной владело полное безразличие ко всему на свете. Глянув на меня, она нахмурилась, и голос ее стал еще требовательней и громче. Ее мысли, словно ножи, пронзали мой измученный мозг.

— Послушай! У нас нет времени! Они договорились и заключили сделку, а ты — обещанная им плата. Понимаешь? Ты что, хочешь попасть к тем?

Я порывисто вздохнул. Ей все-таки удалось растревожить мой инстинкт самосохранения, который порой действует вернее разума. Она тянула меня к реке, и я, хоть и с трудом, пополз за ней сам. Но тут же опомнился и стал вырываться из ее рук.

— Там... там что-то...

Но девушка обхватила мои плечи еще крепче.

— Не бойся! — кричала она мне в отчаяньи.— Он послушный. Не бойся его! За тобой с минуты на минуту придут! Скорей!

И я поверил ей, не стал больше сопротивляться, послушно пополз за ней к реке, и вскоре мы уже были в воде.

— Перевернись на спину! — попросила девушка.

Бережно поддерживая мою голову над водой, она стремительно потащила меня вниз по течению. Оно было для нее чем-то вроде быстрого коня, который помогает убежать, скрыться от погони. А это было самое настоящее бегство. В воде я окончательно пришел в себя и понял, наконец, что нам угрожает опасность.

Вдобавок ко всему вдруг хлынул ливень. Словно бичом, хлестал он водяными струями речную гладь. Тучи, таившие его в себе, вдруг выпустили дождь на волю. Они, наконец, решились расстаться со своей тяжелой ношей. Его струи заливали мне лицо. Я закрыл глаза и почувствовал, что теперь девушка тревожится еще больше, чем раньше.

— Скорей на берег, пока вода не поднялась,— услышал я ее торопливую мысль.

Потом она что-то мысленно крикнула, но на такой высоте, что я не смог воспринять эту мысль. И тут же от нее ко мне передалось чувство огромного облегчения. Я услышал:

— Теперь надо нырнуть. Вдохни как можно больше воздуху и задержи дыхание.

Мне ничего другого не оставалось — только слушать ее и подчиняться. Все равно на мои протесты она не обращала ни малейшего внимания. Мы нырнули, и через несколько мгновений под водой вдруг стало темно — очевидно она отыскала какую-то подводную пещеру. Меня томила неизвестность, и страх перед ней возрастал от сознания собственной беспомощности. Да понимает ли эта кроганка, что мне нужен воздух?! Воздуха, черт побери! Воздуха! И сейчас же!

Я с облегчением почувствовал, что мы вынырнули на поверхность, и стал жадно дышать. В ноздри мне ударил запах какого-то животного. Хотя вокруг плескалась вода, было ощущение, что мы залезли в чью-то нору. Несмотря на темноту девушка уверенно тащила меня вперед.

— Где мы? — спросил я Кроганку.

— В подземном туннеле — он ведет в жилище асптов. Здесь нам придется пробираться ползком, держись за мой пояс.

Трудно, было переменить положение тела в такой тесноте, к тому ж мешала и темнота. Но руки моей спутницы по-прежнему бережно поддерживали и направляли меня, помогали ухватиться за ее украшенный ракушками пояс. Наконец мы вползли в большую пещеру. Откуда-то сверху струился бледный свет. Таинственно и призрачно светились какие-то растения, торчащие из расщелины в каменных сводах. Сухие листья и речной тростник мягким ковром устилали пол, а стены были покрыты ровным слоем затвердевшего ила.

В этом призрачном мерцающем свете у противоположной стены я увидел большое и лохматое существо. Вздумай оно подняться на задние лапы, оказалось бы, что мы чуть ли не одного роста. По крайней мере, оно было бы вровень с моим плечом. Необычное и странное это было создание. Ушей на его круглой голове не было и в помине. Зато на широкую пасть с выступающими вперед зубами нельзя было не обратить настороженного внимания. Сильные передние лапы заканчивались клешнями, как у рака, но в отличие от него казались очень большими и тяжелыми. При других обстоятельствах я, глядя на него, может, и испугался бы. Но сейчас это страшилище мирно сидело у стены и неторопливо расчесывало клешнями лохматую шерсть, уставившись выпуклыми глазами на мою спутницу. Я ничего не мог уловить, но был уверен, что сейчас они мысленно ведут разговор, и очень важный.

Я уже знал, что кроганку зовут Орсия, что она забрала меня с островка, но все еще терялся в догадках, стараясь понять, от какой же опасности мы так стремительно бежали. После недолгих переговоров с девушкой мохнатый хозяин пещеры неуклюже поднялся и на кривых лапах заковылял к отверстию в стене и вскоре исчез. Напряжение, владевшее мной все последнее время, спало, и я почувствовал, что боль вернулась ко мне с новой силой.

— Дай-ка, я посмотрю рану,— сказала Орсия, видимо, почувствовав, что я страдаю от боли, и это была не просьба, а приказ.

Я не стал протестовать. Из чехла на поясе девушка достала нож, распорола мою штанину, осторожно разрезала повязку и внимательно осмотрела рану. Видимо, в сумраке она видела гораздо лучше меня.

— Яд, к счастью, не проник в рану,— удовлетворенно заметила она.— Та женщина из Долины неплохо разбирается в травах.

Я было приподнялся, чтобы получше видеть, что она делает, но Орсия, наложив руку мне на грудь, повелительным жестом уложила меня опять.

— Лежи! Я сейчас вернусь.

Она скрылась в той же дыре, что и странный наш хозяин. Я остался один. Боль жгла ногу огнем, все плыло перед моими глазами. Ожидание было мучительным, и мне пришлось собрать все силы, чтобы опять не потерять сознания. Я чувствовал, как'сухой жар сжигает мое тело, я боялся одиночества в этой чужой вонючей пещере, из которой мне самому никогда не выбраться.

Но вот бледное лицо Орсии опять склонилось надо мной, и я с облегчением вздохнул. Когда же она опять прикоснулась к ране, я чуть не закричал от боли. Набирая мазь пальцами из большой плоской раковины, Орсия бережно обмазывала мое бедро чем-то мягким и влажным. Боль понемногу утихала, и вскоре освежающая прохлада разлилась но всему измученному болезнью телу. Девушка обмазывала мою ногу три раза, она терпеливо дожидалась, чтобы предыдущий слой подсох, и тогда накладывала новый слой мази. Сверху она облепила ногу широкими листьями. Просунув ладонь под затылок, она приподняла мою голову, сунула мне в рот какие-то шарики и велела их разжевать. Рот мой наполнился горьковато-соленой жидкостью.

— Глотай! —велела Орсия.

И я, преодолевая отвращение, проглотил противную жидкость и тут же закашлялся, потому что от нее першило в горле.

— А теперь запей! — Орсия подала мне воду в раковине, которая служила ей чашей. Она сгребла с пола охапку тростника и сунула его мне под голову вместо подушки. Засыпая, я смотрел на свою спасительницу. Она сидела у противоположной стены, поджав ноги, и я никак не мог разглядеть, что у нее в ладонях. Видел только, что этот предмет светится и рассеянным мерцающим светом озаряет каменные своды пещеры.

Когда же я проснулся, голова была ясной, нога не болела, я чувствовал себя почти здоровым. Рядом со мной никого не было, пещера опустела. И мне вдруг так нестерпимо захотелось поскорей выбраться из этого убежища, где царил тяжелый запах его хозяина, наверх, нa волю, так захотелось поскорей вдохнуть свежего воздуха, что я в нетерпении кинулся было рубить каменные стены, которые держали меня здесь взаперти.

Когда я попытался встать, оказалось, что повязка из манн и листьев, которую наложила на ногу Орсия, стала тяжелой ж твердой, как камень, и сковывала мои движения не хуже кандалов. Меня охватила тревога — что же делать? Но тут через узкий лаз в пещеру вползла Орсия и втащила за собой тяжелую сетку из водорослей.

Она внимательно глянула на меня и обрадованно сказала:

— Ну вот, яд из раны вытянуло, и это очень хорошо. Сейчас надо поесть и набраться сил, потому что опасность идет за тобой по пятам.

Поесть? Да, конечно. Я вдруг почувствовал, что очень хочу есть. Ведь у меня давным-давно и маковой росинки во рту не было. Я очень проголодался. Орсия достала из зеленой сетки, которую притащила с собой, множество свертков, сделанных из широких листьев. Мне не терпелось узнать, что в них. Там оказались кусочки какого-то белого мяса, по всей видимости, сырого. Орсия присыпала их чем-то похожим на цветочную пыльцу и протянула мне. Я подумал, что опять придется глотать что-то отвратительное, но, к своему удивлению, обнаружил, что это довольно вкусно, и с аппетитом набросился на еду. В сетке оказались еще неведомые мне корни, пряные, слегка обжигающие язык и тоже довольно вкусные.

— Теперь давай-ка все с тобой обсудим, чужеземец,— сказала девушка, когда я покончил с едой.— Тебе грозит серьезная опасность, по крайней мере, за пределами этих стен. Твои друзья думают, что ты погиб, и не придут на выручку. Долина отсюда далеко. Один ты до нее не доберешься.

— Но как я попал на остров?

Девушка медлила с ответом. Достав гребень она стала расчесывать свои легкие, тонкие, как паутинка, волосы. И видно было, что это доставляет ей удовольствие. Наконец, она сказала:

— Они послали Оборо, чтобы он захватил кого-нибудь из вас. Речные люди очень напуганы и злы на вас за то, что вы накликали на всех нас беду — так они считают. Кроганы не хотят принимать ничью сторону, они сами по себе. Вы с Эфутуром приходили к Ориасу, нашему правителю, просить помощи. Но до вас у него были другие, более могущественные, чем вы. Когда вы ушли, они опять прислали к нам своих гонцов, да таких, которым кроганы не осмеливаются перечить. Послушай, нам не нужны ваши войны! Никакие — понимаешь?

Все это девушка говорила мысленно, и этот ее мысленный крик па высокой ноте прозвенел у меня в мозгу. А она продолжала:

— Оставьте нас в покое! Мы хотим мирно жить в своих реках и озерах!

— Но ведь это Оборо похитил меня...

Орсия не отвечала. Казалось, она целиком поглощена расчесываньем своих легких, как облако, волос. Девушка распутывала одну из своих прядей так, словно это было для нее сейчас самым важным на свете. Но я понял, что это занятие просто помогает ей уйти от ответа. Что она просто прячется за ним от того, что ее смущает, как путник прячется от непогоды под каким-нибудь деревом.

— Когда на вас напали фасы,— опять горячо заговорила она,— вы, чтоб расправиться с ними, воспользовались водой. Вы наткнулись на наше древнее оружие — кроганы когда-то, давным-давно, создали его для своего властелина, которого и на свете уж нет. Вот сколько времени прошло с тех пор! Но вы воспользовались этим нашим оружием, и теперь фасы и их могущественные хозяева думают, что мы с вами в тайном сговоре. Они теперь не верят нам и следят за каждым нашим шагом. Они потребовали дань,..

— Но при чем тут я? Зачем схватили меня?

— Ты — один из тех чужеземцев, которые нарушили равновесие, ты помог выпустить воду, ты был ранен и мог стать легкой добычей,— ответила девушка со всей прямотой.

И тут я вдруг заметил, что не отдавая себе в том отчета, как завороженный, слежу за движениями ее гребня. Я словно очнулся от сна наяву и с трудом заставил себя оторвать от него взгляд, и это насторожило меня еще больше. Теперь я смотрел только на каменный свод пещеры — уж он-то меня не заворожит.

— Так вот значит как было...— протянул я.— Оборо решил, что я легкая добыча!

— Ориас повелел во что бы то ни стало захватить хотя бы одного из вас. Чтобы освободиться от жуткого надзора т е х, нам надо было умилостивить их жертвой. Для нас это было выгодной сделкой.

— Но тогда зачем ты меня спасла?

Гребень замер в ее руках.

— Видишь ли, я считаю, что Ориас затеял опасное дело. Это может привести к еще большей беде. Скажи, это правда, что ты п о з в а л, и Великие тебе о т в е т и л и?

— Но... откуда ты знаешь об этом?

— Разве тебе не известно, кто мы такие? Наши предки и ваши были одной крови, но потом их пути разошлись. И потому мы появились под влиянием тайных сил, которыми управляли Великие. И когда кто-то из них начинает действовать, мы не можем не знать об этом. Так что уж если они тебе о т в е т я т, то ты можешь навлечь на нас большее зло, чем т е.

— А разве Ориас этого не понимает?

— Видишь ли, ему сказали, что ты случайно, наобум, воспользовался какой-то тайной силой, которая едва не открыла уже давно закрытые Ворота. Его убедили, что лучше будет отдать тебя т е м, а уж они сумеют вырвать у тебя ключ от этих Ворот.

— Ну уж нет, ни за что!

— Я тоже так думаю, чужеземец.

— Меня зовут Кемок.

— Кемок? — переспросила девушка и впервые за все это время улыбнулась.— Так вот, Кемок. Мне хотелось бы, чтобы твоя мудрость и твое з н а н и е послужили тем, кто живет в Зеленой Долине, а не д р у г и м. Потому-то я и забрала тебя с острова.

— А где мы сейчас?

— В зимнем доме одного из асптов. Это наши помощники. Они живут в реках и очень независимы, и если к ним хорошо относиться, то они слушаются и во многом помогают. Но, Кемок, Темные зря времени не теряют. Говорят, они скоро возьмут Долину в кольцо, и тогда тебе туда по суше не добраться.

— И долго мне еще придется вот так сидеть? — похлопал я рукой по своей повязке.

Орсия наконец отложила свой гребень.

— Не дольше, чем мне понадобится^ времени для того, чтобы снять это,— улыбнулась она.

Действуя ножом и камнем, девушка ловко сколола панцирь, взявший в тиски мою ногу. И мне подумалось, что, наверное, это та же самая целебная глина, с помощью которой Дагона когда-то спасла от верной смерти моего брата.

Когда Орсия ее сняла, оказалось, что раны больше нет,— на ее месте красовался свежий рубец. А нога двигалась легко и свободно. Пора было собираться в путь. По подземному туннелю мы выбрались на поверхность и спрятались в тростниковых зарослях. Только рассвело, над водой клубился утренний туман. Подняв голову, Орсия глубоко вдыхала свежий воздух, казалось, она принюхивается к чему-то такому, чего я не могу ощутить.

— Облака и тучи приводят за собой Тьму, а Солнце — могучий враг наших врагов,— сказала девушка.— Хорошо, что день сегодня будет ясный.

— Скажи, Орсия, как мне добраться до Зеленой Долины?

— Не тебе, Кемок, а нам. Я не могу отпустить тебя одного. Это значило бы обречь тебя на верную гибель. Ты ведь совсем не знаешь этой земли.

Сначала мы спустились вниз по реке, потом юркнули в какой-то заросший зеленью проток и поплыли против течения, держа курс на юг. Светило яркое солнце, манили к себе прекрасные берега, все вокруг дышало миром и покоем.

Но я, наученный горьким опытом, не спускал глаз с Орсии — не почует ли она какую-нибудь опасность в этом на первый ввгляд таком безмятежном утреннем мире. Однажды к берегу спустились серые. И нам с Орсией пришлось затаиться под водой в тростниковых зарослях. Чтоб не выдать себя, я дышал через полый стебель тростника. Хорошо слышно было, как серые, ворча и переругиваясь, шумно лакают воду. Нас они так и не почуяли.

Без меня Орсия наверняка плыла бы гораздо быстрее. Но мне трудно было подолгу находиться под водой, приходилось делать передышки. Понимая это, кроганка старалась приспособиться ко мне. Когда стало темнеть, Орсия нашла на склоне, круто спускавшемся к реке, чью-то заброшенную нору, и мы там переночевали.

В этот вечер она рассказала мне о себе. Оказывается, ее матерью была старшая сестра Ориаса, предводителя кроганов. И по их традициям Орсия считается более близкой его родственницей, чем собственные дети Ориаса. Девушку с детства влекло к себе все новое, неизведанное. Ум у нее, по-видимому, был от природы острым, к тому же Орсия оказалась смелей и любознательней сверстников. Не раз, потихоньку ускользая из дома, она в одиночку пускалась в такие путешествия, исследовала такие места, куда вряд ли отважился бы забраться и взрослый кроган. Много поистине удивительного увидела девушка в горах, и сейчас она очень жалела о том, что из-за разгорающейся войны ей пришлось отказаться от своих, путешествий. Заговорив о войне, она тяжело вздохнула, нахмурилась и замолчала. Вскоре, свернувшись калачиком, Орсия уснула чутким и тревожным сном.

Утром мы опять продолжили свой опасный путь. Но наша водяная дорога становилась все уже, все мельче, плыть дальше было невозможно, и Орсия остановилась.

— Кемок, видишь воя ту вершину? — указала она в сторону горной гряды.— Она будет тебе надежным ориентиром. Поспеши —и к вечеру доберешься до своей Долины. Смотри, будь осторожен. Здесь нам придется расстаться — к сожалению, я не могу обойтись без воды.

Благодарные чувства переполняли меня, но я молчал, так как слов, чтобы выразить их, не хватало. Орсия в последний раз улыбнулась мне, помахала рукой и — исчезла в волнах. А я стоял опечаленный нашей разлукой, и думал о том, что так и не сумел выразить ей свою благодарность. Но делать нечего, и я зашагал к вершине, на которую мне указала Орсия.

Мне казалось, что вокруг совершенно пусто, нет ни единой живой души, но вдруг откуда-то сверху ко мне ринулся фланнан, описал надо мной круг и стремительно унесся прочь. Крылатые дозорные долины заметили меня раньше, чем я их. Путь, который указала мне Орсия, был незнакомым. Узкая петляющая по горам тропа привела меня к такому же узкому проходу меж двух скал, на которых, как и полагается, когда входишь в Долину, были высечены магические знаки. Видно, это был запасной или. может, просто заброшенный вход в края зеленых.

Я почувствовал чей-то взгляд и поднял голову. Так и есть! Сверху на меня неподвижными изумрудно-зелеными глазами уставился один из дозорных ящеров.

— Кемок! — услышал я.

Навстречу мне бежал Кайлан. Мы обнялись, и в этот счастливый миг наши мысли опять стали едины, как когда-то в детстве.

Меня окружили со всех сторон, повели к зеленым домам, на ходу засыпая вопросами и ахая от удивления. Мое возвращение стало для Долины праздником. Но, узнав о враждебном отношении к нам кроганов, зеленые помрачнели.

— Да, нерадостные вести ты принес,— Даго на, в этот миг наполнившая вином чашу гостеприимства, опустила ее на стол так, словно увидела в ее влаге картины, предвещающие что-то страшное.— Плохо, если кроганы будут на стороне врагов. С водяной страной справиться нелегко. Но что это за Великие, которых Орсия так боится, что готова на все, лишь бы заслужить их милости? Ведь кроганы не из робких, мы хорошо знаем это, потому что раньше были с ними в дружеских отношениях. Что, если мы попробуем узнать это с помощью Сил?

— Не стоит пока что этого делать,— покачал головой Эфу-тур.— Если только другим путем шгчего не сможем выведать — тогда другое дело. А пока не надо. Помнишь старое правило? Того, кто шцет, легче обнаружить. Сила, которой владеет другая сторона, может оказаться не меньше нашей, а, может, даже и больше.

Среди тех, кто меня встречал, не было Катти. Где же она? Неужели она избегает меня? Я посмотрел на Кайлана. Но брат, уловив мои тревожные мысли, поспешил меня успокоить.

— Мы думали, что тебя уж нет в живых, и Каттея очень страдала. Она решила узнать, так ли это, и потому отправилась на восток. Там, на краю Долины, есть магическое место, где можно говорить с тайными силами, и сестра хочет с помощью колдовства узнать у них твою судьбу. Сама она была уверена в том, что ты жив, но попал в беду. Она сказала, что если бы ты погиб, мы с ней знали бы об этом. И это правда.

Я почувствовал, что мне необходимо сейчас же связаться с Каттеей мысленно, и, опустив голову на руки, стал звать ее, зная, что здесь, в Долине, среди друзей, это безопасно. Ответа не было. Тогда Кайл ал объединил свои мысли, свой призыв с моим, чтобы наш зов стал вдвое сильней. Я, собрав всю свою энергию воедино, все усиливал и усиливал мысленный лоток, обращенный к Каттее, и одновременно чувствовал, как мощно нарастает мысленный ноток Кайлана. Но в ответ по-прежнему — ничего. Даже если бы в этот миг она творила свое колдовство, то и это не помешало бы сестре услышать нас и откликнуться. К нашему огорчению и тревоге мы не смогли ощутить даже ее присутствия в этом пространстве и времени. Казалось, вокруг нее снова сомкнулись стены Обители Мудрейших, навсегда похитив ее у нас.

И панике я стал рассылать сноп мысли-стрелы во все стогны, но они терялись в зловещей пустоте. Оторвав лицо от дрожащих ладоней, я взглянул на побледневшего Кайлана и понял, что он, как и я, охвачен страхом.

— Исчезла...— прошептал браг, но вокруг нас установилась такая тишина, что шепот его был услышан всеми.

— Но куда? — этот вопрос был для меня самым мучительным.

Когда я призывал сестру, попав на озеро кроганов, ее ответ был слабым и невнятным. Нас разделяло огромное пространство, разделяла земля, принадлежащая врагу. Но все-таки она услышала и ответила. А тут, в Долине, где никаких опасностей и препятствий, на мой призыв Каттея не отозвалась. И я нигде не мог ее найти своей мыслью-поиском.

— Где это магическое место, куда она отправилась? — повернулся я к Дагоне.

— Если держать на восток, на самом краю Долины, в горах.

Так вот оно что! В горах! Значит опять Динзиль! Все стало настолько ясно, словно на все мои страхи и сомнения пришел ответ, написанный огненными рунами. Дагона сразу поняла, о чем я думаю.

— Но зачем? —она не спорила со мной — все было слишком очевидно, просто старалась понять, что происходит.

— Зачем? — как эхо, повторил Кайлан.— Непонятно... Она не скрывала, что Динзиль ей нравится. Но разве могла она поехать к нему, ни слова не сказав об этом мне? Кроме того, она ведь говорила, что едет узнать твою судьбу...

— Она поехала против своей воли,— сказал я и стиснул от волнения зубы.

Но Дагона не согласилась со мной:

— Нет, это не так, Кемок. У нее такая колдовская сила, что никому не удалось бы выманить ее из Долины. А все наши ворота под надежной защитой.

— Но по доброй воле она не поехала бы...

— Откуда нам знать? Мало ли как ее могли убедить.

Меня охватил гнев, так нелепо все это было. И от отчаяния я излил его на первого, кто попался под руку. А попался мне, конечно, Кайлан.

— Почему ты не узнал, что с ней творится? Почему не поддерживал мысленную связь? — набросился я на него.

Лицо брата вспыхнуло от обиды, но он все же сумел удержаться от резких слов.

— Каттея сама этого не захотела. Сказала, что ей нужна энергия для колдовства, что не дала в Обители Мудрейших клятву и не получила от Владычиц свой Волшебный Камень, поэтому не уверена в своих силах и должна беречь каждую их каплю.

Да, конечно... Это было похоже на Каттею, я понимал, что брат говорит правду. Но... он был рядом с ней, мог ее уберечь — и не уберег. Эта мысль жгла меня огнем. Теперь мой черед позаботиться о сестре.

— Дагона, может ли Шил отвезти меня на восток, в горы? — спросил я.

— Что это даст? Там обитают страшные Силы, а у тебя от них нет защиты.

— Я должен...

Меня пронзительным криком перебила какая-то птица, которая с размаху опустилась на плечо Дагоны. Она принесла весть о беде.

— Кемок, твоя кроганка сказала правду — они идут на Долину! —крикнула Владычица.

Все смешалось в один миг. Все бросились вон из-за пиршественного стола. Зазвенело оружие. Так началось для нас самое тяжелое время. Враги окружили Зеленую Долину и устроили засаду. Все дороги, все тропы и тропинки, ведущие сюда, были надежно защищены магическими знаками. Они не пропускали Темных в Долину. Но вокруг ее границ тянулась горная гряда — беспорядочное нагромождение скал. И сейчас их приступом пытались взять всевозможные чудовища. Они лезли на неприступные утесы, карабкались, ползли, летели, и остановить их казалось невозможно. Мы держали оборону из последних сил. Над нами нависли грозовые тучи, ветер швырял в лицо колючие дождевые потоки, а от нас врага скрывали сумерки, он растворялся в них, становился незаметным и потому вдвойне опасным. Порой было трудно понять, где блеск молний с громовыми раскатами, а где щелканье и вспышки боевых кнутов зеленых.

Атака следовала за атакой. А недолгие передышки не приносили отдыха. Они, скорей, тревожили — ведь обычно именно после затишья налетает самый яростный ураган. И точно — вражеские легионы обрушивались на нас с новой яростью и злобой. А предугадать следующий штурм Темных не удавалось никак.

Расты были нам сейчас не страшны — они не могли взбираться по почти отвесным скалам. Серые, полулюди-полузвери, выискивали всевозможные лазейки, и с ними тоже можно было справиться. Для нас с Кайланом хуже всего был клубящийся бесплотный туман, который нельзя было ни поразить мечом, ни проткнуть копьем, ни пронзить стрелой, ни ударить камнем. И мы с замиранием сердца слышали, как, скрываясь в этом липком тумане, огромные чудища-броневики, свирепо пыхтя, подкапывались под разделяющую нас каменную стену.

В воздухе тоже кипел бой. Там, прямо над нашими головами, фланнаны и вранги сражались с какой-то летучей нечистью. Казалось, этот кошмар никогда не кончится. Он ужаснул даже тех воинов из Эсткарпа, которые на своем собственном опыте узнали адскую силу колдеров.

Кошмарные ночи сменялись такими же ужасными днями. И в полдень было ненамного светлей, чем в полночь. Утром мы зажигали на вершинах факелы. Их багровый свет отпугивал ночных тварей. А Дагона пустила в ход магию. Под ее началом зеленые собирали, чтоб ударить по врагу, им одним подвластные силы. Дагона очень опасалась, как бы с тыла не ударили кроганы. В Долине было великое множество рек, ручьев, речушек и озер, по которым они могли незаметно проникнуть в глубь страны. Поэтому на берегах все время дежурили патрули из ящеров. Но ничего подозрительного пока замечено не было.

Эфутур считал, что это всего лишь начало, что нам пока что досаждают только мелкие слуги Зла. А Великие все еще выжидают. Ему это казалось дурным предзнаменованием. Но, может, сомневался он, Великие так далеко ушли в другие миры, что они просто не знают о том, что здесь происходит?

Потери наши были печальны. Погиб старый воин Годгар, успев прихватить с собой в мир иной нескольких врагов. Гибли зеленые, редели ряды их крылатых и четвероногих союзников. Но нам некогда было подсчитывать свои потери. Все силы уходили на охрану границ, на отпор Темным, на сопротивление силам Зла. Кайлан рубился со страшными тварями где-то на другом конце Долины, я знал, что он жив и даже не ранен. И это придавало мне сил. Но по-прежнему, несмотря на боевые схватки и ежедневную опасность, душу мою терзала мысль о Каттее. Теперь я окончательно уверился, что в Долине сестры нет. Бок о бок с нами сражались и горцы, но Динзиля среди них не было. И это усиливало мои подозрения, как бы ни оправдывали зеленые его отсутствие.

Может, магические силы, призванные Дагоной на помощь, оказались сильнее воинства Тьмы. А может, враг, наконец, просто обессилел, растеряв за эти дни свои клыки и когти. Но, наконец, в черных тучах появился просвет, через который выглянуло солнце, осветив своими яркими лучами землю — и горы, и Долину, и все тропы и дороги. Перед их всемогущей силой уродливое и страшное воинство Тьмы окончательно отступило. Оно унесло с собой и своих убитых. Так что мы даже не смогли узнать, какой урон нанесли врагу. И все же это была самая настоящая Победа — в этом никто не сомневался.

На Совете мы подсчитали свои потери и опечалились. Стало ясно, что еще одна-две таких победы, и они будут равносильны поражению. Надо было срочно что-то предпринимать. Прежде всего было решено построить укрепления, затем произвести разведку и не ждать покорно очередного набега Тьмы, а самим нанести ей упреждающий удар.

Во всем этом помощи от меня было мало. И я решил воспользоваться передышкой для другого. У меня была своя цель, и я сказал об этом Совету. Кайлан хотел идти вместе со мной. Мы трое, говорил он, словно единое существо, и если между нами нарушается связь, то страдают от этого все трое. Но я напомнил ему те дни, когда мы были разлучены. Он сражался, защищая границы Эсткарпа от отрядов Карстена, я лечил раненую руку, а Каттею Колдуньи держали в Обители Мудрейших. И сейчас каждый из нас, как и тогда, должен выполнять свой долг. Кайлан — воин, его место здесь, он тут нужнее. Мой долг — спасти сестру. Ведь я с ней связан тесней, чем он, значит мне отыскать ее будет легче, чем ему.

Дагона и Эфутур отнеслись к моим словам с сочувствием и пониманием. Но эсткарпцы нахмурились. Они были суровыми воинами, и что значила для них жизнь одной женщины по сравнению с судьбой целой страны? Тем более, что Каттея была колдуньей. А их они по вполне понятным причинам терпеть не могли, хотя и боялись.

Уезжая на поиски своей сестры, я понимал, что в этом деле могу рассчитывать только на себя. Я взял в дорогу свой верный меч и немного еды в походном мешке. Меня вела надежда. Старый мой друг, рентан Шил, сказал, что хочет сопровождать меня в этом опасном путешествии, но я отказался. Мы договорились, что я поеду на нем только до границы Долины. Не думаю, чтобы в этом предприятии, полном страшных опасностей, я имел право рисковать еще чьей-нибудь жизнью.

Кайлану не хотелось отпускать меня одного. Его очень задели мои слова о том, что он не сумел сберечь нашу сестру и что теперь я найду ее сам. Но он понимал, что это правда И что без его воинского умения Долине придется туго.

Когда я уезжал, было тихое, ясное утро. Покой и мир царили в Долине. Кровавые бои, которые шли здесь еще только вчера, сегодня казались дурным сном. Шил быстрее любого скакуна мчал меня вдоль реки все дальше на восток. Здесь не было врагов, не нужно было опасаться их коварных ловушек. Тем более, что впереди нас на всякий случай летели фланнаны, а на берегах нам то и дело встречались дозорные ящеры, которые все еще следили за тем, чтобы враг не застал нас врасплох, пробравшись в Долину тайком.

Я вспомнил Орсию и со страхом подумал о том, что сделали бы с ней ее соплеменники, узнай они о том, что это она спасла меня, их заклятого враг?.

Наконец, мы стали приближаться к предгорью. Луга и рощи постепенно уступили место каменистым склонам, вдали показались высокие отвесные скалы. Где-то там утесы должны были сойтись, оставляя место только для заброшенной горной дороги, по которой и отправилась моя Каттея, чтобы обратиться к могущественным силам, внушающим страх даже Дагоне, которая была Владычицей этих мест.

Она когда-то сказала, что у каждого из здешних народов своя магия, свои, подвластные им силы. Так, зеленым подвластны силы растительного мира, фасам — подземного, кроганам — водяного. Ну а там, куда отправилась Каттея, властвовали силы воздуха.

Я вспомнил, что Колдуньи Эсткарпа управляли стихиями — ветром, огнем, дождем и бурей. Вполне может статься, что Каттея обратилась к ним, но потерпела неудачу. Что же с ней?

Мой друг, рентан Шил, долее меня на своей спине до узкой расселины п скалах и остановился в нерешительности. Потом осторожно пошел по узкой тропе дальше. Здесь было как-то тревожно, и несмотря на то, что до захода солнца оставалось еще несколько часов, вокруг царил полумрак. Вскоре рентан остановился окончательно.

— Прости,— услышал я его мысли,— дальше не могу. Я должен вернуться.

Я посмотрел вперед, туда, куда убегала узенькая тропинка, и почувствовал исходящую оттуда угрозу, какое-то смутное предостережение. Что-то говорило чувствам — и моим, и рен-тана, что дальше идти нельзя. Я спешился, перекинул через плечо мешок с едой и повернулся к Шилу:

— Спасибо тебе, мой быстроногий друг. Когда вернешься, скажи, что оставил меня здесь целым и невредимым.

Но Шил почти не слушал меня. Задрав голову, он смотрел вверх, на отвесные скалы. Ясно было, что врагу там негде укрыться. Да и не место здесь для той нечисти, что атаковала Долину. Но упрямый Шил, раздувая ноздри, бил копытом:

— Я нутром чую, что тут обиталище Силы!

— Но это не злая Сила? — обеспокоенно спросил я.

— Есть Силы,— отвечал рентан встревоженно,— недоступные нашему пониманию. Они за пределами наших понятий о Добре и Зле, о плохом и хорошем. Ты идешь на риск.

— У меня нет выбора...

— Будь осторожен,— вскинул голову Шил.— Как говорим Мы, рентаны, смотри под ноги, по сторонам и вверх. Смотри и слушай!

Хотя Шилу и не хотелось оставлять меня одного перед лицом неведомой опасности, но он не мог преодолеть невидимый барьер, не пускавший его дальше. Как знать, может, когда-нибудь такой барьер встанет и на моем пути. Но сейчас — вперед! И я зашагал по тропинке, ожидая, что вот-вот натолкнусь на невидимую стену, как было тогда, когда мы с Киланом пришли за сестрой в Обитель Колдуний. Я оглянулся со стесненным сердцем и увидел Шила, который все еще смотрел мне вслед, и помахал ему на прощание рукой, он тоже кивнул мне ободряюще. Надо отбросить колебания. И я решительно устремился вперед, запретив себе оглядываться и стараясь больше не думать о том, что осталось позади.

Шагать в этой мрачной расселине было нетрудно — тропинка поднималась достаточно полого. Но потом расселина стала сужаться, и вскоре я уже мог касаться раскинутыми в стороны руками ее стен. А впереди круто вверх уходила вырубленная в скале лестница. На ее ступеньках я увидел вырезанные в камне знаки. Некоторые из них были похожи на охранные руны Долины, другие казались совершенно незнакомыми. Страшно было наступать на них, но другого пути к спасению Каттеи не было. Я стал подниматься по лестнице, считая ступени. Семь ступеней — площадка шириною в три ступеньки. Три ступеньки — и новая площадка. Потом еще девять ступеней. Никакой необходимости располагать их именно так не было, и это заставляло предполагать, что тут кроется какой-то тайный смысл. От одной площадки до другой лестница делалась все уже, и на последних тринадцати ступеньках она стала настолько узкой, что на ней трудно было уместить рядом две ступни.

Высеченные на ступенях знаки были мне незнакомы. Но я почувствовал, что смотреть на них неприятно, хотя никакой прямой угрозы они как будто не таили. В Эскоре я научился различать притаившееся Зло. Но здесь, понял я, было нечто другое. Просто они предназначались не для человека, не для его глаз и разума.

Меня охватила непривычная усталость, руки и ноги стали пудовыми, и мне приходилось делать передышку чуть ли не на каждой ступеньке. И дело было не в ране, она давно зажила. Но все тело налилось непривычной тяжестью. Кроме того, сам не зная отчего, я был очень подавлен.

И вот преодолена последняя ступенька, и я очутился на вершине скалистой гряды,, кольцом окружавшей Долину. По ее каменной поверхности была проложена тропа, которая начиналась прямо от последней ступеньки. И если лестница с каждым шагом сужалась, то тропа, напротив, становилась все шире, а потом скрывалась в лесу из каких-то каменных столбов. Уже стемнело, но надо было идти дальше, я спешил. Спешил — и едва передвигал ноги. Усталость навалилась на меня таким грузом, что, пройдя еще несколько шагов по каменной дороге, я буквально повалился на нее. Не в силах сдвинуться с места, я завернулся в плащ и мгновенно уснул. Но не так, как обычно, когда медленно погружаешься в сон, а буквально провалился в него, как в глубокую трясину. И не было на свете силы, которая могла бы заставить меня подняться.

Пробуждение мое было таким же мгновенным. Я с трудом сел на своем каменном ложе и принялся растирать онемевшие за ночь руки и ноги. А придя в себя, слегка перекусил, хлебнул из фляги воды и был готов продолжить свой путь. Рассвет едва брезжил. Впереди меня ждал долгий и трудный день, полный неизведанных опасностей. Завязывая походный мешок, я вспомнил, как Дагона говорила, что расходовать припасы надо очень бережно и расчетливо, чтобы их хватило надолго. Там, где хозяйничает Тьма, нельзя прикасаться даже к самой соблазнительной пище, иначе попадешь во власть злых сил.

Я углубился в каменный лес, на который смотрел вчера только издали. Каменные столбы стояли без всякой системы и порядка, словно и вправду здесь когда-то росли деревья, которые потом окаменели. А верхушки с ветками обломились, оставив только странные каменные стволы. Я невольно посмотрел вниз, на землю,— уж не лежат ли там сломанные сучья? Но на каменной поверхности ничего не было. Подул ветер, и я ясно услышал шум листвы. Стоило зажмуриться, и начинало казаться, что стоить посреди зеленой рощи, полной живых шелестящих листьев. Но как только я их открывал, со всех сторон меня обступал тот же самый безжизненный и холодный камень.

Ветер крепче не стал, но невидимая листва шумела все сильней. Вскоре к ее шуму присоединились чьи-то вопли и стоны, словно скорбящие всех времен оплакивали своих мертвецов. А еще через некоторое время все это сменилось совсем другими звуками, чем-то вроде слов на неведомом мне языке. Но я, в отличие от того, кто откликнулся на мой призыв тогда, на равнине, ничего не ответил. Верилось, что слова эти произносил Кто-то в мире, смежном этому. Я настолько сильно ощущал чье-то зловещее присутствие, что упал, а вернее сказать, был повержен на колени. Страшно было подумать, с чьих уст могли срываться эти слова.

И вдруг дверь в тот другой, могущественный мир захлопнулась. Больше не было ни шума ветра, ни шелеста листвы, ни скорбных воплей — полнейшая тишина царила в каменном лесу. Потрясенный, поднялся я с колен и пошел дальше по каменной тропе. Но она вскоре оборвалась, и я остановился в раздумье, что же теперь делать, куда идти. Оглядываясь по сторонам, я видел одни только камни и ничего, кроме камней. И вдруг на этом безжизненном сером фоне мелькнуло яркое пятно. Это был голубовато-зеленый шарф. Казалось, его обронили совсем недавно, может быть, даже только что. Я поднял его, он был такой тонкий, шелковистый, что цеплялся за мои шершавые, покрытые рубцами пальцы. Женщины Долины набрасывали такие шарфы по вечерам. Такой шарф был на плечах Каттеи в тот вечер, когда на пиру она весело смеялась с Динзилем.

Я понимал, что посылать мысленный зов здесь нельзя — меня могут обнаружить. И все-таки не удержался, изо всех сил мысленно позвал сестру:

— Каттея! Где ты? Каттея! Отзовись!

Теребя в руках легкий шелк, я с нетерпением ждал ответа. Тишина... Точь-в-точь похожая на ту, которая воцаряется после того, как все ушли, и дверь захлопнулась. Я продолжал звать, но ответа не было. Что же случилось? Что произошло? Я был уверен, что шарф здесь потеряла Каттея, и сунул его за пазуху в расчете на то, что с его помощью мне все-таки удастся установить с ней связь. Он принадлежал сестре, это ее вещь, и она может для нее стать точкой притяжения.

Но в какую сторону ушла отсюда Каттея? В Долину она, конечно, не вернулась. Дорога, по которой я пришел, здесь обрывалась. Значит, сестра прошла дальше между этих каменных столбов. И мне ничего не остается, как отправиться следом за ней. Я вошел в каменный лес, но так как дороги не было, то вскоре я потерял всякое представление о направлении. В какую бы сторону я ни направился, покружив бессмысленно среди каменных стволов, вновь приходил к тому же самому месту, где нашел шарф сестры. Что делать? Я сел и задумался. Это место заколдовано — вот к какому выводу я пришел. Здесь все так странно, так обманчиво. Путаница каменных стволов, их одинаковость сбивала с толку, завораживала, мешала думать. И я закрыл глаза.

А потом вспомнил далекие дни, проведенные в Лормте над древними рукописями. В Эсткарпе считалось, что ни один мужчина нс способен овладеть колдовской силой, поэтому ветхие свитки не охранялись. А они и вправду были полны иносказаний, ссылок на разные неизвестные предметы, так что непосвященным было просто не под силу разобраться во всех этих премудростях. Я же листал древние свитки и фолианты только потому, что хотел узнать, где мы можем спрятаться от Колдуний, и почти не замечал того, что мне так могло бы пригодиться сегодня. А ведь там было столько тайных сведений! Кое-что, правда, запомнилось, можно сказать, само по себе, безо всякого усилия с моей стороны. Так, я запомнил слова, вызвавшие ответ. Но зарекся когда-нибудь прибегнуть к ним опять. Однако что же еще могли нечаянно подсказать мне древние свитки?

Я постарался воссоздать в памяти картину их чтения. Перед моим мысленным взором возникла пожелтевшая от времени страница, испещренная устаревшими письменами, от которых веяло тайной. Кое-что мне тогда все же удалось прочитать. Может, все-таки воспользоваться Знанием, которое я оттуда мимоходом почерпнул? Но вопрос: есть ли во мне Сила и сколько ее? А что, если от отца я все же унаследовал Дар? И в отличие от остальных мужчин-эсткарпцев он у меня есть?

Я достал шарф Каттеи, который лежал у меня на груди, скатал тонкую ткань в жгут — получилось что-то вроде витой веревки, потом связал концы и положил на плоскую скалу. На сером камне передо мной лежало яркое голубовато-зеленое кольцо. Я смотрел на него, собирая воедино всю свою волю. Несколько строчек на древнем пергаменте и неодолимое стремление к цели — больше у меня ничего не было.

Каттея... И она встала перед моим мысленным взором, может быть, не совсем такой, как в жизни, но такой, какой я любил ее. Я собрал всю свою энергию, все силы и сосредоточился на этом ее образе. Я старался увидеть мою Каттею в середине яркого кольца. Кто я? И что могу? Сейчас я узнаю это!

Я плавно провел несколько раз над кольцом руками, негромко вымолвил три заветных слова и, затаив дыхание, стал ждать — что будет? Вот голубовато-зеленый круг сдвинулся с места, вот одна его сторона медленно поднялась вверх, а другая теперь опиралась о камень. Он стоял передо мной на ребре. Затем зеленовато-голубой обруч дрогнул и покатился в глубь каменного леса. И я отправился вслед за своим проводником.

Яркий обруч не спеша катился по окаменевшему лесу, и мне казалось, что мы с ним ходим по кругу среди безжизненных каменных стволов. Но я упрямо шел за ним, не желая отказываться от своей надежды во что бы то ни стало пройти через это заколдованное место. Когда приходилось идти навстречу солнцу, мне вдруг вспомнилось старинное поверье: если твоя тень у тебя за спиной, то сзади могут подкрасться злые силы. Но я отгонял эти мысли, не похоже было, чтобы в этом лесу обитало Зло. Просто эту каменную чащу воздвигли на пути у людей непосвященных, забредших сюда случайно или просто чужих. Его назначение запутать, отпугнуть, не пустить дальше. Наконец зеленый обруч вывел меня из каменной путаницы стволов на неровную каменистую площадку, сглаженную временем, дождем и ветрами. Здесь он, покачиваясь, замедлил свой бег, словно сила, катившая его, постепенно таяла.

Мой проводник прокатился еще немного, потом, покружившись на одном месте, окончательно улегся на землю и опять стал обычным жгутом из голубовато-зеленого шелка. Но если силы, к которым я обратился, откликнулись и послали мне проводника, значит Каттея действительно здесь проходила. И может быть, даже не так давно. Но зачем? И как она перебралась через эту бездну, к которой меня привел мой проводник?

Я поднял шелковый шарф сестры, сложил его и опять спрятал на своей груди. А потом побрел по краю расщелины. Может, думал я, здесь где-то есть спуск. Но нет, ничего похожего. Пришлось опять вернуться к тому месту, где упал зеленый круг.

И тут в косых лучах заходящего солнца я увидел на скале какие-то выбоины, словно раньше здесь стояло что-то очень тяжелое. Я посмотрел на другой край ущелья — там виднелась такая же площадка. Видно когда-то в этом месте через ущелье был перекинут мост. Я пощупал бедро — рана меня не тревожила. Интересно, что за расстояние между краями расщелины и можно ли через него перепрыгнуть? Да, на такой прыжок можно было решиться только с отчаяния. Но моя бесконечная тревога за сестру сделала меня безрассудным.

Я привязал свой меч к мешку с припасами, ухватился 'за лямку и, раскрутив его над головой, швырнул, как пращу, на другую сторону пропасти. Ударившись о камень, меч зазвенел, и я увидел, что мешок, перелетев через пропасть, упал на площадку, неподалеку от ее края. Сейчас очередь за башмаками. Я связал их ремнем и швырнул вслед за мешком. Теперь я стоял босиком. Это было даже приятно. За день солнце нагрело камень, и он отдавал это тепло мне. Я отошел далеко назад, почти к опушке каменного леса. Постоял там, собирая всю свою силу, мужество и решительность. Разбежался, оттолкнулся что было сил от каменного края и — прыгнул! Прыгнул, слабо надеясь на удачу.

Перелетев через пропасть, я, как и моя котомка, со всего размаху шмякнулся о камень, чуть не переломав себе кости. От боли перехватило дыхание, и я долго лежал не двигаясь, пока мысль о том, что я все-таки перебрался через бездну, не наполнила меня ликованием. И хотя все тело ныло, я поднялся, кое-как доковылял до башмаков, обулся, опять закинул за спину свой мешок и огляделся.

Те выбоины, которые я заметил на той площадке, здесь были еще более четкими. Борозды от них тянулись к высокому каменному выступу, словно совсем недавно здесь протащили что-то очень тяжелое. Я пошел вслед за бороздами, и они привели меня к спрятанным за скалой бревнам, которые были связаны ремнями. Мост не разрушили, его просто припрятали. Значит, кому-то он будет еще нужен. Может, для безопасности Зеленой Долины его лучше уничтожить? Но как? Оттащить назад и сбросить в пропасть? На это у меня не хватит сил. Поджечь? Но по дыму враги меня тут же найдут. Если сказать правду, не 'верилось мне, чтобы вся та нечисть, которая взяла нашу Долину в осаду, смогла бы пройти через каменный лес.

Когда-то я охранял границы Эсткарпа и теперь наметанным глазом разведчика приметил и другие следы, которые оставили те, кто здесь хозяйничал. Под скалами ветром намело немного земли, здесь даже росли карликовые деревца. И вот на земле я увидел следы копыт рентана, а на колючем кусте клок его шерсти. Обнаружив этот след, я пошел по нему через пустынный каменистый склон и вошел в лес. Деревья его были затейливо искривлены. Поначалу они были не выше меня, но постепенно становились все больше и больше, пока не превратились в мрачную чащу. Листьев на них было мало, но все равно солнцу в этот лес доступа не было.

С кривых ветвей повсюду свисали подушки мха. Местами он свешивался длинными лохматыми хвостами, а кое-где походил на дряхлый, превратившийся в лохмотья полог. Те, по чьему следу я шел, продираясь сквозь цепкие ветки, невольно стягивали его с деревьев, и теперь он грудами валялся на земле, распространяя в воздухе пряный запах.

Куда ни глянь — везде один мох. Он плотным ковром покрывал землю, мягко пружиня под ногами. Тут и там над его бархатом поднимались на тонких стеблях бледные, светящиеся цветы, которые при моем приближении начинали медленно колыхаться. Кое-где под деревьями тускло мерцали какие-то огни. И чем дальше я шел, тем глуше становилась чаща, тем ярче было их фосфорическое свечение. Издали они казались шестиконечной звездой, но стоило над ними наклониться, как свет их все тускнел, и они постепенно угасали, оставляя после себя только комок серой паутины.

Надвигалась ночь. Тропа в сумерках была едва различима. Но оставаться на ночь в таком жутком месте мне совсем не хотелось. До сих пор, правда, я не заметил здесь ни единого живого существа. Но тем не менее понимал, что в таком месте без сюрпризов не обойдется. Так или иначе, а ночлег нужно было найти и поскорей. Назад пути все равно нет. Я торопливо шагал вниз по склону, но странный лес становился все гуще. Я невольно прислушивался к каждому шороху. Подул ветер, он шевелил свисающие с веток гирлянды мха, чем-то зловеще шуршал. И казалось, я слышу чей-то невнятный шепот, чью-то непонятную речь, будто за мной крадутся, тихо переговариваясь, какие-то неведомые существа.

Наконец я увидел огромное дерево, все в гирляндах и клочьях мха, и решил устроить под ним привал. Пора было и поесть, глотнуть из флаги воды, отдохнуть. Ныли бесчисленные ушибы, ноги отказывались меня держать, я мечтал об отдыхе. Кроме того, в темноте так легко угодить в ловушку. А под этим большим деревом, привалившись спиной к его толстому стволу, я чувствовал себя в относительной безопасности. Ветер принес откуда-то едва уловимое благоухание. Это тоже успокаивало. Я достал припасы. Походный паек, который обычно брали в дорогу зеленые, хорошо поддерживал силы, так что ел я совсем мало. Но мой желудок упрямо требовал большего количества пищи. Давала о себе знать и привычка жевать, глотать. И хотя умом я понимал, что еды достаточно, скудный ужин оставлял чувство неудовлетворенности.

И вдруг на меня накатила такая усталость, с которой я не мог совладать. Она была сродни той, что свалила меня прямо на дороге после того, как я одолел лестницу. Заснуть здесь, в этом странном и чужом лесу — просто безумие... безумие... Я еще пытался сопротивляться, но волны сна накрыли меня. Они накатывали одна за другой, и вскоре я растворился в них полностью...

Но что это? Вода... Со всех сторон подступает и захлестывает вода. Вот она сомкнулась надо мной окончательно, я тону в реке, я потерял Орсию...

Охваченный ужасом, почти задохнувшийся, я проснулся. Было сухо, никакой воды, никакой реки. Но дышать невозможно. Я погрузился в сухие волны мха и почти утонул в них, он дошел уже почти до подбородка, а тот, что свесился с дерева, мягкой подушкой накрыл мне лицо. Я изо всех сил рванулся, чтобы освободиться из мягкого плена, сбросить с себя это лишающее жизни одеяло, ко не смог пошевелить ни рукой, ни ногой. Меня словно связали. Мох мягкими путами приторочил меня к дереву, не давал от него оторваться. Неужто я и в самом деле утону в этой сухой трясине? Я снова попытался вырваться, и снова ничего не вышло.

Но, к своему удивлению, я вдруг почувствовал, что раскачивающийся надо мной мох больше не мешает мне дышать, а путы, «вторые не дают моим рукам и ногам двигаться, не останавливают бегущую по жилам кровь. Итак, я был пленником. А то, что моей жизни ничто не угрожала, служило довольно слабым утешением.

Я оставил бесполезную борьбу и, прижимаясь к стволу затылком, затих. Стало совсем темно. В этой темноте под деревьями еще ярче загорелись шестиконечные звезды. Как это я раньше не замечал, что они, оказывается, выстроились в два ряда, которые поворачивают налево и уходят вдаль, словно указывая кому-то путь. Кому? И куда?

Снова подул ветерок, и снова зашелестел, зашуршал, ’зашептал что-то мох. Кроме этого шепота, тишину не нарушал больше ни единый звук. Не было, как обычно бывает ночью, ни стрекотания кузнечика, ни пения цикад, ни кваканья лягушек, ни уханья сов. Только пугающее шуршание и шепот. Я стал осматривать опутавшие меня гирлянды мха. Оказывается, меня связали не те моховые космы, что росли из земли, а длинные, свисающие с ветвей полосы. В бледном свете лесных звезд я увидел, что сейчас их петли на ветках почему-то ослабели и могут обрушиться на меня сверху. Мне припомнилось, как салкарские моряки, вернувшись из южных стран, рассказывали об удивительных и страшных растениях, которые, подобно хищным зверям, нападают на человека и питаются его плотью и кровью.

Я еще раз попытался двинуться — путы вокруг раненой ноги стали слабей, я с облегчением почувствовал, что теперь могу изменить ее положение. Странно, подумал я, словно то, что держало меня здесь, под деревом, прочитало мои мысли, узнало, как я нуждаюсь в этом, и откликнулось на них.

Но разве могут растения читать мысли? А может, это и не растения? Нет, конечно, и мох, и деревья, и цветы — это растения. Наверное все дело в том, что они служат кому-то орудием. И связали меня по чьему-то велению. Да, наверное, так оно и есть. Надо проверить.

— Кто ты? — спросил я мысленно и направил эту мысль во мрак, где могло таиться какое-то существо, повелевающее и деревьями, и мхом.— Кто ты ? IИ что хочешь со мной сделать?

Нельзя сказать, чтобы я очень уж рассчитывал на ответ. А мне никто и не ответил. Но во тьме я все-таки уловил н е ч т о. Это было чье-то присутствие. Было такое ощущение, словно своей мыслью я вдруг коснулся мыслей существа совершенно другого уровня. Так было и тогда, когда в пещере Орсия разговаривала с асптом. Этот уровень совсем не такой, как у зеленых или даже кроганов, которые были все же другими, чем мы. Он был, если можно так выразиться, менее человеческим. Хотя в то же самое время чувствовалось, что это и не животное. Встревоженный этим, я теперь один за другим посылал во тьму мысленные призывы, все свое внимание сосредоточив только ка них.

— Кто ты? Кто ты? Кто ты?

И в ответ опять мимолетное, едва уловимое касание, настолько краткое, что я даже не смог понять, на каком уровне оно произошло. На верхнем, на котором Орсия разговаривала с хозяином пещеры, или на нижнем, с которым я еще никогда не сталкивался.

В лесу стало светлее. Может, уже светает? Нет, это так ярко вспыхнули лесные звезды. Ия нежный перламутровый свет, словно что-то обещал мне, успокаивал.

— Кто ты? — послал я свой зов на ближнем уровне, хотя никогда не делал этого раньте.

На этот раз контакт состоялся. Я не только четко ощутил чужой разум, но и удержал это соприкосновение. К сожалению, оно было не настолько длительным, чтобы мы успели обменяться хотя бы парой мыслей. Но зато я успел ощутить чувства существа, вызванные моим вопросом. Это было волнение. Оно сменилось недоумением, а потом и страхом. Страх, конечно, хуже всего, что я знаю. Он может подтолкнуть неведомое создание на какие-то опасные действия.

— Кто ты?—я снова поискал его на нижнем уровне, но на этот раз не нашел.

Лесные звезды теперь пылали, как горящие свечи. И хорошо, что их свет ничем не напоминал зловещие бледные огни, которые предвещают несчастье. Их свет не тревожил, не притягивал к себе, парализуя волю, он просто рассеивал лесной мрак. Стало так светло, словно в этот мшистый лес заглянуло хмурое утро.

В этом пасмурном свете я увидел, как по тропинке ко мне приближается какая-то фигурка — маленькая, сгорбленная, нелепая. Но она не вызывала таких чувств, как фасы,— ничего враждебного, ничего отталкивающего. Лесное создание подходило ко мне медленно и как-то робко, то и дело останавливаясь и поглядывая на меня издали. Страх... Когда оно задержалось меж двух лесных свечей, я, наконец, смог разглядеть его как следует. Оно было серым, как лесной мох, и с такими же, как свисающий с веток мох, длинными волосами.

Корявыми, похожими на скрюченные ветки руками, оно раздвинуло свои свисающие мшистые волосы, чтобы получше разглядеть меня. И тогда в свете лесных свечей передо мной возникло маленькое личико с плоским носом и большими глазами, которые окаймляли кустики густых ресниц. Когда корявая ручка откинула серые космы назад, я понял, что передо мной женщина. Сквозь сетку из мха, которая, видимо, служила ей нарядом и была украшена бледными пахучими цветами, просвечивали обвислые груди и толстый живот.

В памяти сама собой всплыла картина из детства. Вечер, свеча, и нянька рассказывает сказку: «В глухих чащах живут моховухи. Они выходят на человечьи тропы, чтобы найти себе мужа среди людей». В старинных преданиях древней расы говорилось, что каждая из моховух стремится родить ребенка от человека. И если какой-нибудь мужчина соглашался на это, то в благодарность лесная жительница показывала ему, где зарыт клад.

Если верить этим преданиям, моховухи — добрые и робкие существа, страдающие от того, что вид их отпугивает людей, которым они желают только добра. Неужели именно мне предстоит узнать, так ли это?

Моховуха сделала навстречу еще один робкий шаг. Невозможно было понять, молода она или стара, добра или зла. Мы молча разглядывали друг друга. Потом я, спохватившись, снова попытался вступить с ней в мысленный контакт, и снова у меня ничего не вышло. Значит она отгородилась от меня барьером. Но не смотря ни на что, от нее веяло мягкостью, робким доброжелательством, смешанным с неуверенностью. Казалось, она сама опасается меня.

И я заговорил с ней, как обычно один человек разговаривает с другим, тем более, что давно уже убедился, что язык Эвкора и язык древней расы Эсткарпа — один и тот же, несмотря на мелкие различия. Во всяком случае до сих пор меня везде хорошо понимали. Выражением лица, мимикой, жестами я старался внушить лесному созданию, что меня не надо бояться, что я сам ищу ее помощи.

— Я твой друг...— сказал я ей просто.— Понимаешь — друг. Я пришел с добром, а не со злом...

Моховуха пристально смотрела на меня, и я не стал отводить своего взгляда.

— Друг...— прошептала она, словно ветер прошелестел среди свисающих с веток моховых бород.— Друг...

Моховуха умолкла и долго стояла, не отрывая от меня взгляда. А потом, словно сняли, наконец, крепкие запоры и настежь распахнули двери — ко мне хлынули ее мысли.

— Кто ты, идущий по следу через мхи? Куда идешь? Откуда?

— Я — Кемок Трегарт, пришел из-за гор,— ответил я, но тут же сообразил, что она не понимает, о чем я говорю, и добавил: — Из Зеленой Долины.

На этот раз моховуха поняла. Она что-то прошелестела — я не понял, что, но теплый поток успокоенности мягко коснулся меня и обрадовал. В ее шепоте-шелесте я различил древнее магическое слово, веками оберегавшее людей от злых сил,— ютаян.

— Ютаян...— повторил я вслед за моховухой, чтобы показать, что, вот, говорю это магическое слово и меня не поразит за это гром.

Моховуха подняла вверх ладони, они плавно заколыхались в такт движениям моховых гирлянд, которые раскачивал над нашими головами ветер. И сразу же моховые путы распались, отодвинулись от меня. Теперь я просто сидел в гнезде из мха»

— Пойдем! — прошелестела моховуха и поманила меня рукой.

Я поднялся, и она отшатнулась, должно быть, ее испугал мой рост. Закутавшись в свои серые волосы, как в плащ, она пошла-поплыла между двумя рядами пылающих лесных свечей. А я двинулся за ней. Лесные огни освещали нам дорогу, но в стороне от нее по-прежнему было темно. Значит, до рассвета еще далеко, подумал я. Мы шли, и лесные светильники отступали все дальше и дальше в стороны, тускнели. Боясь потерять свою провожатую, я ускорил шаг. Хотя моховуха была низенькой и коротконогой, шла она очень быстро, и я едва поспевал за ней.

Лес становился все гуще, а моховые пологи, свисающие с деревьев, все длинней и тяжелее. Местами они висели так плотно и были такими тяжелыми, что ветру было уже не под силу всколыхнуть их, стронуть с места. Совсем как стены, подумалось мне. Может, мы идем мимо чьих-то жилищ? И действительно, моховуха вдруг отодвинула один из пологов в сторону и жестом позвала меня за собой. Я вошел в просторный шатер из мха, посреди которого возвышалось огромное дерево. Ствол его был аккуратно очищен от коры и снизу доверху усажен горящими лесными звездами. Казалось, это пылает большой костер, свет от которого освещал весь шатер. На полу пружинил под ногами пушистый моховой ковер, на котором сидели —  кто? Радушные хозяйки? Мои судьи? Спасительницы? Враги? Пока что я этого не знал. Все моховухи были очень похожи на мою провожатую, и я решил, что они «сестры. Та, что восседала у светящегося ствола, жестом повелела мне сесть. Я скинул на пол свой походный мешок и опустился на моховой ковер.

Моховухи долго и молча рассматривали меня своими большими глазами. Потом та, что, видимо, была здесь главной, представила мне всех с той церемонностью, которая, как я заметил, была свойственна всем жителям дальних окраин Эскора.

— Фуузу,— прошелестела она,— Ферув, Фроно, Фингри, Фубби.

В шатер, как я понял, меня привела Фубби. Затем главная моховуха спросила:

— Кто ты?

— Кемок Трегарт,— ответил я коротко и добавил, как это было принято у нас в Зсткарпе: — Мир твоему дому, Фуузу, и твоим сестрам, и всему роду, и пажитям и стадам.

Может, моховухи и не все поняли, но добрый смысл пожелания был им ясен. По знаку Фуузу моховуха, сидевшая от нее справа, налила из каменного кувшина в деревянную чашу какой-то жидкости, коснулась ее губами, а затем передала мне.

Дагона предупреждала меня, что в незнакомом месте пить и есть очень опасно. По разве мог я отказаться от чаши гостеприимства? Жидкость была горьковато-кислой. Радуясь про себя тому, что не нужно пить чашу до дна, я пролил несколько капель на пол, желая процветания этому дому и этой земле. Выполнив таким образом общепринятый в Эскоре обряд, я поставил чашу на колоду и обернулся к Фуузи.

— Зачем ты пришел в страну мхов, Кемок... Трегарт? — Имя мое звучало для нее непривычно и она чуточку запнулась, произнося его.— И куда ты держишь путь?

— Я ищу ту, которую у меня отняли, и след привел меня в этот лес,— отвечал я прямо.

— Здесь были те, что появились и ушли.

— Куда ушли? — спросил я с волнением.

— Этого мы не знаем,— покачала головой Фуузу.— Позади себя они оставили колдовскую завесу. Никто не сможет поднять ее, чтоб последовать за ними.

Я впервые слышал про колдовскую завесу и не знал, что это такое.

— А девушка с ними была? — еаросил я Фуузу с надеждой. Фуузу перевела взгляд на Фубби:

— Пусть она скажет, это она их видела.

— Да, девушка была,— послушно ответила Фубби,— и еще один из Великих.

— Один из Великих? — удивился я и подумал: неужели Каттею увел не Динзиль, а кто-нибудь из врагов?

— Я сразу поняла, что девушка из Светлых,— между тем продолжала моховуха.— Но ее окружали только Темные. Они пронеслись здесь, как буря, и сразу же вслед за ними опустилась колдовская завеса...

— Но в какую сторону они поехали? — в нетерпении перебил я бедную Фубби.

И Динзиль опасен, лихорадочно соображал я, но если Каттею пленили. Темные, дорога каждая минута. Теперь моим врагом становилось даже время.

— Показать-то я могу,— вздохнула моховуха,— да ты не сможешь пойти за ними.

Но я не поверил ей. До сих пор мне все удавалось, ».потому я был до смешного самоуверен. А слова «колдовская завеса» были для меня пустым звуком.

— Он должен убедиться в этом сам,— сказала Фуузу,— покажи ему!

Я распрощался с моховухами и вышел из шатра. Свечи погасли, и больше не озаряли наш путь. Было темно. Но Фубби вела меня куда-то, взяв за руку, как ребенка. Ладонь у нее была теплая, сухая и шероховатая, словно древесная кора. Бее нее я, конечно, заблудился бы. Мы шли, словно слепец с поводырем. Но вот забрезжил рассвет. Да и лес поредел. Как бы то ни было, а идти стало легче. Пошел дождь, но мох впитывал влагу, как губка. На оголенных участках земли я увидел отпечатки копыт рентана. Это значило, что я опять вышел на след похитителей Каттеи.

Но вот лес кончился. Мы с Фубби теперь шли по следу сквозь густой и колючий кустарник. И когда наступило утро, он привел нас к очень странной, совершенно отвесной и черной скале, которую наискосок пересекала широкая красная жила. И самое удивительное было в том, что след похитителей Каттеи уходил прямо в черный камень, хотя не только входа в скалу, во даже маленькой трещины не было видно на ее гладкой поверхности. Каменная стена была сплошной.

Я стал колотить по ней кулаками, пробовал даже толкнуть, но она оставалась такой же неподвижной и твердой, войти в нее было невозможно. Вопреки разуму следы, которые уже начинал стирать дождь, уходили прямо в этот неподатливый камень. И оглянулся на Фубби и увидел, что она смирно стоит сзади, закутавшись в плащ из собственных волос, а дождевые капли одна за другой стекают вниз по ее длинным серым прядям. Из них выглядывало только ее маленькое плоское личико. Фубби терпеливо наблюдала за моими бесплодными попытками сладить с неприступной скалой, но в ее больших глазах я прочитал добродушную усмешку.

— Они проехали сквозь скалу? —спросил я, надеясь, что мохову ха возразит.

Но она, словно лесное эхо, повторила:

— Проехали сквозь скалу...

Но где же они теперь?

— Кто знает. Эта скала — колдовская завеса. Лучше спроси у Лоскиты — она что-нибудь да подскажет.

— У Лоскиты? А кто это?

— Лоскита из Каменного Сада, Читающая-Судьбу-По-Песку. Если она прочтет про тебя и ту, которую ты ищешь, то ты все узнаешь.

Фубби, высвободив из-под необычного плаща корявую ручку, указала на восток:

— Ищи ее там.

И, повернувшись, так проворно засеменила прочь, что я не успел ее остановить. Моховуха нырнула в заросли — только я ее и видел. А я, в растерянности, остался стоять под проливным

Дождем, который старательно смывал следы проехавших сквозь черную стену. Куда же мне теперь идти? Я глянул на корявый мокрый лес, и все во мне воспротивилось возвращению назад. Фубби права, надо идти на восток, туда, где в каком-то Каменном Саду над песком сидит неведомая мне Лоскита. Я озяб и вымок, но ничего не поделаешь. И я зашагал вдоль чернокрасной скалы, а потом обогнул ее острый выступ.

Здесь не было ни деревьев, ни кустарника, только необычные растения с мясистыми желтыми листьями, собранными в пучок на конце толстой и колючей ножки. Об эти колючки я больно оцарапался, когда упал, поскользнувшись на размякшей от дождя земле. Некоторые из этих растений даже цвели, если, конечно, то, что я видел, можно назвать цветами. Из пучка листьев поднимался стебель с гроздьями мелких закрытых соцветий. И под ними, и под мясистыми листьями копошились какие-то омерзительные насекомые.

Мне не хотелось прикасаться ни к цветам, ни к листьям, и, чтобы обойти их, я все время петлял. Но они росли все гуще, поднимались все выше и выше, пока не стали вровень со мной. С неба спустилась крылатая ящерица со змеиной шеей и тускло-коричневыми перьями на спине. Она уцепилась лапками за стебель и, повиснув вниз головой, стала жадно хватать этих насекомых. Чтобы схватить новую жертву, крылатая рептилия всякий раз выбрасывала вперед свою узкую змеиную головку. На миг она замерла, и черные бусинки ее глаз с любопытством остановились на мне.

Крылатая ящерка понравилась мне еще меньше, чем все, что я здесь видел. Это был мир, чуждый человеку. Здесь от всего исходило то же самое предостережение, которое я уловил еще в каменном лесу. Нет, это место не было заколдованным. Просто оно было не для человека. Не предназначено ему. И потому людям тут было плохо.

По склону бежали мутные дождевые потоки. Я вдруг заметил, что странные растения тянутся к ним жадными усиками, а дотянувшись, погружают их в воду и начинают ее сосать. А, насытившись, опять поднимаются вверх. Видно было, что при этом они набухают, становятся толще, словно запасаются влагой впрок.

Мне давно уже хотелось есть, но останавливаться в таком месте нечего было и думать. Я пошел быстрей, чтоб уйти отсюда, и неожиданно вышел на открытое пространство. Как и весь здешний мир, оно тоже было странным. Казалось, землю острым ножом разрезали надвое. Здесь, с моей стороны, лес, кустарник, хоть и противные, но цветы. Там, в двух шагах от меня, только ровный голый песок. Здесь дождевые ручьи прочертили на земле множество канавок, а там все сухо, на безжизненном песке ни единой капли. Словно невидимая стена разделила эти земли. Я даже протянул руку, чтобы пощупать ее, но ладонь моя не встретила преграды. В раздумье смотрел я на эти две такие разные земли, лежащие сейчас передо мной.

Слева нависла черно-красная скала. Справа тянулась сложённая из нетесанных камней стена. А между ними лежала песчаная пустыня, к которой дождь не смел подступиться.

На подступах к Торовым топям в моем родном Эсткарпе были зыбучие пески. Только ступи на них — и они тут же тихо поглотят тебя, и никто не спасет. А что если и здесь так же? Я поднял камешек побольше и бросил его на песок. Он так и остался лежать на нем. Но, может, камень недостаточно тяжел? Я швырнул меч в ножнах, но он тоже как упал на песок, так и остался лежать на нем. Удивляло и то, что песок казался тонким и мягким, а отпечатков на нем не оставалось никаких. Словно и камень, и меч упали на каменную поверхность. Я стал на колени, вытянул руку и потрогал песок. Он и вправду оказался мягким и мелким, как пыль. Но сколько я ни надавливал на него ладонью, мне так и не удалось оставить на нем хоть какой-нибудь след. Значит идти по песку можно без опаски. Но кто и зачем воздвиг здесь эту каменную стену? Может, владения Лоскиты где-то здесь?

Я шагнул вперед, поднял меч и пошел дальше. Стояла такая сушь, словно над этой песчаной пустыней никогда не выпало ни единой капли дождя. Я шагал по каменно-твердому песку, и вскоре мне стало ясно, что и черно-красная скала, и стена параллельно друг другу поворачивают и уходят дальше на север. Стена эта была сложена из разных по величине камней. Внизу лежали огромные необработанные валуны, потом шли камни помельче, а наверху их сменяли камешки совсем маленькие. Но все они настолько плотно были подогнаны друг к другу, что между ними нельзя было просунуть и лезвия ножа.

За поворотом лежала круглая песчаная долина. Стена старательно огибала ее, чтобы затем сомкнуться с черно-красной скалой. Я заглянул вниз, в долину. Песок на ее дне казался голубоватым. А на нем лежали беспорядочно разбросанные каменные глыбы. Песок окружал их причудливыми волнообразными складками.

И вдруг у меня возникло необъяснимое ощущение, словно внизу подо мной были не камни и не песок, а огромный океан, омывающий горные утесы и острова. И я парил над ним, словно дух облаков, и с небесной вышины взирал на горные вершины, высящиеся над туманной бездной океана.

У моих ног лежал целый мир, и я, как исполин, шагая с одного острова на другой, мог в два счета перебраться через морскую бездну. Горы были для меня не больше брошенных в ручей камней. Я был огромней и сильней целого мира...

— Сознаешь ли ты свое величие, человек? Посмотри и ответь.

Я окинул взглядом мир подо мной — с его океаном, горами и островами. Да! Да! Конечно! Я мог пинком опрокинуть целую гору. Мог схватить кусок суши и зашвырнуть его на другое место.

Разрушить ты можешь, человек. Теперь ответь: что можешь ты создать?

Я перевел взгляд на свои руки. Пальцы левой действовали свободно — сжимались, разжимались. Но искалеченная правая... Нет, я не Великий, чтобы перекраивать мир, как мне захочется. Я всего лишь человек, обыкновенный человек, какой-то там Кемок Трегарт. Наваждение исчезло. Усилием воли я отогнал безумие. И снова увидел внизу только голубоватый песок да камни.

— Значит, ты не всесилен? — спросил насмешливо голос ниоткуда.

— Нет, не всесилен...

Мне было горько, я был уязвлен.

— Запомни же это, человек. А теперь скажи, зачем ты потревожил меня?

Вокруг по-прежнему не было ни души. И все-таки я был здесь не один.

— Ты... Ты Лоскита? — спросил я пустоту.

— Лоскита? Да, пожалуй. Со временем от друзей н от недругов получаешь множество имен. Но раз ты назвал это, значит, тебя прислали моховухи. Зачем?

—- Фубби сказала, ты можешь помочь.

— Тебе? Зачем? Какое мне до тебя дело? Разве ты мне родня? Кто твои отец и мать?

— Мой отец — Саймон Трегарт, Хранитель Границ Эсткарпа. Мать — Джелита, Колдунья.

— Сын воина и колдуньи, ты не моего рода! Почему же ты просишь моей помощи? Ты что, связан со мной договором, человек из Эсткарпа?

— Нет.

Я то и дело озирался по сторонам, в надежде увидеть, наконец, невидимку, которая говорила со мной. Почему я должен стоять здесь и отвечать неизвестно чьему голосу? Во мне нарастало раздражение.

— Значит мы с тобой не связаны ни родством, ни договором. Но, может, ты торговец? Может, ты принес мне сокровище и теперь хочешь за него плату?

Только врожденное упрямство заставляло меня несмотря ни на что продолжать этот нелепый разговор.

— Нет, я не торговец, и сокровищ не принес.

— Значит, ты просто возомнил себя титаном, повелителем миров,— насмешничал голос.— Но постой! Что-то давно никто не спрашивал у меня совета. Я и не помню, когда это было в последний раз. Уж не совета ли ты ждешь от меня, человек? Совет я дать могу. Так и быть — ступай вниз. Только смотри не наступи на морскую гладь. А то как бы это море не оказалось больше, чем ты думаешь. А ты меньше, чем о себе воображаешь.

Поодаль я увидел на крутом склоне ведущие вниз ступеньки. А на дне долины, как раз под каменной стеной, вилась желтая тропинка, по которой можно было пройти, не наступив на голубое пространство. Я спустился вниз, и тропинка привела меня к пещере, пройти в которую можно было через трещину в скале. Но вместе с тем это была вовсе и не пещера. Высоко над головой здесь голубело небо. Тут я увидел Лоскиту.

Наверное у нее с моховухами какие-нибудь древние предки были общими. Она была такой же, как и они маленькой и сморщенной. Волос, правда, у Лоскиты было мало, и она стягивала их на макушке кольцом из блестящего зеленого камня. Браслеты из такого же камня украшали ее костлявые запястья и болтались на лодыжках. Свободное одеяние без рукавов, бывшее на Лоските, казалось усыпанным голубым песком.

На первый взгляд Лоскита показалась мне очень старой и немощной. Но когда мой взгляд встретился с ее живыми глазами, я понял, что ошибаюсь. Они были такими же зелеными и сверкающими, как зеленые камни, которые она носила, а взгляд таким живым и острым, что поневоле вспоминался ястреб. Я понял, что ни один самый зоркий человек не в силах сравниться с Лоскитой.

Она сидела на камне, а перед ней была небольшая выемка с голубым песком на дне — точь-в-точь долина, на которую я смотрел сверху.

— Ну, здравствуй, человек,— ее зеленые глаза сощурились.

— Меня зовут Кемок Трегарт,— уточнил я. Уж очень унизительно звучало это ее — человек.

— Кемок Трегарт? — ее маленькое ссохшееся тело сотрясав лось от смеха.

И вдруг; к моему удавлению, она лихо вскинула костлявую руку к голове, изображая жест, которым воины Эсткариа приветствовали друг друга.

— Кееюк Трегарт,— повторила Лоскита,— идущий навстречу опасности, как настоящий герой. Только похоже, Кемок Трегарт, не в добрый час тронулся ты в путь.

— Почему?

— Да потому что вскоре встанешь перед выбором. И если ошибешься, все -превратится в ничто — и твои желания, и то, нем ты был, и то, чем еще должен был стать.

— Ты говоришь слишком темно, госпожа...— начал было я.

Но она меня перебила:

— Госпожа-а-а...— Передразнила меня Лоскита, пронзая насквозь своим ястребиным взглядом.— Я — Лоскита, уж коль ты назвал меня этим именем. И никакие другие титулы мне не нужны. Не забывайся, сын воина и колдуньи.

— Прости, я не хотел тебя обидеть.

— Что ж, невежество можно простить,— сказала она с той надменностью, с какой Колдуньи Эсткарпа обращались к мужчинам.— Ты хочешь узнать свое будущее? Стоило ради этого пускаться в такой путь! У всех людей один и тот же конец.

— Я ищу сестру,— сказал я.— Но след привел меня к черной скале. Фубби сказала, что это колдовская завеса.

— Колдовская завеса? — Лоскита, сощурившись, принялась вертеть зеленые браслеты.— Что ж, сейчас узнаем, кто это из Великих или их прислужников посмел сунуть нос в мои владения.

Она протянула руки над выемкой и стала обмахивать ладонями дно с голубым песком. Песчинки вздымались вверх фонтаном и, покружившись, опять опускались на дно. Но теперь они ложились неровно, складываясь в настоящую картину. Вот на ней возникла башня. Такая же, как сторожевые башни Эсткарпа, только без бойниц.

— Ага.«— удовлетворенно кивнула Лоскита,— Черная Башня. Время бежит, и маленький человек натянул слишком большие сапоги.

Внезапно она наклонилась над выемкой, словно в картине, которая перед ней открылась, ее что-то поразило. И меня охватила безотчетная тревога. Лоскита вновь протянула ладони над голубым песком, песок снова взметнулся вверх и, покружившись, опал. На этот раз на дне был один из гербов древней расы. Но, приглядевшись внимательней, я понял, что это магический знак. Не отрывая от него взгляда, Лоскита повторила переплетение его линий, водя пальцем по воздуху.

— Твоя сестра — колдунья? — спросила она коротко, не поднимая глаз.

— Она обучалась колдовству в Эсткарпе в Обители Мудрейших, у Владычиц, но так и не дала клятву и не получила Колдовской Камень. Но все же, я думаю, она обладает Даром...

— И гораздо большим, чем ты думаешь, Кемок Трегарт. Слушай меня внимательно. Это было давным-давно. Могущественные силы, обитавшие на этой древней земле, дремали в бездействии. Но здесь жили те, кто жаждал власти и хотел добиться ее с помощью этих сил. Есть люди, которые рождаются с этой жаждой. Она для них — главное в жизни. И чтоб добиться ее, они готовы на все. Если только что-то может приблизить их к этой цели, они обязательно воспользуются случаем. В те далекие времена многие попытались достичь своей цели с помощью магического Знания, и им это удалось. Это из-за них войны стали раздирать эту землю. Это они перенесли свою судьбу в такие сферы, о которых и помыслить кощунство. В конце концов Великие ушли. Но до сих пор рождаются люди с жаждой власти. Их мучает желание походить на Великих. Они знают очень мало и овладели всего лишь случайными и разрозненными обрывками древнего Знания. Но эти гордецы упрямо пытаются соединить эти обрывки, заполнить в них пробелы только для того, чтобы добиться своего. Здесь в горах живет именно такой человек...

— Динзиль! — не помня себя, воскликнул я.

— Но если ты знал, зачем пришел ко мне?

— Я не знал. Я только все время чувствовал, что он...

— Отторгся от человеческого рода? — подхватила Лоскита.— Значит, ты уловил его тайную суть. Но, Кемок Трегарт, ты ведь не Колдунья из Эсткарпа. Кем бы ты ни был сейчас и кем бы ни стал в будущем, ты — не твоя сестра. А Динзилю она очень нужна. Для него она — средство достичь той цели, к которой он так жадно стремится. Она не давала клятву — и значит открыта его влиянию. В то же время она очень много знает, и через нее он добьется...

— Она никогда не согласится на это! — горячо перебил я Лоскиту.

Я и мысли не допускал о том, что Каттея может заключить союз с тем, кто так опасно играет с темными силами, которые вырвались на волю.

— Динзиль обойдется и без ее согласия. Если она не захочет помогать ему по своей воле, он все равно использует ее как ключ. Кемок Трегарт, твоя сестра находится в самом центре тайного мира Динзиля. Она —  в Черной Башне.

— Я пойду за ней туда.

— Но как? — спросила Лоскита.— Ты же видел колдовскую завесу.

— Но Фубби сказала мне...

— Фубби! — всплеснула руками прорицательница.— Пойми, я — Лоскита! И делаю только то, что умею: читаю будущее и предлагаю его на выбор.

— На выбор? — растерянно переспросил я.

— Ну да, на выбор. Понимаешь, Кемок Трегарт, любая жизнь содержит в себе очень много всяких «если». Пойдешь налево, встретишь нищего, бросишь ему монетку, а он потихоньку пойдет за тобой следом и воткнет нож в спину, чтобы поживиться всем кошельком. А пойдешь направо — и проживешь еще долго-долго. Мы, конечно, сами выбираем свое будущее, но делаем это вслепую, не ведая, к чему же в конце концов приведет нас шаг, который мы сегодня сделали и который кажется ничего не значащим.

— Но если ты можешь увидеть будущее, прошу тебя только об одном. Покажи мне дорогу к Черной Башне.

Я сомневался, под силу ли это Лоските.

— Откуда мне знать, есть ли в твоем будущем Черная Башня? Но хочу предостеречь. Стоит тебе узнать о своем будущем, и, может статься, от твоей решимости не останется и следа.

В это я никак не мог поверить.

— Я пойду за Каттеей, чего бы мне это ни стоило! — твердо воскликнул я.

— Ну что ж, что бы ни случилось, вини только себя.

С этими словами Лоскита схватила меня за руки и так резко дернула к себе, что я невольно упал на колени перед углублением с голубым песком. Цепко ухватив мои запястья прорицательница стала водить над ним моими руками. И все повторилось. Взметнулись вверх голубые фонтаны, повисло над донышком голубое облако. И когда оно осело, я увидел — нет, не плоскую картину, какую рассматривал на дне выемки раньше, сидя рядом с Лоскитой. Теперь сверху, откуда-то из-под облаков, я смотрел на лежащую далеко внизу землю. Там стоял я, и передо мной возвышалась угрюмая Черная Башня, в стенах которой не было ни единого окна. Когда я подошел к ней ближе, стена, вытянувшись каменным языком, вобрала меня в себя. Потом я увидел перед собой Каттею, обрадовался, бросился к ней, взял за руку, чтобы увести ее с собой. Но рядом мелькнула какая-то зловещая тень. Каттея гневно вырвалась от меня. И оттуда, сверху, я увидел на своем лице ужас. Увидел и услышал, как страшно вскрикнув, я своей рукой убиваю сестру, чтобы не дать ей соединиться с черной тенью.

Мой крик еще звучал у меня в ушах, а картина уже замутилась, песок снова взметнулся вверх, и я увидел, как еду на рентане рядом с Кайланом, а чуть позади отряд наших воинов-эсткарпцев. Но что это? Навстречу нам несется враг. Не та нечисть, с которой мы сражались в прошлый раз. На нас летели призрачные всадники, и среди них скакала Каттея. Глаза Колдуньи сверкали, а поднятые кверху руки насылали на нас черные молнии. Это была сама смерть. Размахивая мечом, я рванулся к Каттее и метнул в нее как копье, свой меч:. На моих глазах он рассек голову сестры, хлынула кровь, она упала, и бешеные всадники затоптали ее копытами боевых рентанов.

И в последний раз взметнулся и опал на дно голубой песок. Я опять стоял перед Черной Башней. Ко мне навстречу бежала cестpa. Я знал, что она убегает от врагов. Но тут меня окутало черное облако. И я рубил мечом этот мрак, словно сражаясь с кем-то невидимым. И когда Каттея бросилась мне на грудь, ища у меня защиты, я в третий раз убил ее мечом. И тогда мрак рассеялся, и я увидел, что наделал.

Лоскита выпустила мои руки из своих.

— Три выбора,— сказала она,— но конец один и тот же. Теперь ты 3Haenib, что должно спутаться, но не знаешь, какое решение к этому приведет. Будущее зависит от очень многих событий.

— Значит, судьба Каттеи была решена не тогда, когда я поднял на нее меч, а гораздо раньше. Тогда, когда я совершал или, напротив, не совершал какие-то действия, поступки. И от них зависело, все, что случилось потом?

— Да.

— Значит, если я сумею поступить или не поступить каким-то определенным образом, что-то сделать или не сделать, то Каттея не... не...

— Не погибнет от твоей руки? Да!

— Но скажи! Скажи, что мне делать?—теперь уже я -схватил ее за руки, но гладкие зеленые браслеты сами собой выскользнули из моих ладоней.

— Этого я не могу. То, что было можно, я уже показала.

— Но ведь есть еще и другое будущее? То, в котором все хорошо. Ведь возможностей не три — их гораздо больше!

— Кемок Трегарт, у тебя будет выбор. И если ты. выберешь верно, тогда, может быть, судьба будет к тебе милостива, Нo только один или двое смогли избежать той участи, которую я им показала.

— А если совсем ничего не делать?

— Лучше убей себя тем самым мечом, который грозит сестре смертью. Но разве это выход? Посуди сам. Теперь, принимая решения, ты будешь понимать, какое из них верное, а какое — нет.

— Я знаю, что делать. Я не буду искать Черную Башню. Я останусь здесь, в этих пустынных местах...

— Это и будет твоим решением, Кемок Трегарт,— сказала Лоскита,— в результате каждого нашего решения приходит то или иное будущее. Ты останешься здесь. Хорошо. Но как знать, к чему это приведет. Не кончится ли это тем, чего ты так боишься. Но я устала от тебя, Кемок. Мне больше нечего тебе ни сказать, ни показать.

Лоскита хлопнула в ладоши. И звук этот долго еще отдавался у меня в ушах, словно летящее в горах эхо. Когда оно умолкло, я. оглянулся и увидел, что стою на горном склоне, как раз над черно-красной скалой... Надвигалась ночь, дул пронизывающий ветер и по-прежнему лил дождь. Мне было холодно, очень хотелось есть. Я был взволнован и, не зная, что и думать, побрел наугад, вышел к какому-то углублению в скале или маленькой пещере и почти скатился туда, потому что ноги меня больше не держали.

Уж не уснул ли я? И была ли вообще Лоскита? Что означали ее картины прорицания? Наши решения... Из них сплетается судьба. Если три картины, которые показала мне Лоскита, и вправду три варианта моего будущего, то что мне делать, чтобы победить судьбу, как добиться другой) будущего, не похожего на эти?

Я развязал мешок с едой, достал сухую маленькую лепешку и, не торопясь, съел ее, чтоб унять сосущее чувство голода. Сам же продолжал думать о решениях, которые мы принимаем. Вот я принял решение переночевать именно здесь, принял решение поесть. К какому исходу приближает меня каждое из них? Уж не к тому ли, что показала Лоскита? Печальный конец был дважды связан с Черной Башней и один раз с Долиной. А если держаться подальше и от Башни, и от Долины? Может ли это как-то изменить то ужасное будущее, что ждет меня впереди? Кто знает, где стоит эта Черная Башня! А вдруг я случайно набреду на нее в горах? В Долину я в любом случае не собирался возвращаться. Это было единственное решение, которое на вызывало у меня сомнений. Но остальные... Каждая мелочь, со страхом думал я, может самым решительным образом повлиять на мою судьбу.

Я обхватил колени руками и спрятал в них лицо. Неужели Лоскита сказала правду, и я могу спасти Каттею, только обратив свой меч против себя? В двух картинах будущего, которые я увидел на голубом песке, Каттея выступала на стороне Зла. В Долине она огненной молнией сеяла в наших рядах смерть, а в Черной Башне отрекалась от меня, чтобы соединиться со Злом. В третьей картине Каттея бежала ко мне за помощью, но уже не она, а я был околдован. Значит в друх случаях из трех она принадлежала к Темным, и я не мог больше считать ее своей сестрой, а чтобы спасти ее, надо было забыть обо всем, что было для меня в ней дорого.

Лоскита сказала, что все-таки есть или были счастливцы, которым удалось изменить предназначение судьбы. Но если не знаешь, какое решение считать верным...

Обняв руками колени и уткнувшись в них лицом, я раскачивался, как от сильной боли. Безысходные мысли совсем измучили меня. А что, пришла мне в голову нелепица, если Лоскита — еще одна колдовская завеса Динзиля? Еще одна его защита, которую он выставил, чтобы замести следы? В Эсткарпе мне не раз доводилось видеть наваждения, которые насылали Колдуньи. Я и сам бывал обманут ими. И если Лоскита — просто наваждение, то ее прорицания — самый обыкновенный обман. Но как узнать это?

Голова раскалывалась от этих мыслей. В пещеру угрюмо заглядывали дождь и мрак. Я привалился спиной к стене. Спать... Надо уснуть... Вот и еще одно решение. А оно к чему приведет? Все равно — спать... спать...

Мне снился жуткий сон, и я проснулся в холодном поту. Но когда опять уснул, мне приснились новые кошмары. Может, их породило мое собственное воображение. А может, они были вызваны колдовскими силами, которые обитали в этих местах. Утром я проснулся с больной головой, так и не зная, какое решение принять. Остаться здесь и до конца дней жить отшельником? Или же назло всему и всем попробовать все же сразиться с судьбой, которую предсказала. Лоскита? И пусть защитой мне будет вера, в правоту собственного дела. Какой из этих двух путей выбрать?

Мысли мои в это неприветливое хмурое утро текли вяло. Если в Эскоре, думал я, есть злые силы, значит должны быть и добрые? Но можно ли их вызвать? В Эсткарпе воины в трудную минуту призывали какие-то имена, но делали это, скорее, по привычке. На самом деле они и не думали ждать от этих сил помощи, а рассчитывали только на себя да на Колдуний. То, что я хорошо владел мечом и был опытным воином, сейчас ничего не значило... Да, силу, с которой я хочу сразиться, мечом не одолеть. Так с чем же я собираюсь против нее выступить? На что рассчитываю? На крупицы древней мудрости, которые случайно попались мне на глаза в пергаментах Лормта? Они были так изъедены временем, что на них и полагаться-то не стоило. Я вздохнул, передо мной неотступно стояли картины, которые я увидел на голубом песке — мой меч рубит Каттею!

Дождь, наконец, кончился, но все равно не распогодилось, и солнце в это утро не зажгло горы яркими красками. По небу ползли тяжелые, низкие тучи. Все казалось безжизненным, застывшим. Всюду были жалкие, скрюченные и бледные растения. А посреди них поднимались из земли каменные глыбы, на которых проступали страшные видения — то чье-то зверское лицо, то злобная гримаса, то грозно растопыренная когтистая лапа, то клыкастая пасть. Они мгновенно возникали на каменной поверхности и так же мгновенно таяли. Я и отводил глаза, и закрывал их, только бы не видеть мрачных серых камней, не натыкаться взглядом на эти видения. Я гнал их от себя, а думал все о том же: как найти выход? Но мысли мои были смутными, беспорядочными, они надоедливо толклись в мозгу, всюду натыкаясь на преграды. И мне казалось, что это я сам мечусь в тесной клетке, налетая на железные прутья.

Откуда-то послышался не то стон, не то плач — как в каменном лесу, где я нашел шарф Каттеи. Я сунул руку в вырез рубашки и нащупал на груди тонкий шелк. Да, Каттея... сестра... трижды погибающая и всякий раз от моей руки — руки брата. Так можно ли верить тому, что показала Лоскита? Или, как нашептывало мне зудящее подозрение, это еще одна уловка врага?

Я запил свой скудный завтрак водой из фляги. Воды в ней оставалось совсем немного. Без еды можно долго протянуть, но без воды не проживешь и нескольких дней. Хватит ли у меня мужества оставаться здесь, пока не придет смерть?

Нет, бездействие — путь не для меня, даже если в нем и заключается высшая мудрость жизни. Я из рода Трегартов. А они всегда шли навстречу опасности. Мои мать и отец были людьми действия. Я решительно выбрался из пещеры и огляделся по сторонам. Мне припомнилась картина, которую мне показала прорицательница на голубом песке. Я хорошо запомнил то место, где была Черная Башня. Но здесь все было другим. Где-то неподалеку, услышал я, журчала вода. Очень хотелось пить, но опять вспомнилось предостережение Дагоны: в тех местах, где обитает Зло, питье и еда таят опасность. А если попробовать смешать воду с той, что осталась во фляге? Может, тогда риск уменьшится? Опять решение...

Угрожающие видения, которые возникали на поверхности скал, стали ярче, страшней, отчетливей. Это, конечно, были наваждения, и я старался не смотреть на них, чтобы они меня не заморочили. От завываний ветра на душе становилось тяжело. В его звуках я различал вопли ужаса, чьи-то стоны, жалобы, просьбы о помощи. Иногда мне казалось, что я слышу знакомые голоса. И потому все время приходилось напоминать себе, что это всего лишь ветер среди скал. Старое поверье салкаров говорило, что если воин в шуме битвы вдруг услышал свое имя, значит его призывает смерть. Я невольно стал прислушиваться к ветру — вдруг в его завываниях я различу протяжное «Ке-е-ем-о-ок... Ке-е-мо-о-ок...»

Некоторые из воинов с окраин Эсткарпа, где люди все еще придерживались старинных обычаев, носили талисманы.

Айдан, который был оттуда родом, показал мне однажды камешек с круглым отверстием. Считалось, что такой талисман, в особенности, если его дала любимая, надежно защищает воина от беды. Лйдан... Давно я не вспоминал о нем. Жив ли он? Уцелел ли в ожесточенных схватках пограничной войны? Вернулся ли к той, что дала ему талисман?

Узкая лощина, по которой я шел, свернула в сторону, и привела меня к неширокой долине. Края ее поросли травами и кустарником, а на дне бежала та самая неглубокая речка, журчание которой я слышал, пока его не заглушил ветер. Я взглянул на ее берега и тут же, почуяв опасность, метнулся за ближайший валун. Внезапно вой ветра был заглушен звоном мечей, гневными криками жаркой схватки. Оказывается, трое кроганов, среди которых, как я успел заметить, была и женщина, видимо, попали в засаду. Здесь, на мелководье, на них напали воины в кольчугах и черных плащах. И пока звенели мечи, чуть выше по течению реки несколько фасов торопливо катили к воде камни, забрасывали узкое русло землей, чтобы отрезать кроганам путь к отступлению. Но с водяными жителями не так-то легко было справиться. Им помогали какие-то лохматые существа. Схватка становилась все ожесточенней, вверх взлетали сверкающие брызги.

Я видел, как у одного из кроганов черный воин выбил из рук пику, повалил его наземь и резким движением занес над ним меч. Кроганам пришлось туго. Видно, у врага все было подготовлено заранее, потому что из-за речного поворота на помощь воинам в черных плащах уже бежало подкрепление. Кто это, понять было трудно. На них были длинные балахоны с капюшонами, которые скрывали их полностью. Но в руках они держали посохи, из которых короткими вспышками вылетал огонь. Это напомнило мне боевые кнуты зеленых. Но вот все утихло. Кроганы неподвижно лежали в воде, а река стала красной от крови.

Один из черных паклонился над каким-то кроганом и, ухватив его за волосы, выволок на берег и повернул к себе лицом. Я ахнул. Это была Орсия! Те, в балахонах, стояли поодаль и как будто чего-то ждали. Потом, обменявшись с черными воинами им одним понятными жестами, исчезли в кустах. На смену им с гортанными криками прибежали фасы, которые уже успели запрудить речку. Они с такой жестокостью набросились на неподвижные тела, что я поспешил отвернуться. Может, кто-нибудь из кроганов или их мохнатых защитников был еще жив, но фасы позаботились о том, чтобы они никогда больше не смогли подняться.

Потом они подошли к черным, которые окружили Орсию. Какой-то фас, видимо, их главный, уже потянулся к ней своими мерзкими лапами, чтобы утащить ее с собой и отдать на растерзание всей своей своре. Но воин в черном плаще оттолкнул его и даже замахнулся на него мечом. Фас обиженно заскулил, но и не подумал отступить. Тогда меч просвистел у самого его носа, и наглец был вынужден отскочить в сторону. Он зафыркал, заскулил, заскрежетал зубами. Потом отбежал подальше, остановился и, размахивая корявыми лапами, принялся ругаться так, что слюна брызгала ему на грудь и торчащий яйцом живот.

Воины с мечами вначале презрительно смотрели на фасов, потом двое из них с угрожающим видом двинулись на подземных коротышек. Те сразу забегали, засуетились, подхватили тела рооганов, лежащие в красной от крови воде, и побежали со своей страшной ношей вверх по течению реки. Самый главный из фасов на бегу оборачивался и, колотя себя в грудь широкими лапами, пронзительно верещал.

Черный воин поднял лежащую без памяти Орсию и взвалил ее на плечо. Моя рука легла на рукоять меча, опираясь на валун, я привстал. Так... Их пятеро. Пусть только фасы отойдут подальше. И когда черные отправятся вниз по реке, надо »сити тихонько за ними, выждать удобный момент и...

Но тут, к своему удивлению, я понял, что не могу двинуться с места. Мои ноги словно приросли к земле! И, сжимая в ярости рукоять меча, я беспомощно смотрел, как черные уносят Орсию все дальше и дальше. Они шли совершенно спокойно, ни от того не таясь, не озираясь по сторонам. Чувствовалось, что они у себя дома. Скоро черные скроются из виду, а я все стою на месте, не в силах пошевелиться.

Может, это проклятие наслала на меня Лоскита? Или же я сам навлек его на себя? Ведь сейчас я наконец принял действительно важное решение. И это совсем не то, что выйти из пещеры, отыскать воду или пройти мимо наваждений. Решиться иа то, что я задумал — значит по-настоящему рисковать, по-настоящему искушать судьбу. Если я брошусь вслед за темными, чтобы о!бить у них Орсию, то могу пойти именно по тому пути, который приведет к убийству сестры.

Душа моя разрывалась между Орсией и Каттеей. Орсин я обязан жизнью. Но разве можно выразить словами, чем я обязан Каттее? Я не мог сделать выбор и потому не мог сдвинуться с места. А черные вот-вот скроются с глаз. Обессиленный внутренней борьбой, я потерянно опирался о валун, не зная, на что решиться. Черные с Орсией уже скрылись за поворотом, а я все глядел и глядел на опустевший берег.

Но вот с меня словно оковы упали, и первым делом я побежал к месту схватки. Там все еще лежало тело одного из лохматых существ — искромсанное мечами, изорванное острыми зубами фасов. Остались и другие свидетельства кровавой схватки. Сам не зная зачем, я поднял обломок пики, которой защищался один из кроганов. Вода стекала по нему, по моим изуродованным пальцам, а я оцепенело смотрел на падающие капли.

Лоскита говорила, что невозможно узнать, какое из наших решений может поставить тебя перед роковым выбором. И она была права. Выйти из пещеры — одно мое решение, найти воду — другое. В результате этих двух ничего не значащих решений, я сейчас должен принять третье, роковое для меня решение. То самое, которого я все время старался избежать. Я должен принять его. И может быть, отныне мне не останется ничего другого, кроме как считать себя презренным трусом. Обломок пики выскользнул из моих рук и ударился о камень. И мои мысли потекли по другому руслу.

Темные забрали Орсию с собой, и это говорит о том, что она жива. Фасам они ее не оставили, но и от них ждать пощады тоже не приходится, в этом не было никаких сомнений. Но если быть честным с самим собой, то, что я остался жив, стало возможным только потому, что Орсия однажды приняла решение. А это было нелегко.— она пошла против воли своих соплеменников.

— Но Каттея? — простонал я, сам не зная, кому задаю этот вопрос.

Где-то впереди на моем пути стоит Черная Башня. Мне ее не миновать. Это ясно. И раз уж мне отведена какая-то роль, я должен ее сыграть. В конце концов Лоскита сама сказала, что есть на свете люди, которым удалось переломить свою судьбу.

В раздумье смотрел я на воды реки, мутные от крови, которую волны потихоньку смывали с прибрежных камней, и от земли, которую набросали фасы, когда строили плотину. Затем так, как единым усилием разламывают стены, чтобы разом вырваться на волю, я в один миг стряхнул с себя чары, сковавшие мой дух после встречи с Лоскитой. Человек не может обойтись без решений. Дышать, ходить, улыбаться, плакать — это тоже неизбежные решения, Которые мы принимаем чуть ли не автоматически. Но мне хватает мужества совершать еще и те поступки, которых от меня требуют ум и сердце, и делать это я должен, призывая на помощь мудрость, ведь я — Кемок. Так долой же страх! Действовать надо так, как я это делал до встречи с Лоскитой.

Орсия спасла мне жизнь, и, как говорится, долг платежом красен. Пускай где-то впереди поджидает меня Черная Башня, у меня хватит сил справиться со Злом и, может быть, даже разрушить его гнездо. Я больше не чувствовал себя загнанным в угол, а в душе и следа не осталось от порождающей слабость раздвоенности. Прячась за валунами, которые усеяли склон долины, перебегая от одного к другому, я пошел по следу черных воинов. Только бы где-то за поворотом реки, думал я, их не ждали оседланные кони. Тогда все пропало — они ускачут, и мне их не найти.

И еще одна мысль не давала мне покоя, заставляя то и дело оглядываться. Как бы обиженные фасы не повернули вслед за черными, чтобы догнать их и свести счеты. Если они окажутся у меня в тылу, все мои планы рухнут. К счастью, сзади никого не было.

Вскоре я догнал черных — почему-то их теперь было четверо, и с облегчением увидел, что один из них по-прежнему тащит на плече Орсию. Значит, с облегчением вздохнул я, она жива, только все еще без сознания. Теперь наступал самый трудный момент. Но что, если сейчас подойдут те, в балахонах, с огненными посохами? Против такого оружия меч бессилен. Я пожалел о том, что не взял самострела, но с таким же успехом можно было жалеть, что со мной нет вооруженного самострелами боевого отряда. Хорошо еще, что коней нигде не видно. Ну а вдруг своего пятого собрата верные послали за ними?

Я спрятался за длинным каменным выступом, что протянулся по откосу вдоль реки. Потом, пригнувшись, пробежал до самого его конца и, выглянув, убедился, что наконец поравнялся с черными. Они остановились как раз подо мной — внизу, под откосом, на берегу. Тот, что тащил Орсию, с равнодушной жестокостью свалил ее на землю, а она по-прежнему не подавала никаких признаков жизни. Черные уселись поодаль и стали чего-то ждать.

День был пасмурный, он бросал на все вокруг серые длинные тени, так что можно было бы укрыться в зарослях на том берегу. Но как попасть туда? Пришлось бы вернуться назад, чтобы перейти речку выше по течению, иначе черные сразу же заметили бы меня. Если же я вернусь назад, то могу потерять их из виду. Вдруг именно в этот момент появится пятый воин с лошадьми? Нет, это отпадает. Надо действовать здесь.

Итак, черных четверо... Для рукопашной схватки их перевес слишком велик. Если я погибну, то что от этого выиграют Орсия и Каттея? Да, надо быть осторожней. Меня все-таки притягивала река. Она давала надежду на спасение Орсии. Здесь было гораздо глубже, чем там, где черные напали на кроганов. Если бы Орсия пришла в себя, подумал я, то, уйдя на глубину, она могла бы уйти от погони. В реке все преимущества на ее стороне. Вода — ее стихия, ее родная среда.

Но пора было действовать. Я посмотрел вниз. Один из вражеских воинов развязал походный мешок, достал еду и разделил ее между всеми. Пока они ели, я вытащил из своей котомки плащ, какие обычно носили жители Долины. Своим изумрудно-зеленым цветом он резко выделялся среди бурых камней. Я смотрел то на плащ, то на усеянный камнями склон долины. Может ли человек быть одновременно в двух разных местах? Надо попробовать. Я старательно застегнул плащ на все пуговицы, связал снизу, получился мешок. Затем нарубил мечом веток и туго набил ими зеленый мешок, и вот передо мной нечто вроде человеческой фигуры. Теперь оставалось только быстро сплести из травы веревку и обвязать ею зеленое чучело. Готово! Я пополз вверх и просунул чучело между двух скал. Только бы веревка выдержала!

Конечно, окажись у меня под руками что-нибудь еще, да будь попрочней веревка, надежд на удачу было бы больше. Но приходилось довольствоваться тем, что есть. Я пополз вниз, а веревку осторожно потянул за собой, боясь, что она не выдержит и оборвется. Выглянув из-за камня, я прикинул расстояние до Орсии и применил одну военную хитрость, которой часто пользовались воины Эсткарпа, охраняя свои границы от Карстена. А я не прибегал к ней со времен своего ранения, и потому не был уверен, что все получится так, как надо. Хитрость эта состояла в переброске голоса. Я набрал в грудь побольше воздухе и изо всех сил крикнул. Но это был особый крик — он прозвучал не оттуда, где притаился я, а с того места, где лежало набитое ветками чучело. Потом я крикнул еще раз, и получилось даже лучше, чем я ожидал, потому что крик мои неожиданно повторило и усилило эхо. Оно вторило ему с разных сторон, словно кричал не один, а несколько человек. Я дернул посильней за сплетенную из травы веревку, и на этот раз она-таки оборвалась. Один ее кусок, мелькнув в воздухе, вернулся ко мне, словно отпущенная пружина. Но дело было сделано: чучело от рывка упало и исчезло меж камней.

Черные воины внизу вскочили и, схватившись за мечи, уставились туда, куда упало чучело. Коротко посовещавшись, они разделились — двое поползли вверх по склону, а двое остались внизу. Они не отрывали глаз от скал. Я же мгновенно перекатился к камню, который торчал из земли ближе к берегу, в опять прикинул, сколько осталось до Орсии. Если бы удалось отвлечь чем-нибудь внимание стоящих внизу черных, я успел бы схватить девушку и скрыться с ней в кустах... Решающий момент настал.

Я снова крикнул, но на этот раз постарался изобразить нечто вроде невнятной команды, которая опять прозвучала оттуда, где залегло мое чучело. И, выскочив из-за скалы, кинулся к Орсии. К счастью, под ногами у меня оказался мягкий дерн, и я бежал совершенно бесшумно. Но те, что были внизу, все-лаки увидели меня. Что-то выкрикивая, они кинулись но мне с мечами в руках. Раскрутив над головой свой походный мешок, я что было сил швырнул его, как пращу, в того, что был подальше, и схватился на мечах с тем, что подбежал но мне. На нем была добротная кольчуга, и он неплохо владел боевым оружием. Казалось, превосходство на его стороне. Да, видно, не было у него такого учителя, как у меня. Откель, старый вояка, как и все салкары, прекрасно умел вести бой на качающейся палубе корабля, а это особое искусство. Озадачило черного и то, что я сражаюсь, держа меч в левой руке. Вдобавок но всему у него не было кольчужного шарфа, без которого себя не мыслят эсткарпцы. Я вонзил меч ему в горло и повернулся, чтобы сразиться со вторым черным, но он как упал ничком, так и остался лежать. Вряд ли мой мешок мог оглушить его так сильно. Но выяснять, что с ним, я не стал, а вместо этого схватил Орсию и бросился с ней через кустарник к реке. Сзади послышались крики, и, оглянувшись, я увидел, что те черные, которые поднимались вверх но склону, повернули назад.

Хорошо, что река и вправду оказалась здесь глубокой. Нигде не просвечивало дно, не высовывались камни. Я надеялся, что в воде Орсия очнется. Набрав в легкие побольше воздуха, я увлек ее на глубину и, плеснув, как большая рыбина, поплыл под водой к другому берегу, где, как я успел заметить, волнами прибило большое полузатопленное дерево. Видно, буря вырвала его с корнями, и оно медленно плыло вниз по реке, а здесь зацепилось за что-то и теперь плавно покачивалось на волнах. Я плыл, придерживая девушку за плечи и чувствовал, как под моей рукой едва уловимо бьется ее сердце. Вынырнув на одно оороткое мгновение, чтобы сделать новый вдох, я заметил, что если поднырнуть под разбухшие корни дерева, то там можно притаиться и дышать.

Так я и сделал. Скрываясь в путанице корней, я высунул из воды лицо и застыл. Это было нелегко, потому что Орсию мне приходилось держать обеими руками, иначе сильное течение вырвало бы у меня ее и унесло бы неизвестно куда. Дерево, казалось, надежно укрывало нас от врага. Но вместе с тем я чувствовал себя слепым и глухим, так как не видел и не слышал, что происходит на берегу. Гонятся ли за нами черные? Куда они пошли? И заметят ли меня, если я подниму голову над водой? Все это не давало мне покоя, и в конце концов я решился на то, что в этих местах было далеко не безопасно. Я мысленно позвал:

— Орсия!

Но она не ответила.

Я усилил энергию мысленного потока, хотя и понимал, что таким образом открываю врагам, где мы.

— Орсия!

Я уловил только слабое трепетание, но обрадовался ему и крикнул в третий раз:

— Орсия!

В ответ всплеск страха, ненависти, отчаяния, и девушка стала с такой силой вырываться из моих рук, что я с трудом удержал ее.

— Это я! — теперь я не звал ее, а требовал, чтобы она узнала меня.

Наконец, Орсия успокоилась и спросила:

— Кто это?

— Не двигайся! — властно приказал я.— Нас ищут. Мы спрятались в реке под плавучим деревом. Все, кто были с тобой, погибли.

— Кемок... Это ты?

— Да.

— Меня выследили... Хотели вернуть... Они обо всем узнали...

— Что ты спасла меня? Хотели вернуть, чтобы судить?

— Суд уже был. Они устроили его, когда меня не было Они... решили отдать меня вместо тебя.

— Так решили твои сородичи?

— Они боятся, Кемок. Они в плену у страха. Не знаю только, чем их так запугали Темные. Но сейчас они на все способны.

Орсия, видимо, окрепла, потому что мысль ее лилась свободно.

— Но если кроганы решили отдать тебя, то почему...

— Черные напали на Орфонса и Оббо, которые были со мной? Не знаю... Может те, с кем Ориас вел переговоры, не ладят с сарнами? Знаешь, союзы, которые заключают Темные, тут же распадаются. У них это обычное дело: сегодня — союзник, а завтра — враг.

— А кто такие сарны?

— Отряды воинов, которые охраняют предгорья. Говорят, они на службе у кого-то из Великих, кто не совсем закрыл за собой дверь. Мы не знаем, от кого их командиры получают приказы, кому они подчиняются. Тихо!

Теперь командовала она, и я замер. Лежал, вытянувшись в воде, дышал, пользуясь завесой из корней, ничего не видел, ничего не слышал. Но ясно почувствовал, как напряглось тело Орсии.

Ждать врага, не видя его, все равно, что перед боем связать себе руки. Орсия замолчала. Мысленное общение с ней было прервано. Значит, понял я, с помощью всех внутренних сил она прислушивается к опасности. Река качнулась, волны накрыли мое лицо, я захлебнулся и стал ловить ртом воздух. Видно, кто-то прошел по воде у берега, и это от его шагов по реке пошли волны. В любой миг нас мог пронзить меч врага.

Орсия изо всех сил сжимала мое плечо, давая понять, что надо затаиться. Мысленный контакт она отключила, чтобы не навести врагов на наш след. Шли минуты, они казались часами. Наконец вода успокоилась, и Орсия сказала:

— Ушли... Но могут и вернуться. Они еще ищут.

Как она узнала это, было непонятно. Но я верил ей, я уже знал, что она всегда очень точна.

— Путь свободен?

— Пока — да. Но ты же не можешь все время плыть под водой...

— Зато ты — можешь! Плыви, Орсия! Я воин, у меня есть меч, и голыми руками меня не возьмешь,— я говорил таким же уверенным тоном, как она.

— Чуть ниже река становится глубже — так они и устроят новую засаду.

— Но выше фасы почти перегородили реку. И кроме того, там очень мелко. Может, все-таки поплывешь вниз?

— Кроганы тоже охотятся за мной. Ты забыл об этом? Надо найти такие места, куда им не добраться. Я как раз туда и плыла, когда меня поймали.

— ??

— Выше того места, где на нас напали сарны с фасами, река сужается и становится очень глубокой. Временами она прячется в подземное русло. Кроганы в эти места не заглядывают. Сарны подняться вверх по реке или заглянуть в подземное русло просто не догадаются. А фасы, хоть и подземные жители, но есть места, которых они боятся и предпочитают обходить стороной,— Орсия помедлила, а затем снова продолжила свой рассказ.— Там я нашла прорытый еще в давние времена, а потом заброшенный туннель, на который наложено заклятье. Фасы, натолкнувшись на него, с визгом умчатся прочь, потому что человек, наложивший это заклятье, запечатлел его огнем и воздухом. Сарнам туда путь тоже заказан, даже если они и отыщут вход в туннель. От них его защищает магическое слово. Но того, у кого сильная воля, все это не остановит. Не знаю, что ждет нас внутри, но путь туда для нас открыт.

— Придется идти через мелководье,— напомнил я и спросил: — А дальше пойдем вверх по реке?

— Да,— кивнула Орсия,— по направлению к Черной Башне.

Услышав эти слова,я вздрогнул.

— Тебя это пугает? — спросила Орсия с недоумением таким же явным, как и мой испуг.

Я рассказал ей о Лоските из Каменного Сада, Читающей-Судьбу-По-Песку, о трех своих судьбах, которые она показала мне на голубом песке.

— Но другого пути у тебя просто нет,— пожала плечами Орсия.— Кажется, Черная Башня притягивает тебя с колдовской силой. Видно, слишком тесно связан ты со своей сестрой. И потому не можешь оставить ее, повернуться к ней спиной, даже если и считаешь, что бегство от нее, от решений, от выбора спасет и тебя, и ее. Ты придешь в Черную Башню, это так. Но почему твоя судьба обязательно должна совпасть с тем, что предсказала Лоскита? Я слышала о ее магии. Понимаешь, в давние времена на этой земле равновесие между силами Добра и Зла было нарушено. Поэтому сегодня здесь не может быть ничего неизменного, определенного. Так что пока мы доживем до своего будущего, оно наверняка не раз еще изменится. Сегодня, Кемок, в него лучше не заглядывать.

— Но Лоскита сказала, как влияют решения... даже самые пустячные...

— Послушай, Кемок, надо сделать выбор. А сделал — твердо держись его, вот и все. Ты, наверное, не знаешь, что все пути, ведущие к Башне, охраняют стражи не только видимые, но и невидимые. Тебе туда ни за что не добраться. Но я знаю один путь, про когорый неизвестно ни Динзилю, ни его слугам. Пошли!

То, что говорила Орсия, звучало убедительно. Если Башня — центр всех владений Динзиля, то она, конечно, надежно защищена. Я не смогу; пробиться сквозь его защиту. На том пути, о котором говорила Орсия, нас тоже поджидает немало опасностей — успевай только смотреть по сторонам, чтоб не застали врасплох. Но тут выбирать не из чего, и придется воспользоваться предложением речной девы.

Мы незаметно покинули свое укрытие и поплыли вверх по реке. И хотя сарнов можно было не опасаться, так как они ждали нас ниже по течению, мы были очень осторожны. Орсия плыла впереди. Она пряталась за каждой скалой, нависающей с берега, за каждым камнем, торчащим из воды, за каждым полузатопленным деревом, высматривая, нет ли поблизости врагов, не преследует ли нас кто-нибудь. Наконец, мы добрались до мелководья, и тут нам пришлось брести по воде. Вот и место недавнего сражения. Уже темнело, и я надеялся, что сумерки скроют пятна крови на камнях и изрубленный труп мохнатого помощника кроганов и что Орсия их не заметит.

Наступила ночь, но девушка шла вперед все так же неутомимо. После всего, что пришлось ей сегодня испытать и пережить, она, казалось, не чувствовала ни слабости, ни усталости. Сам же я очень устал, и меня поражала такая выносливость.

Остатки запруды, которую соорудили фасы, давным-давно остались позади. Темно было хоть глаз выколи. Чтобы не потеряться, мы с Орсией держались за руки. Я напряженно прислушивался к каждому звуку. Порой из мрака доносились какие-то странные, пугающие вопли. Тогда мы в страхе останавливались, и так стояли, напрягая слух — уж не последует ли вслед за этим нападение? Но нет, звуки не приближались, и мы опять шли дальше.

Постепенно берега начали сужаться, а река становилась все глубже. Мы шли по пояс в воде, и с каждым нашим шагом со дна к поверхности устремлялись светящиеся пузырьки воздуха. Это было похоже на подводный фейерверк. Я понял, что мы приближаемся к тому месту, о котором говорила Орсия. Меня одолевала такая усталость, что я едва переставлял ноги. Мне стыдно было в этом признаться, но я чувствовал, что еще несколько шагов и я просто свалюсь. Может, Орсия прочитала мои мысли, а может, и сама вынуждена была признать, что сделана не из железа, как механические слуги колдеров, а из обычной человеческой плоти.

Она опустилась на четвереньки, потянув за собой и меня, и мы с ней вползли в нору, вроде той, в которой она прятала меня от кроганов. Правда, никакого неприятного запаха я здесь не уловил, видно, хозяин уже давно оставил ее. Нора оказалась маленькой, но если тесно прижаться друг к другу, то ночь в ней провести было можно.

— Спи,— сказала Орсия,— нам нужно хорошо отдохнуть. Впереди долгий путь. Завтра нам придется плыть под землей, а в темноте трудно не сбиться, надо быть все время настороже. Так что отдыхай, набирайся сил.

Мне казалось, что я не смогу здесь уснуть. Но усталость взяла свое. И вскоре я провалился в сон без сновидений и кошмаров, которые не дали мне как следует выспаться прошлой ночью. Проснулся я от сосущего чувства голода и от того, что хотелось пить. Еда осталась в походном мешке, которым я сбил с ног черного воина, целый день мы уходили от погони и потому не думали о пище. Но теперь так хотелось есть, что я готов был пренебречь советом Дагоны — в землях, где обитает Зло, не прикасаться ни к еде, ни к питью. Вылезти из норы, не разбудив Орсию, было невозможно, а голод не давал лежать спокойно.

— Что с тобой? — уловил я сонную мысль Орсии.

— Есть очень хочется. А снаружи все вроде бы спокойно. Хочу раздобыть какой-нибудь еды.

Светало. Солнце еще не взошло над скалами, но небо было чистым и обещало ясный день. Орсия вслед за мной вылезла из норы и побрела но реке, вглядываясь в воду. Вдруг она молниеносно рухнула в речные волны и исчезла. Мне показалось, что кто-то рывком рванул ее под водой за ноги. Я не знал, что и подумать, и нырнув вслед за девушкой, стал шарить руками по дну, но ее нигде не было.

Вынырнув и хватая ртом воздух, я услышал позади тихий смех. Орсия стояла у меня за спиной с каким-то коричневым корнем в руках, от которого отходили длинные стебли. Отломив его, девушка потерла корешок между ладонями, чтобы с него сошла тонкая кожица и протянула мне.

— Ешь,— повелительно сказала Орсия.

— Но Дагона говорила...— пробормотал я в нерешительности, глотая слюнки.

— Она права,— перебила меня девушка.— Там, где обитает Тьма, есть и пить опасно. Еда и влага таят в себе смерть. Да, можно умереть, а в лучшем случае потерять и память, и волю, и, может быть, даже рассудок. Но здесь чистое место, здесь нет ловушек Тьмы. Так что ешь без опаски. Это вкусно, отличная еда для путешественников.

Я вонзил в корень зубы. Сладкий, хрустящий, сочный, он не только оказался вкусным и сытным, но и утолял жажду. Орсия нырнула за новым корнем, очистила и подала его мне. И только потом раздобыла два корня для себя.

Позавтракав таким образом, мы поплыли дальше. Стало гораздо глубже, а берега поднимались круче. Орсия устремилась вперед, и я даже не пытался ее догнать. Не хотелось зря тратить силы. Здесь они могли пригодиться для другого. И я просто старался не терять ее из виду. Тем более, что девушка часто останавливалась, вглядываясь в прибрежные скалы, то и дело подплывая к берегу, чтобы отыскать зарубки, которыми когда-то отмечала свой путь. А однажды Орсия метнулась назад и, схватив меня за плечо, увлекла под воду.

— На скале наблюдатель рузов,— сказала она мне мысленно.— Они очень зоркие. Хорошо, что вода все искажает. Если он не спустится ниже, нам нечего бояться.

Потом она отпустила меня, я вынырнул на поверхность, и мы поплыли дальше, стараясь держаться правого берега. Он казался мне таким же пустынным и странно-диким, как и те земли, которые примыкали к владениям Лоскиты.

С отвесных берегов свешивались необычные растения, чем-то похожие на лианы. Вид у них был настолько омерзительный, что Орсии и предупреждать не надо было, чтобы я к ним не прикасался. Мертвенно бледные, гладкие, разбухшие, они почему-то вызывали чувство гадливости.

А смрад от них шел, как от падали, казалось, подплыви ближе — и задохнешься. Хотя эти лианы и висели над водой, она, благотворная для всего живого, на них действовала губительно. Отростки, дотянувшиеся до реки, высыхали, скрючивались, костенели.

Отвращение увеличивалось еще и оттого, что в зарослях этих трупных растений копошились какие-то существа. Листва от их движений шевелилась, колыхалась, двигалась, хотя ни одного из них я так и не увидел, а, сказать правду, то и не стремился к этому.

— Уже недалеко,— подбодрила меня Орсия.

Там, где над водой нависали скалы, она остановилась. Омерзительные лианы, обвивавшие утесы, были здесь не так густы, и, приглядевшись, я увидел: то, что я принимал за обыкновенную скалу, на самом деле было огромной каменной головой не то человека, не то зверя, не то какого-то неведомого чудища. Наклонясь над рекой, она смотрела на нас сверху своими пустыми и страшными глазницами. От этого грозного взгляда становилось жутко и хотелось спрятаться.

— Это наблюдатель,— сказала Орсия.— Он остался от прежних времен. Не знаю, для чего его тут оставили, но нам он не страшен. Сюда, Кемок, за мной,— она проплыла еще немного и повернулась ко мне.— Дальше нам нужно...— начала Орсия и с сомнением посмотрела на меня.— Понимаешь, для нас, кроганов, это проще простого, но для тебя...— девушка помолчала.— Придется долго плыть под водой. Не знаю, выдержишь ли ты...

Я все понимал. Дело обстоит именно так, как говорит Орсия. Но оттого, что я, сильный и опытный воин, был в глазах девушки словно нуждающийся в опеке ребенок, был, вполне возможно, тяжкой для нее обузой — от всего этого мне стало не по себе. Я вспыхнул, чувствуя себя уязвленным.

— Вперед! — коротко ответил я ей.

— Тоща приготовься!

Я несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, пусть легкие как следует расширятся. А Орсия нырнула под скалу, чтобы проверить, по-прежнему ли открыт потайной вход, и опять вернулась ко мне.

— Ты готов?

— Да.

Я набрал в грудь как можно больше воздуха и нырнул. Прикасаясь к моему плечу, девушка направляла меня вперед и в темноту, под скалы. Мы плыли и плыли. Воздуха мне вскоре стало не хватать, перед глазами пошли разноцветные круги, легкие, казалось, сейчас разорвутся. Воздуха! Во что бы то ни стало воздуха! Дохнуть хотя бы только раз — это непреодолимое желание заполнило всего меня целиком. Рванувшись вперед и вверх, я больно ударился головой о каменный свод, стал метаться, рванулся еще раз, ободрал руку и вдруг... вынырнул на поверхность. Я снова мог дышать!

Но не успел я этому обрадоваться, как страх сжал мое сердце с новой силой. Вокруг были только тишина, вода и мрак — тяжелый, душный, несмотря на то, что здесь, в глубине горы, чувствовался подземный холод.

— Кемок!

— Я здесь!

Голос Орсии развеял чувство оторванности от всего мира, она опять была со мной, рядом, я почувствовал прикосновение ее пальцев и, отбросив страхи, осознал, что вокруг меня, хотя и чужой, неведомый, опасный, но вполне реальный мир.

— Это туннель,— сказала Орсия.— Это только одна подземная река, по крайней мере она была одна, когда я приплывала сюда последний раз. Вот стена, плыви вдоль нее.

Трудно было понять, где кончается вода и где начинается спертый воздух подземелья. Я долго барахтался в этом безликом мраке, пока моя вытянутая рука не уперлась в каменную стену.

— Но как ты узнала об этом туннеле? Как нашла сюда дорогу?

— Кроме нас, под водой живут и другие существа, мы с ними в неплохих отношениях. С одним мерфеем я даже подружилась. Это он рассказал мне об этом туннеле, а потом, когда я его попросила, показал мне в него вход. Ты уже знаешь, что вход этот находится под водой, и поэтому о нем никто не знает. А мерфей забрался сюда случайно, в поисках квасти. Он большой лакомка и очень любит этих моллюсков. Они здесь, в пещере, вырастают до огромных размеров. Им тут хорошо. Течение приносит сюда водоросли, которыми они питаются, врагов у них здесь нет, и потому квасти тут развелось видимо-невидимо. Но оказалось, я не первая, кто побывал здесь.

— Почему ты так думаешь?

— Увидишь.

— В такой темноте можно что-то увидеть? Или тут где-то есть свет?

В ответ Орсия тихо рассмеялась.

— Кемок, бывают светильники, которые горят даже здесь.

Может, где-то они и горели, но пока что мы по-прежнему плыли на ощупь, и путь в темноте казался бесконечным. Потом я с удивлением стал замечать, что темнота становится не такой плотной. Постепенно она рассеивалась, а где-то далеко впереди показался 'бледный свет. Не похоже, чтобы там горели факел и даже фонарь, свет этот, скорее, походил на тот, что брезжит рано-рано утром.

Внезапно я почувствовал, что перед нами широкое пространство. Наверное, мы забрались в самую глубь горы, и это была огромная пещера. Но в тусклом свете невозможно было понять, насколько она велика. В бледном призрачном свечении я разглядел небольшой островок и обрадовался тому, что могу наконец-то передохнуть на твердой земле. Стоя на его галечном берегу, я с удивлением увидел, что ракушки облепили под водой камни, и свет льется из их полуоткрытых створок.

— Это и есть квасти,— кивнула на них Орсия.— Лакомство не только для мерфеев. Здесь, на глубине, они очень вкусные.

И она нырнула. А я, стоя на островке, с любопытством разглядывал пещеру. Нет, совсем не похоже, чтобы здесь побывали разумные существа. О ком же говорила девушка? Мысли мои прервала Орсия. Она вылезла на берег, вода стекала с нее ручьями, белое одеяние облепило стройное тело, а в руках у нее была тяжелая сетка из водорослей, доверху набитая квасти. Когда-то, мне казалось, что это было давным-давно, когда я лежал раненый в пещере у аспта, она так же появилась передо мной с такой же сеткой в руках.

Раковины, которые принесла Орсия, светились, но на воздухе они постепенно стали тускнеть. А когда девушка подошла ко мне, и совсем погасли. Орсия ловко открыла их моим ножом, проткнув при этом лезвием каждого моллюска, одну створку она протянула мне, и я принялся за еду. В таких обстоятельствах не стоит привередничать. Голод не тетка и заставит есть все. Главное, что моллюски не вызывали отвращения, чего я очень боялся. Корни, конечно, вкуснее, но и странноватое на вкус жесткое мясо квасти было вполне съедобным. Правда, жевать его приходилось довольно долго, но я был доволен. И глядя на колонии моллюсков, светившиеся под водой, понял, что голод нам не угрожает.

Когда с едой было покончено, Орсия сложила пустые раковины в сетку внутренней стороной кверху, переложив их камешками, чтобы они не перевернулись, и прикрепила ее к поясу.

— Ты готов? — спросила она.

— Да. Куда поплывем?

— Туда, — показала она рукой.

Но был ли это север или юг, запад или восток, я уже не понимал. Как только Орсия вошла в воду, раковины опять задвигались, и из сетки полился мягкий прозрачный свет. Плыть теперь было гораздо легче. Тьму рассеивал и свет от створок в сетке, и свет от колоний квасти под водой. Вскоре, правда, они стали редеть, все больше стало появляться совершенно темных участков. А через какое-то время я почувствовал под ногами дно. Оно полого поднималось вверх. Из темноты проступили каменные стены. Видно, из пещеры в глубь горы вела подземная расщелина. Мы шли сначала по пояс в воде, потом по колени. Орсия отцепила сетку с раковинами от пояса и тащила этот необычный светильник за собой по воде, иначе ой бы погас, и мы опять оказались бы в темноте.

Вскоре расщелина стала расширяться, под водой опять засияли квази. Но... я остановился, как вкопанный. Что это? Здесь моллюски прикреплялись не к камням, а к постаментам, которые шли по обеим сторонам расщелины, образуя нечто вроде галереи. А в ее конце виднелась какая-то темная глыба. На постаментах возвышались высеченные из камня фигуры.

Балахоны, бывшие на многих из них, скрывали очертания тел. И все равно было совершенно ясйо, что это люди, что тела у них человеческие. Но лица... Лиц не было! Вместо голов виднелись едва обработанные круглые глыбы с глубокими глазницами — такими же, как у головы, нависшей над рекой.

— Пошли! — Орсия двинулась вперед, не забывая тянуть за собой сетку с раковинами. Не глядя по сторонам, она направлялась прямо к темной глыбе, встававшей перед нами в конце галереи.

Я не отставал от Орсии, но в отличие от нее чувствовал себя довольно неуютно. Мне казалось, что через эти глубокие и пустые глазницы за нами безучастно, но пристально и сосредоточенно наблюдают. Я так загляделся на мрачные фигуры, что, только споткнувшись, понял, что передо мной лестница. Ода вела на высокую площадку, на которой поднималось что-то вроде замка. Но так ли это, при тусклом свете было непонятно. Да, здесь как будто возвышались стены, в них виднелись темные провалы. Но были ли это окна и двери? И я, досадуя на то, что ничего не видно, сказал Орсии, что, кажется, ее светильники на суше не действуют.

— Так оно и есть,— согласилась она,— но подожди немного. Смотри!

Мы поднялись по лестнице, и я застыл от изумления. Площадка под нашими ногами стала светиться. Свет был не ярче, чем от квасти, но его было достаточно, чтобы увидеть все вокруг.

— Это действует какая-то магия,— сказала Орсия,— приложи к полу ладони!

На ощупь пол был совсем не похож на каменный. И там, где мои руки касались его, свечение становилось ярче. Орсия тоже приложила к нему ладони, свет вспыхнул и под ее руками.

— А теперь попробуй босиком! Так еще ярче! — радовалась Орсия, показывая мне здешние чудеса.

Она, как ребенок, прыгала на одной ноге, стягивая со ступней гибкие чехольчики, служившие ей обувью. Я же стоял в нерешительности. Орсия пробежалась по полу босиком и в недоумении оглянулась на меня. Она не понимала моего замешательства. Тогда, отбросив колебания, я стащил с ног свои легкие башмаки и пошел следом за девушкой. Свет под нашими ступнями стал гораздо ярче, так что в его бледном зареве можно было легко разглядеть поднимающиеся перед нами темные стены. Теперь в них ясно обозначились пустые окна и зияющий дверной проем. Глядя на них я пожалел, что мой меч остался на берегу реки. Воображение рисовало мне такие опасности, против которых мой нож с восьмидюймовым и хорошо отточенным лезвием был бессилен.

Вокруг огромных окон и двери не было ни резьбы, ни какой-нибудь другой отделки, голые стены были строгими и суровыми. Когда же мы с Орсией решились наконец шагнуть внутрь, свет под нашими ногами засиял еще ярче. Это был огромный и пустой зал, а на противоположной стене мы увидели десять дверей, и все они были плотно закрыты, хотя никаких запоров я не заметил. Орсия наугад подергала одну из них, но та не поддалась.

— Раньше я не заходила внутрь,— призналась она,— потому что тогда на этих стенах лежало древнее заклятье. Ты видишь — сейчас оно исчезло!

— Зачем ты это сделала? Мы ведь безоружны!

Меня возмутило, что из-за нее мы чуть не угодили в ловушку.

— Это было очень старое заклятие,— беспечно отозвалась Орсия,— и оно отзывалось на наши, а не на их защитные слова.

Слова... Когда я услышал это, мне в голову пришло, что я тоже могу сказать их. Глядя на запертые двери, я произнес всего только два слова, которые узнал в Лормте.

Те Великие Слова, на которые мне ответили, я поклялся не произносить. А эти служили для испытания чужих сил и оберегали от Зла. Но и они были достаточно сильны. Я громко произнес их, и они эхом прокатились по залу, повинуясь им, свет под ногами вспыхнул так ярко, что Орсия вскрикнула. Затем мы услышали треск, грохот и отдаленное ворчание грома. И в ослепительно-белом сиянии увидели, как рухнула дверь, которую до этого подергала Орсия. Она раскололась на куски, они обрушились наземь, заставив Орсию отскочить в сторону, и, коснувшись пола, рассыпались в прах.

Это произошло только с одной дверью. Было похоже, что Орсия своим прикосновением проложила путь магической силе. Мне даже показалось, что трещина на двери пошла от того места, до которого она дотронулась.

И вдруг в полной тишине послышались какие-то звуки — может, это было пение? Потом они умолкли, а я так и не понял ни одного слова из этой странной песни.

— Что это? — спросил я Орсию, пораженный.

— Не знаю,— вздохнула она.— Но чувствуется, что это такая древность! Некоторые слова...— покачала она головой,— нет, не знаю... Когда-то здесь была поставлена защита, теперь ее нет, снята. Пошли! Не бойся!

Я не торопился — чувство недоверия ко всему, что окружало нас, не покидало меня. Но мне так и не удалось удержать Орсию. Она решительно шагнула вперед, и мне не оставалось ничего другого, как отправиться за нею следом.

Мы шли, окутанные облаком золотого сияния, пока не оказались в другом зале, в центре которого на возвышении стоял трон с высокой спинкой и широкими подлокотниками. На троне кто-то сидел. На миг я вспомнил рассказ отца о том, как когда-то он с Кори сом и другими гвардейцами обнаружили в горах Карстена пещеру легендарного Вольта.

Он вот так же сидел на троне, держа в руках боевой топор. Кориса охватило непреодолимое желание взять его себе. Когда же, спросив разрешение у Вольта, он сделал это, величественная фигура вдруг рассыпалась, и на троне осталась только горстка праха. Казалось, он столетиями терпеливо поджидал того, кому наконец сможет вручить свое грозное оружие, выкованное не для обычного человека, но для полубога.

Того, кто сидел на троне перед нами, окутывало голубое сияние. Оно мешало его разглядеть, за ним только угадывалась огромная неподвижная, словно окаменевшая фигура. «Да это же усыпальница!»—понял я наконец. Это был такой же склеп, как и пещера Вольта. Странно, мой страх исчез, меня так и тянуло подойти поближе. Я сам себе удивлялся.

— Кто это? — спросила Орсия, подходя к трону все ближе и все пристальней вглядываясь в голубое сияние. Вот она уже совсем рядом.— Кто это?

— Тот, кто не причинит вам вреда...— коснулся моего сознания голос из ниоткуда.

Вокруг тронного возвышения стояли полуистлевшие ларцы со сверкающими сокровищницами. Но я смотрел только туда, где на верхней ступеньке лежал ярко освещенный меч. Мои пальцы сами собой нетерпеливо потянулись к боевому оружию. Его клинок казался длинной обычного и не отливал голубизной, как хорошая сталь, а был золотистым. Может, на него просто ложился отсвет того золотого сияния, которое заполнило весь зал. Рукоять меча тоже казалась золотой. Она была высечена из цельного куска золотого желтого кварца. На ней, словно сквозь дымку, вспыхивали красные, золотые и голубые искры. Время не тронуло его.

Я смотрел на меч, и мои руки тянулись к нему сами. Желание владеть им было сильнее голода, сильнее жажды, сильнее всего на свете, ему невозможно было противостоять. Еще никогда и ничего в жизни мне не хотелось так сильно. Может, те же самые чувства владели Корисом, когда он смотрел на Топор Вольта? Теперь я понимаю, почему он решился взять его. Осмелюсь ли я на то же самое?

Обобрать мертвого — кощунство. Но Корис попросил согласия у самого Вольта. И с тех пор, поражая Топором врагов, совершил немало славных подвигов. Нет, что ни говори, а взять оружие у мертвеца не так просто, как кажется. Это означает, что ты хочешь сравняться с ним в силе и ловкости, в боевом искусстве. Салкары верили, что если воин взял меч у убитого, то призрак мертвого теперь не оставит его. Если он станет союзником воина, то тот совершит такие ратные подвиги, о которых раньше и мечтать не мог. Но если призрак захочет ему отомстить или же просто позавидует, то в первом же бою воин встретится со своей смертью.

Когда-то давно, когда у салкаров были на Северном побережье свои гавани и когда они еще не заключали союза с Колдуньями Эсткарпа, они все же иногда похищали из гробниц прославленные мечи. Воины, владеющие такими мечами, совершали столь славные подвиги, что о них слагали легенды.

Помня обо всем этом, я, как мог, боролся с непреодолимым желанием сомкнуть пальцы вокруг золотистой рукояти, ощутить ее тяжесть в своей ладони. Но все было напрасно. Обычно доводы разума для меня много значат. Мысль у меня всегда опережает действие. Но есть желания, которые сильней рассудка. И я не смог побороть искушение.

Я обошел Орсию, упал на колени и потянулся за мечом. Притом потянулся я не левой рукой, а правой — искалеченной. Сделал я это машинально, и те из моих пальцев, которые были еще подвижны, согнулись, охватив рукоять. Но тут же я пришел в себя и, оторвав взгляд от меча, глянул на фигуру, затянутую призрачным туманом. Корис когда-то не побоялся унести с собой Топор Вольта, но это был дар великого предка, он не украл его. Как же быть мне?

Я заставил себя отпустить меч, пальцы мои этому противились, но я заставил их разжаться. И, не поднимаясь с колеи, обратился к тому, кто сидел, окутанный туманом.

— Мое имя Кемок Трегарт. Я из Эсткарпа. Меня обманули. Меч мой остался на поле боя. Мне никак нельзя быть безоружным. Без меча я пропаду. Я не славы ищу. Если надо, я скажу эти слова.

И я назвал слова из Лормта, уже произнесенные, когда нужно было открыть двери. Однако на сей раз они прозвучали не воинственно, а только затем, чтобы доказать, что с тьмой меня ничто не связывает. Трудно было предположить, что последует за этим. Могло случиться все, что угодно. Из голубой дымки меня могли приветствовать, а могли поразить мечом. Но все оставалось точно так, как было —- не ослепила меня молния, не оглушил гром.

Я напряженно ждал, и вдруг, неожиданно для самого себя, поднял руку, по-воински отсалютовав тому, чье присутствие так явственно чувствовалось здесь, хотя его и скрывала голубая завеса тумана, и решительно взял заветный меч. Он показался мне совершенно новым, словно только из горнила — так блестела его сталь, так отточено было лезвие. И тут же произошло чудо — пальцы, сжимавшие его, теперь легко сгибались, будто минуту назад не сковывал их недуг.

Меч не входил в ножны, оставшиеся у меня от прежнего оружия. Встав, я достал из-за пазухи влажный шарф и сделал из него перевязь для меча.

— Все правильно,— услышал я долетевшую до меня мысль Орсии.— Мы не можем оценить узоров, вытканных Великими, потому что наши глаза не в состоянии увидеть их. Сейчас ты получил больше, чем просто меч. Да не оттянет твое плечо эта ноша.

Я не знал, как относятся к оружию мертвеца кроганы — так ли, как салкары или же по-другому. Но меч не был тяжел для моей руки. Как только он у меня появшся, я ощутил, что какая-то сила тянет меня вперед. Беспокойство вошло в мое сердце. Я был готов немедленно выполнить то, что мне было предназначено.

Я уже почти достиг выхода, как вдруг заметил, что Орсия остановилась у возвышения. Мне пришлось задержаться тоже. Она обошла трон и того, кто возвышался над нами в тумане. Взгляд ее скользил по старинным ларцам с драгоценностями. Уж не хочет ди она по моему примеру что-нибудь прихватить отсюда? — подумал я. И решил уговорить ее не делать этого, но затем передумал. Каждый поступает, как знает- Да н вправе ли я здесь кем-то повелевать?

За троном Орсия замешкалась. А после появилась с покрытым спиральной резьбой коническим жезлом. Он был цвета слоновой кости. Орсия несла его острием вверх — и я увидел, как на этом острие заплясали искры белого пламени.

Он не был оружием, не украшали его и драгоценные камни. Но Орсия несла его торжественно и радовалась, что жезл достался ей так же, как я радовался своему мечу. Возле призрачной фигуры в голубой дымке Орсия замедлила шаги. Она, как и я раньше, опустилась перед ней на колени. Слова ее звучали размеренно, как обычно звучит речь кроганов.

— Меня зовут Орсия. Я происхожу из кроганов, хотя мои соплеменники отреклись от меня. Я знаю, как обращаться с тем, что вынула из ларца. Я владею Силой, хотя она и не велика. У меня есть оружие, оно не выковано из стали. Я взяла этот жезл потому, что знаю, что он такое, и умею им пользоваться. Я знаю все это, так как я — это я, и направляюсь туда — куда направляюсь.

Орсия подняла руку с этим странным символом, и из него вырвался яркий язык пламени. Затем она взглянула на меня, и мы заторопились к выходу.

Когда мы вышли, пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Вокруг нас возвышались слепые статуи. Я думал, что и назад мы пойдем по той же дороге, что привела нас сюда, но Орсия была против. Она смотрела по сторонам, втягивая ноздрями воздух, словно хотела уловить запахи, которые приносили сюда потоки воздуха. Мне казалось, что пахло только стоячей водой, но Орсия наверняка почувствовала опасность.

— Там кто-то есть? — прошептал я.

Она отвечала тоже тихо.

— Там фасы и еще кто-то, не знаю кто.

Приготовившись к встрече, я сжал рукоять меча. Здесь, в глубине горы — фасы у себя дома. Нам с Орсией грозила опасность. Я принюхивался, но так и не уловил никакого запаха. Орсия чувствовала запахи гораздо лучше, чем я. Она улавливала их малейшие оттенки.

— Они уже близко,— Орсия ткнула жезлом в сторону площадки со скульптурами.— Спрячемся вон там.— Она махнула рукой вправо, вдоль стены склепа.

Мне было непонятно, зачем мы должны идти туда, но я решил подчиниться ей. Она здесь не первый раз—ей виднее.

Мы обулись, так как ступни наши все еще светились и этот свет мог бы выдать врагам наше присутствие, и тихонько пошли мимо темных окон, похожих на пустые глазницы.

За склепом была пустая площадка, а дальше начиналась стена пещеры. Орсия снова втянула я себя воздух.

— Неужели и сейчас ничего не чувствуешь? — Она показала рукой.— Оттуда веет.

Сейчас уже и я ощутил движение воздуха, несущего холодок.

— Там какой-то ручеек. Пахнет водой.

Она рванулась вперед, и я побежал за ней, боясь остаться один в темноте. Чем дальше мы уходили от склепа, тем делалось темнее. Раковины Орсии на суше не светились, а темнота становилась все гуще. Вокруг стало черно, как в том туннеле, по которому мы плыли. Я старался уловить, нет ли за нами погони. Я изо всех сил вглядывался в темноту, совершенно безуспешно пытаясь понять, что ждет нас впереди? Видимо, где-то фасы роют свои норы. А вдруг их пути пересекутся с нашим?

Орсия поняла, чего я опасаюсь.

— Нет, нет,— сказала она,— там их не ищи. Да и прежде их здесь не было. Куда бы они ни сунулись, за ними тянется их мерзкий запах. Они пахнут ужасно. Но не так, как здесь. Это какой-то совсем новый запах. Первый раз встречаюсь с таким.

Орсия излучала едва уловимое сияние. Она разула одну ногу, чтобы оно было поярче. Так мы миновали площадку. Над нами нависли своды пещеры, чуть подальше была ее стена. Из подземного лабиринта между стеной и площадкой, на которой мы стояли, несся стремительный поток воды. Спутница моя обулась, и мы опять погрузились в черный мрак.

— Отвяжи-ка свой шарф от пояса,— велела Орсия.— Дай мне его конец, а второй держи сам. И спустись к ручью, окунись в него.

Я так и сделал. Шарф мой натянулся, как поводок. И я пошел по воде за Орсией. Опасения мои по поводу того, что ручей глубокий, были напрасны. Вода была мне по пояс. Ракушки Орсии снова зажглись.

Мы пошли против течения. Раковины уже едва тлели, а я ждал, что они и вовсе погаснут. Орсия сказала, что скоро так оно и будет. Без моллюсков раковины светятся недолго. Еще немного, и нас поглотит тьма.

Делая вид, что это меня не очень волнует, я спокойно спросил у Орсии:

— А дорога эта тебе хорошо известна?

Орсия потрогала ладонью воду. Шарф и жезл она подняла повыше, чтобы не замочить их.

— Да нет,— ответила она.— Но этот ручей совсем недавно видел небо и солнце. Он, конечно, выведет нас.

Я ступал на ощупь, опасаясь и воды, и темноты. Меня всегда пугало замкнутое пространство. Вот и сейчас мне казалось, что стены сдвигаются, а там, впереди, они совсем сойдутся и сожмут меня. У Орсии были совсем другие ощущения. Она шла легко. Видимо, вода придавала ей силы. Мне не очень-то хотелось, чтобы она знала, что испытываю я.

Вдруг неожиданно Орсия дернула шарф. Не зная, что это может означать, я замер и приготовился встретить опасность. Орсия подтягивала к себе шарф, и вскоре наши руки встретились. Ее ладонь коснулась моей, и я понял, что насторожился не напрасно.

Впереди что-то плескалось. Наше освещение к этому времени совсем потухло, мрак окружал нас со всех сторон. Я взмахнул над головой мечом и описал им широкую дугу справа. Его острие царапнуло камень, и я выбрался к стене. Там мне казалось безопаснее, и я потянул за собой Орсию. Невидимый пловец приближался. Что за звери могут видеть в этой адской темноте и вообще ходить этими подземными путями?

Орсия была близко-близко. Мою щеку грело ее дыхание. Она шепнула:

— Никак не пойму, кто это. Мой зов до него не доходит. Наверное, он но из Нашего, не из подводного мира.

— Может быть, это фасы?

— Да нет же, фасы смердят за сто верст,— с брезгливым отвращением сказала Орсия.

Я ждал не дыша. Что делать? Можно было, конечно, вернуться в пещеру. Но там мы могли натолкнуться на фасов. Вот бы умел я, как Кайлан, воздействовать на животных. Ему ничего не стоило бы заставить ретироваться плывущее нам навстречу существо. Если только это и вправду какая-то зверюга, а не мерзкое отродье Тьмы.

Орсия стиснула мою ладонь. Я вглядывался во тьму еще пристальнее. Над водой плыли два круглых огня. От них отходили бледные лучи.

Это были глаза. Огромные, размером с мой кулак, они располагались так далеко друг от друга, что страшно было даже подумать, какова же должна быть голова, на которую посажены такие глаза.

Я прижал Орсию к стене и закрыл ее своим телом. Меч я держал в увечной руке. И когда попробовал его взять здоровой, оказалось, что она почему-то стала хуже слушаться меня.

Вдруг глаза поднялись вверх. Почти рядом раздалось отвратительное шипение. Было ясно — от этих всевидящих глаз нам не спрятаться. И темнота не спасет нас. А мы все еще стояли в темноте. Свет, излучаемый горящими глазами, еще не доходил до нас.

И я уже думал: «Хорошо хоть, что они светятся. Вот туда я и буду целиться своим мечом». А зверь шипел все громче. Его зловонное дыхание пахнуло в наши лица.

И тогда я приготовился к бою. Меч мой, будто сам знал, что ему делать. Я еще ребенком обучился владеть этим оружием. Но никогда не было такого радостного предчувствия атаки. Этот меч слился с моей рукой, он был ее продолжением.

А глаза почему-то снова спустились к воде. Они летели над ней уже совсем рядом с нами. Я опять почувствовал веяние зловонного дыхания.

— Кемок! — Мысли и чувства Орсии нахлынули на меня, в моем сознании слышался ее крик.— Отвернись от этих глаз. Держи меня! Не пускай меня к ним! Помоги-и-и...

Я прижал ее своей спиной к стене, а она вырывалась и пыталась броситься навстречу пылающим глазам.

— Держи меня сильней! Эти глаза... Они манят меня! Не отпускай! Помоги! — В ужасе Орсия кричала уже не мысленно, это был ее собственный голос. Она кричала изо всех сил. И в то же время вырывалась, словно притягиваемая каким-то мощным магнитом. Удержать ее было невозможно. И когда чудовище было уже совсем рядом, я отбросил Орсию как можно дальше. Видимо, она полетела в воду, так как за моей спиной что-то плеснуло.

Я уже успел понять, что магниты светящихся глаз притягивают только Орсию. На меня они совершенно не действовали.

Идти навстречу врагу было невозможно. Сильное течение не позволяло сделать и шагу. Больше всего я опасался, что потеряю равновесие. Я примеривался. Глаза над водой находились чуть выше моего пояса. Где же должна быть пасть этого чудовища — под водой? Скорее всего так.

— Ситри!

Не знаю почему я выкрикнул это неизвестное мне слово, словно боевой клич. В эти страшные минуты я словно бы перестал быть Кемоком Трегартом. Я стал другим человеком, и этот другой хорошо представлял себе, как он будет сейчас сражаться с невидимкой, один на один с чудищем в кромешной тьме. Я и сражался с чудовищем и в то же время словно следил за собой со стороны, с восхищением видя, как поднимаю меч, как обрушиваю его на эту гигантскую голову. Моя рука! Хоть бы она не подвела! Нет, я не чувствовал боли. Когда же она успела исцелиться?

Я владел теперь ею еще лучше, чем до ранения. Удар пришелся прямо по светящемуся глазу. Казалось, рухнут своды от рева, сдавленного каменными стенами. Громадина выпрыгнула из воды. Я отлетел в сторону. Видимо, лапа, похожая на кувалду, задела мое плечо. Но меч был у меня в руке, и я вскочил, будто подброшенный пружиной. Прислонившись к стене, ждал я второй атаки. Но теперь на меня надвигался только один светящийся глаз.

Я махнул мечом почти наугад. Мне казалось, что я должен промахнуться, но меч наткнулся на какую-то глыбу каменной твердости, потом опустился ниже и безошибочно вышиб и второй глаз. На меня снова опустилась кувалда. Она подкосила меня и прижала к скользкой стене. Упади я в воду, тут бы мне и конец, так как сознание мое помутилось от удара, и я захлебнулся бы. Но к счастью, я не упал в воду и, очнувшись, понял, что придавлен к стене громадной тушей поверженного зверя.

Я притронулся к нему. Скользкая, холодная чешуя оцарапала мою ладонь. Видимо, это была лапа. Я попытался выползти из-под нее, но сделать это оказалось довольно трудно. После долгих усилий я все-таки освободился. Поднялся и подумал о мече. Он был у меня в руке. Никакая сила не могла его у меня отнять.

Я стал звать Орсию. Она не откликалась. Тогда я позвал ее мысленно.

Что с ней? А вдруг чудище придавило и ее? А вдруг она раздавлена его тушей?

— Орсия! —думал я, уже теряя надежду.

— Я здесь,— почувствовал я ответную мысль.

Боясь, что упаду, я оперся о стену. Очень болел бок. Но я пощупал — ребра целы, руки — в порядке, голова на плечах, ноги пока что держат. Значит, остался цел. Разорвана только куртка, но это ерунда.

Какое редкое везение уцелеть в такой схватке. Что-то здесь большее, чем просто счастье. А вдруг салкары говорят правду? А что, если меч наградит меня бессмертием того, кому он принадлежал? А слово, которое я выкрикнул, кидаясь в атаку? Каков его смысл? Не забыть бы его.

— Кемок!

— А вот и я,— это была уже Орсня. Она стояла рядом. Я протянул руку, и наши пальцы встретились. Радостным было это прикосновение.

— Я была без сознания, и течение меня унесло довольно далеко. А что было тут?

— Зверюги больше нет.

— Ты победил его?

— Это сделал не я, а меч. Мне кажется, он воевал сам, двигая моей рукой. Однако, должен заметить, путь мы выбрали не из легких. Не знаю, что еще нас ожидает впереди.

— Но и назад идти тоже нельзя. Там фасы, а с ними еще что-то, не могу понять, что. Мне известно только, что оно связано с Тьмою. Это — совсем не человек. Фасы тоже его побаиваются, хотя сейчас и вынуждены иметь с ним дело.

Таким образом, единственное, что оставалось,— это идти вперед. Нам пришлось перелезть через убитого зверя, который возвышался над подземным потоком. Уровень воды стал выше из-за этой страшной запруды. А вода все поднималась, и была опасность, что она заполнит весь туннель. Поэтому надо было спешить.

— Ты сказала, что глаза тянули тебя. Что это значит? — на ходу спросил я.

— Неужели ты этого не ощущал? — из темноты отвечала Орсия.— Меня будто на веревке тянули в его пасть. Впрочем, конечно же, на тебя он так не действовал. Иначе как бы ты мог с ним сразиться? Меч тут ни при чем. Видимо, у тебя, чужеземец, есть какая-то своя защита.

Я понял, что чудище парализовало ее волю к сопротивлению, чтобы взглядом притянуть к себе. Наверное, так вот оно и охотится под землей, поджидая очередную жертву. То, что на меня его сила никак не подействовала, нас удивило. Все-таки, возможно, мне помогал меч. Больше того, мне вдруг показалось, что меч уже воевал против этого монстра и уже убил его однажды. А сейчас только память меча и помогла мне осилить великана, пожирающего все живое в этой беспредельной тьме.

Вода перестала прибывать. Мы шли по ней, и она была нам по грудь. Но зато фасам будет непросто преодолеть гигантскую тушу, когда они доберутся до нее.

А подземный ручей привел нас к небольшому подземному озеру. Издали еще услышали мы гул водопада. И самое главное — вместе с падающей водой из-под высокого свода пещеры струился тусклый, приглушенный каменной перегородкой свет.

Брызги разлетались в разные стороны и были похожи на туман, но уже можно было разглядеть все, что делается вокруг. Я вылез из воды и подал руку Орсии. Мы прислонились к стене и наблюдали за водопадом. Глазам было больно и радостно видеть свет, проникающий сразу в три расщелины.

Я подумал, что по отвесной, скользкой стене к выходу из этого подземного мира нам не взобраться. Самая нижняя расщелина была совсем невысоко. Ио даже до нее не доберешься. Я изучал третье отверстие, которое было уже других, но, пожалуй, подлиннее. Правее водопада к нему вели неглубокие уступы, которые промыла в скале вода. Пожалуй, хотя и с большим риском, по ним можно было попробовать подняться. Но что это давало? Ведь совсем не ясно, куда мы попадем там, наверху.

Я сказал об этом Орсии. Она отвечала:

— Почему не ясно? Там горы. И совсем недалеко до Черной Башни.

Я удивился тому, что она говорила без тени сомнения.

— Ну хорошо, а взберешься ли ты наверх?

Ноги ее с перепонками между пальцами, наверняка не годились для восхождения по скалам. Орсия подумала и серьезно сказала:

— Попробую...

Я еще раз взглянул на влажный камень с углублениями и выпуклостями — что ж, надо попытаться. Только не следует торопиться.

Я нащупал выпуклость и поставил ногу, затем прилепил пальцы к выемке. Чуть потянулся и нашел новый выступ. Затем остановился и глянул, как это будет получаться у Орсии. Карабкаться ей было непросто, и все же она медленно, дюйм за дюймом поднималась вслед за мной.

Больше чем пол-скалы было уже позади, вернее внизу. Я нашел площадку и, хотя она была крохотной, мы могли перевести на ней дух. Сил уже почти не оставалось. Я влез на нее и подал руку Орсии. Она подтянулась и стала со мной рядом. Мы тесно прижались друг к другу, только так и можно было здесь поместиться. Орсия вдруг тревожно втянула воздух, и посмотрела на скальную трещину, что была неподалеку от нас:

— Там фасы,— сказала она неожиданно.

— Там? — спросил я.

Воевать на такой маленькой площадке было бы безумием.

Но лезть дальше, оставив противника внизу было бы безумием еще большим.

— Нет, нет, сейчас там пусто. Но это ход в их нору. Надо поторопиться.

Делать привал у логовища фасов дело рискованное. Малейший толчок, и ты полетишь вниз, на скалу. Поэтому — никакого отдыха. Руки болели, спина ныла. Но надо думать только о нескольких дюймах, что впереди. Вот эта выемка, вот этот выступ. Дотянуться до него. Выпрямить ногу. Еще один шаг наверх. Затем еще один шаг.

Больная рука снова дала о себе знать. Пальцы ее не хотели слушаться. Они совсем онемели. Еще немного — и я сорвусь.

Неужели это та самая расщелина? Да, свет льется оттуда. Я просунул пальцы в отверстие. Рука моя уже на свету. Свет, правда, какой-то тусклый. Ну и что? Наверное, там наверху небо заволокло тучами. Я подтянулся и вывалился на дно ущелья. Поток, который струился по туннелю, начинался здесь. А вокруг были горы. Я подал руку Орсии и вытащил ее из влажной темноты. Вид у нас был ужасный. Одежда наша превратилась в лохмотья. Руки и ноги были в грязи. На лице ссадины. Но, выйдя из-под земли к свету, мы были счастливы. Голова у меня закружилась. Впрочем, вполне возможно, что это давал о себе знать голод.

Орсия упала перед ручьем, струящимся по ущелью, на колени. Она смотрела на воду. Так Лоскита склонялась над голубым песком. Молниеносным движением она выхватила что-то из воды, что-то длинное и тонкое, отчаянно извивающееся. Это, скорее, была змея, чем рыба. С силой ударила ее Орсия о камень, а затем выбросила на песок. И снова рука ее упала в воду. И опять полетела на песок переставшая извиваться змея. Я предпочел бы другой улов, но приходилось мириться с этой странной рыбалкой. А Орсия выбросила из сетки раковины и положила туда свою странную добычу.

И вот мы снова в пути. Орсия ступает по воде, я шлепаю босыми подошвами по влажному песку. Мы идем в глубь ущелья.

Орсия не просто идет против течения, а всякий раз наклоняется, выхватывает из ручья рыбину и бросает ее в сетку.

А ущелье становится шире. Вот уже на склонах появился кустарник. Постепенно начинает вечереть. В поисках ночлега мы отошли от воды. Между скалой и огромным мшистым валуном можно было неплохо отдохнуть. Для безопасности я решил соорудить еще одну стенку и принялся таскать для нее камни. Орсия тем временем начала потрошить рыбу.

Я не был в восторге от того, что придется жевать ее сырой. Орсии хорошо, она привыкла к такому. Я не подал вида, что мне это не нравится. Просто старался не думать о том, что жую. И действительно, вдруг оказалось, что еда гораздо вкуснее, чем я ожидал. Безусловно, переходить на такую диету до конца жизни я не стал бы, но сейчас съел свой обед даже с удовольствием.

Стало уже совсем темно, когда Орсия достала шарф Каттеи и вынула из него жезл. Она вытянула руку, державшую его острием вверх. Приблизив жезл к губам, она подула на него и стала делать свободной рукой какие-то знаки. Так когда-то чертила воздух рукою и Каттея. Я молча наблюдал за этим обрядом, боясь спугнуть вдохновение. «Кто же эта женщина? — думал я.— Неужели в стране кроганов тоже живут колдуньи?»

Совершив священнодействие, Орсия расслабилась и стала тереть ладони, словно для того, чтобы отогреть их. А потом мысленно обратилась ко мне:

— Укладывайся,— думала она.— Этой ночью мы в полнейшей безопасности. Наша охрана понадежней даже той, что была у наших предков.

Я сгорал от любопытства. Так хотелось узнать, что это она нам наколдовала. Но пришлось помалкивать, мне было известно: если колдунья не хочет что-то рассказывать, вопросов ей задавать нельзя. Моя колдунья молчала. Но я был уверен, что, если уж она пообещала безопасность на эту ночь, значит так оно и будет. И это было как нельзя лучше. У меня в эту ночь сил на охрану нашего ночлега не хватило бы. Усталость, наконец, свалила меня.

Пробудился я поздно. Орсия уже поднялась. Она сидела на корточках, и ладони сомкнула над жезлом, над его искрометным острием так, словно протягивала их к костру, когда нужно согреться. Когда я открыл глаза, она вздрогнула и, будто вернувшись из другого мира, глянула на меня.

Волосы ее высохли и серебряным отблеском спадали на плечи и спину. Мне Орсия показалась необычной сегодня, она меньше походила на обычных людей и была более загадочной, чем тогда, когда мы встретились первый раз на острове кроганов.

— Ешь,— она показала на рыбу, ожидавшую меня.— Я проницаю — с помощью ^колдовства хочу узнать кое-что из будущего.

В словах ее была та же сила, что и у Колдуний Эсткарпа.

Она подчиняла себе, хотя смысл сказанного был неясен. Что она имеет ввиду, сказав «проницаю». Может быть, я неверно расслышал. Может, она сказала: «прорицаю»? Тогда все ясно. Лоскита занималась тем же, и мне все это порядочно надоело.

Орсия поняла, о чем я думаю.

— Нет, нет. Я не пытаюсь узнать нашу судьбу. Я смотрю, какие опасности у нас на пути,— сегодня, завтра. И знаешь, их совсем немало.

Я посмотрел по сторонам. Струился ручей, росли кусты. Больше я ничего не увидел.

— Ты что, думаешь опасность так просто увидеть? Глаза ее не воспринимают. Можно десять раз взглянуть — и ничего не заметить. Что бы тебе ни встретилось, посмотри и раз, и другой, и третий, но и тогда не слишком доверяй своим глазам.

— Наваждения?

— Мы окружены силами Тьмы,— сказала Орсия.— Вот смотри.

Она положила одну свою ладонь на острие жезла,— а другую — мне на лоб. Я поразился тому, что увидел. Внутреннее зрение озарило мои глаза. Поросшая кустарником гора сделалась вдруг гигантским чудовищем. Задвигались бородавки на его чешуйчатом теле. Шевельнулась лапа с острыми когтями. Захлопали огромные глазища.

— А взгляни-ка на свой меч,— сказала Орсия мысленно, и я подчинился.

Скорее всего, когда гора превратилась в зверя, я сжал рукоятку .меча, и он откликнулся. На сверкающем' металле появились багровые буквы, будто писались они кровью. Что было написано, разобрать я не мог.

— Это наваждение или действительно чудище, и оно рядом с нами? А если оно и вправду есть, почему не бросается на нас?

— Да потому, что оно так же не видит нас, как не видели его мы раньше. Нас тоже от него скрывает наваждение.

Орсия положила жезл на место, и мир стал таким, каким был раньше. Зверь превратился в скалу, будто его заколдовали.

— Можешь ничего не бояться, пока я с тобою рядом.— Она чуть помолчала.— Но я не могу долго без воды. А река или ручей текут не везде. Так что заканчивать эту дорогу ты будешь сам.

— И совсем не надо, чтобы ты шла со мной,— поспешил сказать я.— Ты умеешь себя защищать. И тебе здесь будет лучше, так что оставайся,— я хотел сказать «оставайся, пока я не вернусь за тобой», но подумал — а вдруг мне не придется вернуться? То, что я ищу,— это только мое дело. Что ж я буду втягивать в него еще кого-то?

Я думал, что она занята своим жезлом, и мысли мои ей неинтересны. Но она заговорила, продолжая нить моих размышлений.

— Если на пути твоем появится опасность, меч даст тебе знать об этом. Я не ведаю, какая тайна скрыта в твоем оружии, мое колдовство бессильно проникнуть в нее, оно связано только с водой и немного с землей, которая рядом с ней. Но есть легенды. Видимо, они говорят правду. Ты ведь видел, как выступила кровь на твоем мече, когда появилась опасность. Без меня меч станет для тебя чем-то вроде колдовского камня. Он будет твоими ушами и глазами. Ведь то, что мы видим, зачастую является совсем другим, не таким, каким оно нам кажется. Зло надевает личину доброты, прекрасное может казаться опасным. Зрение обманчиво. Ему нельзя доверять. Ну, отправляйся — уже светает.

— А мак быть с этой мерзостью,— я поднял меч, ожидая, что скала снова обернется зверем.

— Это только сторож,— Орсия завернула жезл в шарф Каттеи.— Ступай за мной по воде. Он чувствует, что мы здесь. Но разглядеть не может.

Я пошел, не отрывая взгляда от скалы. А вдруг то, что она представляет собой на самом деле, сумеет потихоньку подкрасться к нам.

— Не думай об этом,— приказала Орсия.— И давай здесь не разговаривать мыслями. Слуги Тьмы, конечно, не понимают, о чем мы говорим, но чувствуют наши мысли, как люди слышат голоса.

Мы шли по воде рядом, и ее ладонь была в моей. Сильное течение мешало идти, и мы передвигались с трудом, как там, в тоннеле. Когда мы обходили скалу, меч стал кровавого цвета, а потом его поверхность стала бледнеть, пока он не засверкал своим обычным металлическим блеском. Мы долго шли, прежде чем алые знаки снова выступили на металле. Однако на этот раз тех, что нам угрожали, можно было увидеть и не глядя на меч. На скалах мельтешили маленькие фигурки. Это были фасы. Они таскали в корзинах землю и камни. И, высыпая их наверху, бежали за новой порцией. Орсия сжала мою ладонь, я посмотрел на нее и понял, как ей противно встречаться с этими действительно отвратительными существами.

За скалой мы снова увидали работающих фасов. Они сооружали дорогу на самом краю пропасти. Вместе с ними стояли обычные люди в одинаковых темно-желтых плащах, в руках они сжимали не мечи, а палки. По всей вероятности, это были надсмотрщики. Они указывали фасам, что надо делать, и, заглядывая в чертежи, сверяли, правильно ли ведется строительство. Было не ясно, зачем здесь надо строить дорогу, но раз неприятели ее строят, видимо, для них она очень нужна.

Орсия поднесла к губам палец, показывая, что здесь надо молчать. При этом она так посмотрела на меня, что я понял — обмениваться мыслями тоже пока не стоит. Ее ладошка снова скользнула в мою ладонь. Перед опасностью она старалась быть как можно ближе ко мне.

Чуть поодаль собралась большая группа фасов посреди потока. Они сооружали каменную опору. Чтобы установить ее, нужно было войти в воду. А им этого делать не хотелось. И двое в желтых плащах загоняли их туда палками. Пройти мимо них незамеченными казалось невозможным.

Мечом я показал Орсии, куда нам лучше всего направиться, чтобы обойти их. Она глянула и кивнула мне головой. Но, чтобы попасть туда, нужно было перейти на ту сторону потока. А это было опасно. Во-первых, мы были на виду. Во-вторых, нас выдавал плеск, который слышался, когда мы шли по воде. Но другого пути не было. К счастью, мы перешли поток, и нас никто не заметил.

Я не сомневался, что это проделки Орсии. Конечно же, она сделала нас невидимками. Я знал это, но все-таки шел осторожно — мало ли что? Но вот мы благополучно достигли кустов и прибрежных валунов. Я не впервые использовал такого вида укрытия. Фасы остались позади. Можно было о них забыть, однако меня не оставляло беспокойство — зачем они все это строят, думал я. Понятно было, что такое их строительство ничего хорошего не обещает.

— Подожди здесь, я пойду наверх — посмотрю, что это они задумали.

— Только осторожно. Когда мы рядом, тебя никто не видит. Но как только ты отойдешь от меня, то сразу же становишься видимым.

— Пустяки,— самоуверенно отмахнулся я.— Для меня это привычное дело.

Орсия спряталась за валун, а я, прикрепив к поясу меч, полез по скале наверх. Я почти взобрался на площадку, выступавшую над пропастью, как вдруг услышал угрожающий клич. Если бы на меня напали молча, путь мой на этом бы и кончился. А так я стремительно взобрался на выступ, прилип спиной к камню и вырвал из-за пояса меч.

Смерть налетела на меня с неба. Крылья у нее были такими сильными, что поднятый ими ветер чуть не сбросил меня вниз. Она сделала плавный круг и села прямо надо мной на вершину скалы. Клюв ее был нацелен прямо на меня. На длинной шее, казалось, не было головы, а только глаза и клюв, приготовленный для удара.

Я вскинул меч, магические знаки ярко горели на нем. Расщелина, в которой я примостился, была узкой, и я никак не мог отвести меч для удара. Я подумал, что это все. Клюв уже опускался на мою голову. Я вскинул руку — руны на мече сверкнули, как угли, и он ударил птицу. Мне казалось, что это произошло случайно. Если так — то это была счастливая случайность. Острие меча коротко полоснуло крылатую смерть. Крик, похожий на тот, который я услышал вначале, опять оглушил меня. Шея, напоминавшая извивающуюся гадюку, выпрямилась. Клюв, этот стремительный кинжал, не ведавший пощады, был от этой змеи отсечен. Летающая смерть больше не была смертью. Она начала метаться, опускаясь над пропастью, и, в конце концов, ударилась о скалу и рухнула вниз.

Пораженный, я снова осмотрел меч. Это совершил он. Как и там, под землей, он воевал сам, отдельно от меня. Он исполнял то, что было ему предназначено. Я вскинул его вверх, защищаясь, как закрываются от удара рукой. А он сильно и точно ударил по врагу. Чья же это сила была отдана мне в таинственном склепе?

Однако шум, который поднял этот летающий хищник, не могли не услышать фасы у потока. Надо побыстрее спускаться. Но сначала я все-таки взобрался на утес, откуда было видно все, что делается вокруг.

За ущельем виднелись холмы. Повсюду валялись каменные глыбы.

Между валунами шла какая-то своя жизнь, что-то там двигалось, но туман скрывал это движение. Вдали блестела какая-то полоса. Может, река? Нет, скорее всего дорога. Но никакой башни впереди не было! Я прикинул, что как бы мы ни шли, а дорогу пересечь нам придется.

Как можно скорее спустился я вниз. Прямо под скалой меня уже ждала Орсия.

— Торопись,— схватила она мою руну.— Сейчас они будут здесь. Они, конечно, услышали крик руза, а когда найдут его убитым, сразу же догадаются, что это мог сделать только пришелец. Наша защита против них бессильна.

— Послушай, а где эта самая Черная Башня? Я подумал, двигаться дальше вслепую не стоит.

— Не знаю... Где-то здесь, поблизости. Но ты можешь спросить того, кто ответит тебе точнее.

— И кто же это?

— Та, кого ты ищешь. Обратись к ней мысленно, еe сердце открыто твоему. Ты почувствуешь, куда надо идти.

— Если наши мысли соединятся, нас могут отыскать по этим токам. Мне об этом когда-то говорила Каттея.

— А ты не думай о колдовстве. Есть ведь просто связь сердец. Ты сам рассказывал, Кемок, что вы трое соединены в одно целое в этом мире. Это вас отличает от других. Попробуй подумать о сестре, но без всяких заклинаний, а просто тоскуя по ней. Ведь, кроме колдовского умения, есть просто память о близком человеке.

— Я не знаю, как это сделать. Конечно, я мог вспоминать Катт ею, тревожиться о ней, желать встречи с ней.— Может, именно об этом и говорит Орсия?

— Не бойся. Страх не лучший попутчик. В этих краях он сразу же обернется против тебя. Не надо думать, что с близкими что-то случилось, тревожиться о них. Лучше вспоминай. Вспомни, как вы были счастливы. Вспомни, как она смеялась, кот да говорила с тобой, какой была в те дни. И еще — остерегайся наваждений.

Зло может принимать личину доброты. Безобразное может казаться прекрасным, а прекрасное безобразным.

— Ты не так давно это уже говорила.

— Если надо, я скажу это тысячу раз. Опасен острый меч, опасна пасть зверя, но куда опаснее силы, которые помещены внутри нас, в наших мыслях.

Мы шли — рука в руке. Слова Орсии были убедительны. А я все не решался последовать ее совету и вспоминать, какой была Каттея в далекие и такие счастливые времена. Так я еще никогда никого не искал. Может, это похоже на то, как я шел по каменному лесу вслед за шарфом Каттеи? Таинственная сила шарфа вскоре иссякла, но тогда он мне очень помог. Может, воспользоваться им снова.

Орсия, прочитав мои мысли, задумалась. Она потрогала шарф, которым был повязан жезл.

— Нет. Применить здесь колдовство — то же самое, что разжечь огромный костер. Со всех сторон сбегутся на его свет. Впрочем — шарф, возможно, снова приобрел силу. В него ведь был обернут жезл. А это значит, магические силы вновь вошли в него. Но сможешь ли ты справиться с ними?

Она посмотрела на меня вопросительно и спросила — казалось, этот вопрос не имеет никакого отношения к тому, о чем мы говорили:

— Ответь мне, Кемок,— спросила Орсия,— а познал ли ты хоть одну женщину?

Меня этот вопрос обескуражил, но я ответил честно.

— Конечно.

Это случилось в Эсткарпе, в горах, когда на границе было спокойно. Но так давно, что мне казалось, будто это был вовсе не я.

— Тогда ты не справишься с этими силами. Придется мне помочь тебе. Что сказал ты в каменном лесу?

Я тихонько повторил слова, произнесенные там. Орсия повторила их одними губами.

— Я не могу отходить далеко от воды. Сейчас мы найдем валун, у которого я буду ждать твоего возвращения. >1 еще раз повторю слова, сказанные тобой, и шарф покажет тебе дорогу. Только думай все время о Каттее. Тут я не могу заменить тебя, мы с ней никогда не встречались и ничем не связаны. Однако не забывай: дорогу тебе откроет сердце. Не голова, а сердце будет управлять шарфом. А вот это,— она показала на жезл,— действует только в руках у той, которая не познала мужчины. Рог единорога — так называли его наши предки. Сила его от прикосновения чужой руки исчезает.

Я по-новому посмотрел на шарф и на жезл, который выглядывал из него. Мне довелось слышать сказания о нем. О его магической силе слагались легенды. В календаре тысячелетий даже год назывался его именем — год Единорога. .

Перебегая от валуна к валуну, мы подкрались к дороге. Орсия снова сжала мою руку, да я и сам уже видел, как начал полыхать мой меч, красные руны заговорили вновь.

В этом месте переходить дорогу было опасно, и мы пошли в том направлении, куда она вела, но не по ней самой. Наконец, мы добрались до небольшой речушки. Дорога ее пересекала. Вернее, обрывалась на одном ее берегу и продолжалась на другом. Моста в этом месте не было. Орсия обрадовалась:

— Воду они еще не покорили.

Я вначале не понял, о чем она говорит.

— Я имею ввиду эту речку. Как ни могущественны силы Зла, а с водой им не справиться. Тут нужно иное колдовство. Дорогу они уже соорудили, а с мостом — дела похуже. Им это не под силу. Зато мы перейдем ее легко.

Она весело нырнула в поток, я последовал ее примеру. Мы добрались до середины реки и поплыли против течения, стараясь не приближаться к берегам. Однако, когда с двух сторон к воде подступила дорога, меч снова заговорил языком огня и крови.

Мы проплыли мимо дороги. Мне казалось, что пора выходить на берег. Здесь с любой стороны нас могли увидеть. Орсия успокоила меня.

— Плыви спокойно. Мы с тобой невидимы.

Я настаивал на своем, но убедить ее было невозможно. Вдруг она вскрикнула, увидев что-то позади. Я тоже посмотрел туда.

Кто-то плыл по течению, и вода пенилась под ним. Он тоже был невидим. Я глянул на меч, крови на нем не было, спокойно блестел боевой металл. А невидимый пловец был уже совсем близко.

У берега Орсия встала на мелководье, повернулась к плывущему и медленно пошла ему навстречу. Меч по-прежнему не чувствовал опасности. Но если к тебе плывет неизвестно кто и вдобавок еще и невидимый, тебе становится не по себе.

— Кофи! Это ты, что ли? — крикнула Орсия.

Плывущий направился к ней. Затем невидимка зашлепал по мелководью.

— Ты его знаешь? — еще настороженно, но уже более спокойно спросил я.

— Это мерфей,— отвечала Орсия.

Она защебетала и, если это был какой-то язык, то скорее подходил птицам, чем речным зверям. Не знал я и что означает слово «мерфей». Невидимка обдал нас водой и поплыл себе дальше. Обрадованная Орсия потянула меня за руку.

— Пошли! Удача на нашей стороне,— сказала она.— Мы должны не отставать от Кофи. Он приведет нас куда надо.

— А ты хоть видишь его?

Орсия удивленно спросила:

— Неужели ты не видишь?

— Там, где он плывет, я вижу, как клином расходятся волны.

— Ну что ты! Его же прекрасно видно!

Я всматривался изо всех сил, но мог разглядеть только рассекающую воду пустоту. А Орсия говорила мне:

— В чем-то они похожи на нас, хотя, правда, пониже ростом. Но выглядят скорее, как животные. Они живут в одиночку и сторонятся друг друга. Но у меня с Кофи много общего. Я тоже люблю неизведанные места, где не встретишь никого из своих сородичей. Когда-то мы с ним вместе путешествовали. У него прекрасно работает голова. Его не обманешь никакими наваждениями. Он здесь знает каждый уголок, лучше него вряд ли кто-то расскажет о том, что сейчас делают враги. Он давно предупреждает меня, что они хотят совершить большой набег на западные земли.

— В Долину?!

— Наверное. Но они все еще медлят. Видно, ждут сигнала. Без него они не выступят.

И я опять вспомнил о Динзиле, вспомнил, что говорила мне Лоскита о том, как он может использовать Каттею, которая теперь полностью в его руках. Значит, надо было поскорее добраться до Черной Башни. Я зашагал быстрей, и Орсия, руки которой я не отпускал, поспешила вслед за мной. А впереди плыл наш новый проводник.

Зелени на берегах стало гораздо больше. Орсия то и дело наклонялась. Она доставала со дна какие-то съедобные, корни и складывала их в сетку. На ходу мы наскоро перекусили. А мер-фей продолжал плыть. Он обогнул скалу, которая спускалась в воду. То же самое сделала Орсия, она и мне приказала отойти подальше от камня. Огибая его, я увидел, что поверхность скалы сглажена и что вообще эта глыба могла бы служить основанием какому-то строению. На берегу было разбросано много таких каменных громадин, будто какой-то титан раскидал их по округе. Цвет их был не голубым, как у менгиров, а неприятным, желто-серым. Я знал, что мы можем приближаться только к голубым камням.

— Древнее обиталище Силы,— объяснила Орсия.— Плохо придется тому, кто ее растревожит. Опасное место.

Мне было не по себе, когда мы проходили эти места, словно чьи-то ледяные пальцы коснулись меня. Впрочем, может, я сам это вообразил после слов Орсии.

А на берегу росли уже не кусты, а деревья. И листья у них были необычными. Нечто подобное я видел в проклятом лесу. Мы попали в него, когда перебрались в Эсрор через заколдованные горы. Там Колдуньи поставили когда-то преграду, разделившую Эсткарп и полную опасностей страну на востоке, из которой они бежали. Листья эти были хоть и живые, но полупрозрачные — от них осталась только сетка, словно они уже наполовину сгнили/ И трава тут была какая-то жуткая. Высокая, она была обоюдоострой, как меч, и того, кто пробивался сквозь ее заросли, могла исполосовать, как воина в гуще битвы. Были здесь и другие неприятные растения. Я никогда бы не решился дотронуться до них.

Но в этих страшноватых зарослях были проходы, будто кто-то протоптал здесь тропы — они проходили под обычными деревьями. Наш проводник-невидимка свернул в боковой проток, по берегу которого и шла одна из таких троп.

В этом краю, за горами, я почему-то не мог определить, где тут север, а где юг, и куда нужно идти. Но у меня было такое чувство, что мы продвигаемся на восток, где нас ожидает неведомое.

Река мелела. Судя по всплескам, Кофи уже тоже шел по воде. Моя обувь уже вовсе прохудилась и требовала срочного ремонта. Я даже подумал, что неплохо бы отрезать полоску кожи от куртки, и подвязать ею башмаки.

Солнца над головой не было, ветки деревьев плотно смыкались над нашими головами, и мы шли под зеленой аркой. В этом живом коридоре стоял полумрак, сгущаясь там, где над водой клубился туман.

— В таком месте неплохо было бы и передохнуть,— нарушила долгое молчание Орсия.— Молодец, Кофи. Благодарим тебя за все.

Посреди протока, по которому мы уже давно шли, стоял остров, зеленый от кустов, росших на нем. Он был слишком круглый, слишком правильной формы, и это говорило о том, что остров этот искусственный.

— Это дом аспта. Он очень большой,— сказала Орсия.— Где-то тут со стороны берега должен быть вход. Но теперь здесь не живут. Очень мелкою стала протока.

И хотя ветра не было, прямо над водой у берега вдруг закачалась ветка. Орсия помахала рукой.

— Я вижу, Кофи. Спасибо за все.— И она опять добавила что-то на том щебечущем странном языке, на котором говорила с ним вначале.

Мы подошли к тому месту, где должен был быть вход. Я расчистил его, отгреб камни, вырвал и отбросил в сторону корни. Открылась небольшая расщелина. И мы на четвереньках вползли в пещеру, напоминавшую ту, где Орсия когда-то врачевала меня. Потолок в- нескольким местах обвалился, и в дыры просачивался свет. Его хватало на то, чтобы разглядеть пещеру. Молодец Кофи, это он привел нас сюда. Лучшего места для ночлега и не придумаешь.

У соседней стены послышалась какая-то возня. Может, Кофи решил заночевать рядом с нами?

— Конечно же, это он,— ответила на мои мысли Орсия.— Хочешь его увидеть? Давай попробуем.

Встав за моей спиной, она положила руку мне на лоб.

— Смотри,— велела Оройя.— Что ты видишь?

Щурясь и моргая, я стал вглядываться в сумрак и увидел какой-то клок тумана, который, видно, втянулся в пещеру. Но он шевельнулся, и я понял, что это не туман, а кто-то живой, легкий, как облако. Конечно же, это Кофи — понял я. Кофи оказался очень маленьким — всего лишь до середины моего бедра. Но в отличие от страшноватого аспта, выглядел совсем как человек. У него были руки и ноги, хотя и покрытые чешуей, как у ящеров Долины, и перепончатые, как у Орсии. Шеи у водяного гнома вовсе не было, голова держалась прямо на плечах. Туловище было заковано в панцирь. Только я стал различать лицо Кофи, как голова его втянулась в панцирь. И теперь я видел только его глаза.

Орсия сняла с моего лба ладони, и видение исчезло. Но я уже знал, что он меня видит, и протянул ему навстречу руку. Ладонь моя была открыта, чтобы Кофи видел, что в ней нет оружия. Так в наших краях приветствуют друга. Кроме того, я сказал слова, которые в таком случае говорят в Эсткарпе.

— Я, Кемок Трегарт, салютую тебе. Мир твоему дому, Кофи.

Что-то во тьме шевельнулось. К шрамам на моей руке прикоснулось что-то мягкое и теплое. Я почувствовал пальцы и перепонки между ними и догадался, что это Кофи. Он тоже хочет сказать, что рад со мной познакомиться.

Орсия высыпала корни из сетки, отсчитала штук шесть и положила их отдельно. Мы с аппетитом жевали их, а Кофи отказался от ужина. Я не понял, почему он не хочет разделить с нами трапезу.

— Ему не до еды,— ответила Орсия.— Он пошел в разведку. После он нам расскажет, что творится в мире.

То, что осталось после ужина, Орсия передала мне.

— Спрячь все это в свою сумку. Тебе в дороге тоже нужно будет перекусить, Кемок. А есть что-нибудь другое запрещено. Даже то, что ты ешь постоянно, трогать на этом пути нельзя. С запретом Дагоны надо считаться. А теперь отдыхай. Завтра будет нелегкий день.

Мне не было известно, возвратился ли с ночного дозора Кофи. Спал я тревожно, смутные предчувствия заполнили душу, словно опасность была где-то неподалеку. Что это? Неведомое — то, что я не могу ни увидеть, ни ощутить. Знает ли оно, где я сейчас и какой дорогой пойду дальше? Встретит меня случайно? Или затаилось, приготовившись к схватке? Знать бы все это — и тогда легче было ждать утра. И может быть, даже спокойнее спалось бы. Неизвестность страшит больше, чем опасность, о которой знаешь.

Орсию тоже томила бессонница. Она ворочалась, доставала свой жезл, и вспышки его освещали тьму. Я понял, что она делает для нашей Г пещеры магическую защиту. Рассвет мы встречали уже выбравшись наружу. Орсия опять завернула дар Единорога в шарф Каттеи.

— Послушай, а Кофи вернулся? — спросил я.

— Вот он,— показала она на облачко тумана. Из зарослей тростника послышался плеск. Орсия в ответ что-то прощебетала. Затем обратилась ко мне.

— Башня вон там, Кофи сказал, что дорога к ней идет по безводным местам. Башню опутали колдовские чары. Раньше ее сторожили солдаты. Сейчас там другая охрана. Я и Кофи доведем тебя вон до той горы. Дальше пойдешь сам. Мерфеям вода еще нужнее, чем кроганам. На земле я тебе не попутчик, со мной там будут одни неприятности. Но я сделаю для тебя все, что в моих силах.

Опять плеснул в воде разведчик-невидимка. Туман впереди сгущался. Я уже видел только силуэт Орсии. До сих пор дорогу нам указывала бегущая вода. Я не представлял себе, как буду ориентироваться, когда пойду по суше. Да еще в такой туман. Не знаю, как уж мне удастся разглядеть в этом мареве Башню.

— Я же тебе говорила, что сердце твое прозреет и увидит дорогу. Шарф тоже знает, по какой тропе направить тебя. Не печалься. Не все так плохо, как тебе кажется.

Лоскита напророчила беду, смерть, которые были каким-то образом связаны с Башней. Даже если удастся избежать той судьбы, что показала ее третья картина, то остальные две...

— Не думай об этом,— мысль Орсии встретилась с моей мыслью,— верь в то, что ты сам хозяин своей судьбы, что будущее твое никем не предопределено. Даже если перед тобой будет тупик и ты почувствуешь, что сбываются предсказания Лоскиты — и в этом случае не все потеряно. Надо произнести те слова, на которые уже однажды последовал ответ. Что бы после этого ни случилось,— беда будет меньше той, которую тебе предсказали. А поступив так, быть может, ты повернешь колесо судьбы в другую сторону. Надо против силы выставить силу. Конечно, это рискованно, но жизнь иногда требует риска.

В тумане я не мог понять, какое сейчас время и движется ли оно. Солнце уже должно быть высоко, но как давно мы оставили свою пещеру, я не знал. Речушка уже совсем обмелела, повсюду из воды торчали камни.

Орсия отступилась.

— Вот тут, Кемок, мы и попрощаемся.

Она вынула из шарфа жезл, вышла на берег и присела на валуне. Я почувствовал, что мысли ее ускользают от меня. Это оборвалась связь между нашими сознаниями. Орсия закрылась, так как занялась магическим ремеслом. Видимо, ей надо было нащупать нить, связывающую шарф с его бывшей хозяйкой. Уже обтрепавшийся зеленый шелк Орсия разложила на коленях и осторожно, будто зажженную свечу, держала она над шарфом рог Единорога. При этом губы ее шевелились, словно она что-то говорила про себя нараспев.

Затем, подцепив шарф священным рогом, она подняла его и протянула мне.

— Это все, что я могу сделать. Теперь все зависит от тебя. Вспоминай Каттею, именно вспоминай. Ту, которую ты знал. Не теперешнюю. Напряги память. Ту, с которой вы были одним целым.

Я принял шарф. Он был уже не таким ярким, как там, в каменном лесу, где я нашел его на земле. Я собрал его в ладонь, изо всех сил сжал в кулаке зеленый шелк и стал вспоминать. Но где же та Каттея, с которой я и Кайлан были едины? Когда она была мне ближе? Нет, не здесь, не в Долине, и не тогда, когда мы вместе бежали от Колдуний в Эскор. И не тогда, когда она была у Колдуний, а мы с Кайланом сражались на границе. Так передвигался я во времени, пока не остановился в нашем детстве. Мы жили тогда в Этсфорде. Домой возвратилась наша убитая горем мать. Случилась беда. Исчез мой отец, Саймон Трегарт, и неизвестно было, куда он пропал. Многие считали, что он утонул в море. Да, тогда мы были ближе всего друг к другу, больше того — все трое мы были едины. Колодец памяти. Я достиг его дня и поднял оттуда лик Каттеи. Каттеи, еще не попавшей в Обитель Мудрейших, где колдуньи из нее хотели вылепить свое подобие. Я не знал, такой ли на самом деле была Каттея, но такой я ее видел и такой она мне казалась — в этом я не сомневался. И я постарался увидеть ее снова и опять восторгаться ею, как тогда в детстве. Она была одной третью того единого целого, каким мы тогда были. Того целого, что в своем единстве было гораздо больше, чем каждый из нас по отдельности. Я был связан с Каттеи неразрывными узами.

Шарф становился упругим. Я чувствовал, как он давит на пальцы, и раскрыл ладонь. Материя выпрямилась, свилась в жгут и, как живая, поползла по земле. Казалось, это струится зеленая змейка.

Я побежал вслед за ней и, отойдя довольно далеко, вдруг вспомнил, что, думая только о том, чтобы не отстать, я забыл проститься с Орсией. Мне стало больно, что в спешке я не оглянулся и кто мне теперь подскажет, где находится тот валун, у которого я оставил Орсию. В то же время я знал, что не имею права отвлекаться. Все мои мысли должны быть только о Каттее. Иначе нить, которую едва удалось нащупать, оборвется.

Поспевая за шелковой змеей, я взобрался на крутой берег. Там не было тумана. Речушка еще струилась, но была такой узкой, что кусты и деревья над ней сплетались. Я шел дальше. Пропали деревья, затем исчезли кусты. Оставалась одна трава, вид которой был мне отвратителен.

Я оторвал две полосы от кожаной куртки и подвязал ими свою обувь. Дырявая моя одежда совсем не грела. Я чувствовал, как пробирает меня промозглая осенняя сырость.

А шарф все полз и полз вперед, и я все бежал за ним, боясь потерять его из вида. Хорошо еще, что подъем не был крутым, и дыхание мое оставалось легким. Иногда на бегу я вытаскивал свой меч. Нужно было не забывать и об опасности. Но кровавые руны на его лезвии пока не проступали.

Когда Орсия шла рядом, я был невидим для чужого глаза, сейчас же ее магия рассеялась, так что теперь я был хорошо виден. Но вокруг было совершенно пусто, никто так и не появился. И было странно, что мне позволили свободно идти по земле врага. Было в этом что-то очень подозрительное и даже зловещее. Будто кто-то неведомый устроил мне западню. Впустил меня сюда, а потом захлопнул за мной ворота.

Путь мой шел на подъем, и с каждым шагом я чувствовал, что становится холоднее. И все-таки я думал о Каттее. Я говорил себе, что она моя сестра, что потеряв ее, я словно остался без руки — ее у меня отсекли. И теперь я стал калекой.

И тут заговорил мой меч, на металле снова зажглись магические знаки. По пояс в тумане навстречу мне бежала женщина, которую я так долго и мучительно искал. Как же это могло так случиться — бегущая Каттея и огненные руны на мече, говорящие об опасности?

Она тянула ко мне руки, она кричала:

— Брат мой, я здесь!

Так уже было когда-то. В саду у Колдуний предо мной уже однажды предстала не настоящая Каттея, а умелыми чарами вытканный ее образ. Но вдруг это наступило то самое будущее, которое предрекла Лоснита? И сейчас я, Кемок Трегарт, убью свою сестру, подняв меч на ту, что бежала из тумана навстречу. Так думал я, но эти мысли сменяли другие. Меч не может обмануть. Зло надевает личину добра, и отвратительное может казаться прекрасным. Так совсем недавно говорила Орсия.

Но бегущая Каттея уже называла мое имя. Улыбка ее была радостной и прекрасной. И вдруг шарф стал у нее на пути. Из ее рта вырвался какой-то отвратительный квакающий крик. Человек не может издавать таких звуков. Она отшатнулась от зеленого шелка, словно наткнулась на змею. И я ударил ее, пылавшим кровавым заревом, мечом. Я взмахнул мечом, и его клинок стал красным уже от самой крови, а не от магических рун. И руки моей коснулись капли этой крови. Там, где ее капли брызнули на мои руки, кожу обожгло, словно это были капли огня. А у моих ног в смертных муках корчилось ужасное чудовище. Уже испуская дух, оно все еще хотело дотянуться до меня лапами и вонзить черные когти.

Не послал ли этого зверя навстречу мне хозяин Черной Башни? Не прочло ли чудище мои мысли, не обратилось ли оно ликом той, о которой я думал? Я только сейчас понял, что бежавшая мне навстречу была совсем юной Каттеей. Я ведь и вспоминал в это время сестру, какой она была давным-давно в Этсфорде.

Пришлось несколько раз воткнуть меч в песок, чтобы очистить его от черной крови чудовища. От капель, брызнувших мне на руку, на коже остались волдыри. Но шарф не давал возможности передохнуть. Он уже далеко ушел от меня и продолжал стремительно уползать вверх. Следуя за ним, я вышел на песчаную дорогу. Видимо, кто-то проезжал здесь совсем недавно. Во влажном песке была оставлена глубокая колея. Шарф полз в том же направлении. Понятно, что и я последовал за ним. Будь что будет, даже если зеленая змейка приведет меня к воротам, где стоит стража Динзиля. По бокам дороги громоздились скалы, и я вспомнил тропу, что вела к долине Лоскиты.

Тут также в скалах возникали лики огромных чудовищ. Они наблюдали за мной, но сейчас же пропадали, как только я пристально в них вглядывался.

Откуда-то издали послышались чьи-то рыдания — может, это разбушевался ветер? Они звучали все громче. Тропа становилась круче, переваливала через хребет и падала с кручи, чтобы затем опять устремиться вверх. В низине к скале была привязана женщина, в одежде, какую носят в Зеленой Долине. Одежда эта была изорвана. Тело женщины покрывали ссадины, на ее лице запеклась кровь. Она стояла в какой-то странной позе и бормотала что-то бессвязное. Казалось, она обезумела от боли и страха.

На мече опять вспыхнули руны. Обмануть его было нельзя. Все хитрости Динзиля он тут же разоблачал. Можно было не обращать внимания на этот спектакль. Но оставлять в тылу неприятеля не в моих правилах. Иллюзия была настолько искусной, что я с трудом заставил себя нанести удар.

Окровавленная женщина обернулась мужчиной. К моему удивлению, умирающий был действительно человеком. Человечье лицо, человечьи руки. И только ненависть, горевшая в его глазах, и крик, с которым он рухнул на землю, были звериными.

Чудовище, убитое неподалеку отсюда, мужчина, сраженный моим мечом. Ведает ли Динзиль, что его стражники мертвы? Знает ли он, что я продолжаю свою дорогу? И вообще — известно ли ему, что я здесь?

Когда я опять вскарабкался вверх по склону, передо мною, наконец, появилось то, к чему я так долго добирался.

Черная Башня — я узнал ее, я уже видел ее на голубом песке у Лоскиты. Вот она — неприступная цитадель. Я замер, не зная, что делать дальше. Значит, это здесь определится моя судьба. Я вспомнил о той картине, которую показала мне Лоскита,— неподалеку от этой Башни мне суждено убить Каттею. Я был готов встретить здесь любую неожиданность, я был готов к борьбе.

А моя зеленая змейка все струилась и струилась дальше, все ближе подбираясь к этому чертову пальцу, упирающемуся в небо.

Башня и вправду была черной — из черного мрачного камня сложили неведомые строители ее стены. Камни эти дышали тысячелетиями. Древность здесь была такой же невероятной, как и в колдовском квартале города Эса, где обитали Владычицы Эсткарпа. Казалось, что над Башней этой пронеслись не только века, возраст ее надо измерять какими-то другими исчислениями времени. Ее стены были сплошные — ни одного проема, ни одного отверстия. Словно окна и двери придумали после того, как строители возвели эти стены. Ее построили на возвышенности, поросшей серой травой, густой и короткой, как щетка.

Дорога, приведшая меня сюда, неожиданно исчезала прямо перед холмом. Колея тоже заканчивалась здесь, будто тот, кто сюда приехал, прыгнул в небо.

Шаг за шагом я подходил к концу пути, с тревогой думая о пророчестве Лоскиты, которое прямо сейчас могло сбыться. Подойдя к холму, я успокоился. Две судьбы из трех предсказанных не сбылись. Долину и подступы к Башне я миновал без приключений.

Шарф замер у подножия холма. Затем он вытянулся как шест, которым балансируют, и стал раскачиваться. Видимо, трава, что мне не понравилась, была действительно опасна, и он не решался к ней прикоснуться. Я направил на нее острие меча и увидел багровое свечение.

Тогда я притронулся мечом к шарфу, шелковый лоскут обхватил металл и пополз к моей руке. Он обвился вокруг нее и коснулся плеча, я почувствовал, как телу моему передалось его живое тепло. Это прибавило мне сил.

Однако надо было каким-то образом войти в Башню. Я перестал думать о Каттее. Мне нужно проникнуть внутрь, но вход туда заколдован, и нет ключа, который бы снял чужое волшебство.

А может быть, он у меня в руках? Древнее преданье называет его, но оно же и предостерегает. Открывающий двери Тьмы очень рискует. Защита, которой он окружен, частично теряет силу, и Тьма легко может справиться с ним.

А правду ли говорят предания? В Эскоре легко убедиться, что в легенды заложена истина. А если обратиться к сказанию здесь?

И ждать больше нельзя, и надеяться не на что. Другого ключа мне не вручили, и я вставил в замочную скважину этот.

Подняв меч, я повернулся лицом к солнцу, и пошел вокруг холма. Я начал считать — три, семь, девять — магические числа. Вдруг на одно из них откликнется неприступная Черная Башня. Я трижды обошел холм, но ничего не случилось. Семь кругов тоже не дали никакого результата. Шарф грел меня своим теплом. Меч зажигался только тогда, когда я опускал его к траве. А все остальное оставалось прежним. Ни три, ни семь не пробудили тайные силы, и я продолжал делать круги. Когда я завершил девятый круг, мне показалось, что все сдвинулось с места. Трава исчезла, появился проем. Нет, нет, не в стене башни, а в самом холме. Этот вход вел внутрь кургана.

Я мог идти, сторожей не было. Но что ждет меня там, за темным проемом, внутри? И я пошел навстречу неизвестности, держа меч перед собой, внимательно следя, не проступят ли на нем кровавые руны. Но руны, к моему удивлению, не появились. Впереди был слабо освещенный туннель. Я шел по нему, осматриваясь по сторонам, то и дело поглядывая« на меч. Я искал лестницу или двери, ведущие в Башню, но ничего такого не было. В каменных стенах не копошились чудовища, как у владений Лоскиты, но что-то тревожащее душу было и здесь.

Они начинали как-то так странно, страшно и необычно искривлять поверхность, что от этого начинала кружиться голова.

Куда же ведет этот коридор? А сколько он еще будет тянуться? Я шел довольно долго. Мне казалось, что за спиной остались многие мили. Ноги мои ныли от усталости, болела спина. Но останавливаться было нельзя. И вот показалась арка, я прошел под ней и оказался в круглом зале. Видимо, он расположился в самом основании Башни. По кругу было множество дверей. Интересно, ведут ли они в коридоры. Если да, то, значит, они расходятся отсюда, как лучи. Но лестницы наверх нигде не было.

Я попытался открыть двери. Ни ручек, ни замков, ни засовов я не увидел. Но все они были наглухо заперты. Я даже попытался нажать на них плечом, но безуспешно. Значит, уходить мне придется тем же туннелем, что привел меня сюда.

Я стоял в нерешительности. Может быть, оставить это все и вернуться обратно, пока не наступила третья судьба из пророчества? Но пока что вокруг было пусто, не было ни врагов, ни Каттеи, ни той тени, во власть которой она могла бы меня отдать.

Каттея! Я снова стал думать о ней и почувствовал, что шарф, который обвил мою руку, отозвался на эту мысль и стал сползать вниз сначала по руке, потом по мечу и наконец оказался на полу.

Я думал, он подползет к какой-нибудь из дверей, но он покружил у моих ног и, поднявшись, одним своим концом указал вверх, на потолок. Я глянул туда, куда он показывал, но там не было и щелки.

Что за чертовщина! Опять какое-то наваждение? Что же мне делать? Будто кто-то подсказал, совершенно неожиданно я вспомнил отрывок из Лормтской рукописи. Заклинать здесь словом означало еще больше ослабить свою защиту, но выбора у меня все равно не было. В моем мече заключалась магическая сила. Я, правда, не знал, как велика его волшебная мощь, но верил, что она несокрушима. Закрыв глаза, я поднял свое оружие и прислонился к нему лицом, так что ощутил, сколь холоден металл клинка.

Я не решился назвать древние слова, я только думал о них, представляя, будто читаю их на пожелтевшем от времени пергаменте. Их было три, три пламенных слова из свитка, исписанного тайными знаками, потом еще три. Глаза мои открылись. Меч уперся в пол. И там, где коснулось пола его острие, вверх взлетела каменная лестница. Шарф уже взбирался по ней. Магия слова открыла дорогу в Башню. Я стал подниматься, следя, что показывает зеркало моего меча. Но огненные руны так и не появились.

Я взбирался по крутым ступеням. Там, внизу, мне казалось, что надо мной потолок. Это тоже было наваждение. Этажей в этой башне не существовало. Лестница вела в бесконечную высь. Я поднимался по ней, и глазам моим были открыты только несколько ступеней. За ними все двоилось, расплывалось, туманилось, и было страшно туда смотреть — голова моя кружилась.

А лоскут зеленого шелка стремился все выше и выше. Перил никаких не было, подо мной была пропасть, страшно было посмотреть вниз. Да я и не смотрел. Лестница словно повисла в пустоте. Тяжело дыша, я взбирался все выше, шепотом повторяя заклинание. Меня вдруг охватил страх, мне казалось, что я вот-вот свалюсь вниз. С каждым шагом страх увеличивался, преодолевать его было невероятно тяжело.

Но, к счастью, вслед за последней ступенькой передо мной в потолке возникло отверстие. Я влез в него и снова оказался в круглой комнате. Она была меньше той, которую я оставил внизу. Шарф висел в воздухе. Верхний конец его покачивался.

И в этой комнате я снова увидел двери. Только они были открыты, а за ними не было ничего, вернее, была бездна. Я заглянул туда и увидел только пустоту. Не дымку, не облачную туманность, не марево — полную и абсолютную пустоту, прозрачную и холодную. Я отпрянул назад, у меня подогнулись колени, и я, ошеломленный, уселся на пол. Меч лежал у меня на коленях. Страх объял мою душу, и я боялся пошевелиться. Воображение рисовало, как я лечу в эту бесконечность. Ужасно было еще то, что я почувствовал, как тянут меня к себе эти проемы, ведущие в никуда. Никогда не было мне так одиноко и страшно.

Я не понимал, куда я попал. Ясно было только то, что эти двери ведут в пространство, куда человеку нет доступа. В этом можно не сомневаться. Так зачем же привела меня сюда зеленая змейка, мой надежный проводник?

Может быть, где-то рядом Каттея? И я стал опять думать о ней. Чтобы не отвлекаться, даже закрыл глаза. Каттея! Когда я открыл их, шарф полз к одному из проемов, ведущих в пустоту. Я решил, что это новое наваждение. Не может быть, чтобы моя защита толкала меня в пропасть. Я полагался только на меч, уж он-то не обманет. Я посмотрел на него, губы мои шептали заклинание. Меч молчал, в то время как шарф покачивался у опасного проема. Раньше он так же покачивался у подножия кургана, не решаясь коснуться опасной травы, но эта дорога привела меня в Башню, теперь же он зовет меня в бездну.

Я не решился подняться, мне казалось, что я сразу же потеряю равновесие, поэтому я пополз к проему на четвереньках, толкая перед собой свое оружие. Но я не мог заставить себя приблизиться к самому краю. Шарф опять коснулся моей руки и пополз к плечу. Словно прося защиты, я прошептал:

— Каттея!

Теперь я искал связи с ней, и сосредоточил всю свою волю на мысленном контакте с сестрой. Еще никогда я не вкладывал в это стремление столько энергии. Я так устал, что в изнеможении повалился на пол. Дыхание мое было таким тяжелым, словно я в полном боевом снаряжении взбежал на холм, чтобы принять неравный бой. Я лежал, упираясь лбом в холодный клинок своего меча, приятно было чувсЛовать его прохладу. Может, мне на помощь пришла его магическая сила, но на мой зов пришел ответ. Он был тихим, слабым, но я знал, что мой зов услышан, что это мне отвечают.

— Кемок,— донеслось до меня едва уловимое, как вздох.

Я чувствовал, что это не обман, что это и вправду голос сестры, а не чье-то колдовство, не наваждение. Как радостно было узнать, что она жива! Конечно, ее заперли. Найти ее будет трудно. Чтобы добраться до нее, надо шагнуть в пустоту. Но она жива. Она зовет меня. И я шагнул туда. Надо решиться. Я должен сделать это.

Каковы мои возможности? Орсия зарядила Силой шарф, который при мне. Неведомо чей меч. Я владею несколькими словами из предания. Они могут помочь мне, а могут и погубить. С закрытыми глазами я иду навстречу неизвестности. Я подполз еще ближе к пропасти, встать я так и не решился. Все, что наполняло меня жизнью, кричало, протестуя, кровь моя стучала в висках, сопротивляясь этому. Мозг мой говорил о том, что это верная смерть, что это безумие, что у меня нет защиты. Я не хотел умирать. Я не хотел лететь в пустоту, где умирает не только тело, но и дух, могучий дух, подаренный мне природой.

Я придвинулся к самому краешку и заглянул в бездну. Ум мой помутился. Собрав всю свою волю, я наклонился и бросился в проем.

Как в страшном сне, я летел долго, долго. Только во сне знаешь, что можно пробудиться. А здесь, казалось мне, пробуждением будет смерть.

Страшной болью налилось мое тело. Я был в полном сознании и чувствовал, как боль становится все сильнее. Это было невыносимо. Я сжался. Все человеческое ушло из меня. Я превратился в рвущий пространство вопль. Тьма сменилась яркой вспышкой. Во мне болела тьма, во мне болел свет. Что это за свет? Значит, мой полет кончился? Я пополз по какой-то гладкой поверхности. Я полз, и передо мной появлялись яркие сполохи. Что-то гудело. А я все продолжал ползти.

Слезами наполнились мои глаза. Огонь клокотал внутри меня. В голове моей разрасталось пламя.

Я! Кто я? Что означает это слово — я?

Главное сейчас — не позволить себе остановиться. Глаза надо закрыть, а то ведь можно ослепнуть. Такие яркие вспышки. Нужно ползти. А зачем, собственно, ползти?

Что такое я? Чье это тело? Сколько времени прошло — миг, час, год? Сколько времени я полз? И почему — я? Сколько времени ползло это мычащее существо, прежде, чем в нем опять искоркой затеплилось сознание? Сколько оно плакало, металось, замирало каждый раз, когда От земли до неба взлетал фонтан огня? Сначала я только спрашивал. Затем начал думать — как же можно ответить на эти вопросы?

Слезы туманили взгляд. Я остановился, чтобы осмотреть свое тело. Я перестал быть человеком.

Вместо рук и ног у меня теперь были толстые перепончатые лапы, кожа моя стала серой шкурой, усыпанной бородавками. Я хотел встать, но не мог подняться. Голова моя торчала прямо из плеч. Лапу мою обвивало зеленое пламя. Я дотронулся до него другой лапой, и она погрузилась в зеленый туман.

Но я стал о чем-то догадываться, какая-то память, связанная с этим изумрудным огнем, шевельнулась во мне. Ах да, шарф. А что у меня еще было? Меч. Это слово отворило мою память. Сознание полностью вернулось ко мне.

Где мой меч? Я стал смотреть по сторонам. Неужели я потерял его?

Меча при мне не оказалось. Я ощутил ужас. С надеждой увидеть его я стал озираться по сторонам. И словно сигнал был послан специально для меня, скользнул неподалеку луч, и я знал, что его отражает. Я начал было успокаиваться и потянулся туда, где луч начинался. Он осветил мою лапу. Сейчас я дотронусь до рукоятки. Вот она. О ужас! Лапа моя ткнулась в пустоту. Но ведь он мой, он дан мне, и я должен взять его. Пальцы сжимались и разжимались, но передо мной кроме света ничего не было. Я колотил по полу. Я ревел. Из ссадин на лапах выступила киселеобразная зеленая кровь. Я царапал лапами бородавчатую грудь. Я стонал, и голос у меня был нечеловеческий, и я понимал это. Что же это за луч? Где я мог потерять свой меч? Как узнать это теперь? Я долго полз. Может быть, где-то там позади он ждет меня? Или это все-таки он? Если так, то откуда он здесь?

Я смахнул со щеки слезу и вздрогнул от прикосновения своей лапы. Шкура была как наждак. И вдруг меня осенило. Надо ползти дальше, и тогда я узнаю, что это за луч. Нет, я не должен ползти. Меня обволокло чужое тело. Это не моя бородавчатая жесткая кожа. Я не покорюсь тому, кто взял меня в плен. Я должен двигаться стоя. Я человек и пойду навстречу неизвестности в полный рост. Я почувствовал, как возвращаются ко мне прежние достоинство и решимость.

Но удержаться на коротких лапах оказалось очень трудно. Кривой позвоночник переместил центр тяжести далеко вперед. И я опять опустился на четыре лапы. Голова моя почти упиралась в землю, и что делается на два-три метра впереди, я уже не видел. Я поворачивал неуклюжую шею, стараясь увидеть, во что я превратился. Вид мой был на редкость уродлив. Спина горбилась бесформенным холмом, плечи были несоразмерно широки, а поясница узка. Я потрогал лицо неуклюжей лапищей. Губ у меня не было. Узкая щель перерезала пол-лица. Из нее торчали острые клыки. Вместо носа красовалась щель поменьше. На лысой голове уши соединял огромный мясистый гребень. Уши были размером с лопух. Я понял, что такое чудовище, каким стал я, может испугать кого угодно.

Покачиваясь да пошатываясь, чтобы не упасть, я сделал первый робкий шаг, затем еще один и пошел, как ходят по краю пропасти. Луч дрогнул и тоже задвигался. Он скользил впереди меня, и расстояние между нами не уменьшалось. Я успокоился, радуясь тому, что меч со мной, и, хотя мне невозможно им воспользоваться, он все-таки, наверное, меня охраняет. Теперь я, переваливаясь с лапы на лапу, двигался вперед так быстро, как только мог. Я шел сам не зная, куда.

Впрочем, я знал, куда иду. Я здесь затем, чтобы освободить сестру. Где ты, Каттея? Думая о своем уродстве, я испугался, что и ее заколдовали в нечто подобное. И все-таки, куда меня забросила судьба? Скорее всего, это запредельный мир, где человеку жить заказано, где только и обитают вот такие чудища.

А что если и правда Башня охраняет ворота в другие пространства? Хотя зачем Динзилю переселять Каттею в мир, откуда нет возврата. Ведь сказано Лоскитой, что при помощи Каттеи Динзиль хочет получить власть над тайными силами. Зачем ему забрасывать неизвестно куда ключ от потайной двери? Впрочем, может быть, он совершил непоправимую ошибку.

Я порядочно устал, неся свое массивное тело. Пришлось сделать остановку. Я посмотрел по сторонам. Но по-прежнему впереди была только ровная поверхность, которую озаряли разноцветные вспышки.

Что же это за радуга сопровождает меня? Глаза мои к ней привыкли и перестали слезиться. Я посчитал вспышки и нашел определенную закономерность: они объединялись по три, семь и девять. И цвета сменялись в той же последовательности. Это, конечно, было не случайно. Во всем этом была магическая закономерность.

И всякий раз, когда надо было двигаться дальше, • меня терзал один и тот же вопрос: куда идти? И вслед за ним возникал образ сестры. И я произнес громко и жалобно:

— Каттея!

Однажды я уже видел слова, которые потом стали огненными молниями. Вот и сейчас имя сестры возникло передо мной и стало ярко-зеленым кольцом света, в которое превратился шарф. Оно поплыло по воздуху куда-то направо. И я, семеня короткими лапами, заковылял вслед за этим именем, но оно* скрылось в одной из вспышек красного пламени.

— Каттея! — опять взмолился я мысленно.

Снова имя сестры полетело впереди меня. Золотой луч волшебного меча тоже продолжал путь вместе со мной. Я опять прикоснулся к зеленой полоске на лапе.

— Каттея!

И мысли мои становились зримыми и летели вперед, а я шел за ними. Но Каттея молчала. И я стал сомневаться — уж не новая ли это ловушка? Но как бы то ни было, мысль моя торила нам дорогу. Неожиданно после того, как наш путь озарил голубой сполох, я увидел, что впереди какое-то нагромождение красного цвета. Сначала показалось, что это обломок скалы. Затем почудилось, будто это какое-то древнее изваяние. И, наконец, я увидел, что это чудище, вроде меня. Оно нелепо сидело, зажав передние лапы меж колен. Ясно было, что для зверя эта поза совершенно неестественна. Голова его была повернута в сторону моих мыслей, летящих в другое пространство. Одно можно было определить безошибочно — чудище было женского пола. Лицо ее словно вырубили топором — ни рта, ни носа, одни только глазные впадины, из которых стекали похожие на кровь капли. Они падали на грудь и на колени. Это существо было раза в три выше и шире меня. Оно смертельно тосковало, и мне передалась его тоска.

Я не знал, какой образ принимало раньше это уродливое существо. Но сейчас оно было в плену, в заточении. Его страдания окутали все вокруг, словно тяжелое облако. Они тяжким грузом легли на мою душу. Сердце мое разрывалось от жалости. Я хотел как можно быстрее обойти это несчастное создание, но не выдержал и дважды оглянулся.

Затем я оглянулся в третий раз и поднял было уже лапу, чтобы сказать ему слово покоя, с которыми воины Эсткарпа обращаются к тем, кто пал в бою. Но вместо рта у меня была безобразная узкая щель с клыками, и я не мог произнести ни слова. И все-таки я сказал то, что хотел. Я произнес эти слова прощального привета мысленно.

— Земля,— сказал я,— прими свое, вода,— добавил я,— возьми свое, а то, что обрело свободу — да будет свободно и да поднимется ввысь по воле Ситри.

Начало этого приветствия было сказано по верованиям моего народа. Но последние слова появились сами собой. Я даже и не знал таких слов. И в народе моем их не было. Раздавшись в моей душе, они пронеслись над нами, и цвет их был не зеленым, а золотистым, как луч, который двигался впереди меня, как меч. Слова эти коснулись чудовища, слезами которого была кровь, и вошли в него, канули в нем, в его громадном теле.

Некоторое время было тихо-тихо, но затем на меня нахлынули чужие чувства. Мощная их волна свалила меня на пол, словно во время шторма я попал под могучий вал. Я лежал, изо всех сил стараясь преодолеть этот напор чужой личности, чтобы остаться самим собой. Но вот вал чужих чувств схлынул, и я с трудом поднялся. Я увидел, как плачущая громадина опадает, плоть ее напоминала глину, тающую под напором воды. Когда оно осело окончательно, осталась на том месте только груда красной глины.

Я выпрямился во весь рост. И увидел, что луч, скользивший впереди меня, сделался мечом. Чтобы поднять ее, я опустился на одно колено, с трудом нагнулся, протянул к нему бесформенную лапу. Но оказалось, что я не мог его поднять, после долгих усилий мне удалось только слегка подвинуть его. Я снова поднялся. Неясная тревога висела в воздухе. Откуда же она взялась? Может быть, проявив жалость к чудовищу, я навлек на себя страшную опасность?

Каттея! — опять подумал я, и это имя подтолкнуло меня вперед. Я уже научился быстро передвигать свои короткие лапы. Я шел и думал о превращениях. Каким образом луч стал мечом? Откуда я взял это слово — Ситри? Неплохо было бы вспомнить, кого я звал, убивая в туннеле великана. Кажется, тогда я тоже крикнул — Ситри! Значит, это слово или имя наделено магической силой. А не попробовать ли его, как заклинание? Я повернулся к своему бесплотному золотистому мечу.

— Во имя Ситри,— мысленно произнес я,— вернись в мою руку и сделайся мечом!

Тело мое задрожало, словно землетрясение встряхнуло то место, на котором я стоял. Яркая вспышка света молнией пробежала по мечу, и на какое-то время я ослеп. Глазам было больно, из моей чудовищной глотки вырвался звериный вопль. Но вскоре зрение вернулось ко мне. И я увидел меч, лежавший неподалеку, и опять протянул лапу к своему оружию, с усилием поднял его, сжал в непослушной лапе и почувствовал, как влилась в меня от прикосновения к металлу новая сила.

И все-таки, кто этот Ситри? Ему здесь явно подчиняются. А не попросить ли его возвратить мне мой прежний облик? Ведь только человек может защищаться мечом.

А ну-ка попробуем:

— Во имя Ситри, да буду я снова человеком...

Я ждал какого-то действия или отклика магической силы. Но ничего не случилось. И я остался чудовищем. Значит, с Ситри был связан только меч, а не я.

— Каттея! — опять позвал я.

Мысль, которую я послал, полетела по воздуху. Я тоже последовал за ней и шел по чужому миру в неведомом мне измерении. Движения мои были неуклюжи, но все-таки я продвигался вперед. И снова что-то показалось впереди в разноцветных вспышках — это была стена, излучающая ровный свет. Казалось, она сделана из огромных драгоценных камней. В их чередовании была та же самая, известная мне из легенд, закономерность: три желтых, семь фиолетовых, девять красных камней. Я подошел к стене вплотную и стал думать — мысли мои устремились через стенку к той, которая, как я надеялся, за ней была. Каттея... Пусть услышит она мой зов.

Я пошел вдоль стены. Но оказалось, что она тянется бесконечно. И перемахнуть через нее не было возможности. Особенно в моем теперешнем положении. Как такое неуклюжее существо может залезть на такую гладкую стену? Все мое неуклюжее тело ныло от усталости. Я опустился на четвереньки перед одним из красных камней. Казалось, это конец. Машинально я потрогал меч. Руны не появились. В меня влился приток свежих сил. И я снова глянул на драгоценные камни.

Как прочна эта стена? Я подполз ближе и увидел, что между камнями и горизонтальной поверхностью есть щель. Зна тот сквозь стену можно пройти.

В лапе у меня был только меч, но я не хотел испытывать его. А вдруг он сломается? Но и меч мне не нужен, если здесь кончается моя дорога.

И после не долгих раздумий я стал долбить мечом основание красного камня. Меч в моих лапах был плохим оружием. Может быть, вспомнить свитки Лормта? А вдруг они подскажут, как поступить? Но, чтобы вспоминать, нужно отвлечься. Я отвлекся, и меч сорвался, скользнув по гладким граням.

Лормт не помог мне. А если обратиться к Ситри?

— Ситри! — позвал я. И меч лег именно туда, куда я метил.

— Во имя Ситри! Властью Ситри! — мысленно я повторил это имя три раза, потом семь, потом девять. Меч вырвался из моей лапы и стал сам долбить камень там, где было нужно. Стена загудела. Гул усиливался. Голова моя пошла кругом. Я зажал уши лапами, чтобы не слышать этого звенящего гула. А меч все продолжал долбить.

Красные осколки брызгами летели во все стороны. Впиваясь в мою шкуру, они поранили меня. Но я не защищался. Лапы мои закрывали уши. Звуки были страшнее острых граней. Меч сверкал, его сияние слилось в один слепящий круг света. Глаза затуманились слезами, и сквозь эту дымку меч казался мне разящей молнией.

Камень дрогнул и зашатался. Меч сам собой поднялся в воздух и со всей силы обрушился прямо в середину камня. Он с треском раскололся и рассыпался на тысячу осколков. Рухнули, расколовшись, и два соседних камня. Трещины пошли по всей стене. Не дожидаясь, когда она обрушится вся, я протянул руку, и меч послушно лег в мою ладонь, его рукоять словно приросла к ней. Ступая по острым осколкам, которые больно ранили меня, я шагнул в пролом и оказался в другом мире. То, что я оставил за спиной, было чужим царством. Здесь же мне было все знакомо. Вначале мне даже показалось, что это Эскор.

Передо мной была знакомая дорога. Она тянулась между скал. Это по ней шарф привел меня к Черной Башне. Но оказавшись на ней, я понял, что это совсем другая дорога.

Здесь все изменялось на глазах. Скалы бесшумно проваливались в землю, а в другом месте вырастали точно такие же. Дорога становилась рекой и текла. Я шел по ней по колено в воде. Чудовища, которые раньше смутно мерещились на поверхности скал, теперь стали живыми и отчетливыми. Я отворачивался от них, чтобы не лишиться разума. Все здесь менялось, только меч оставался неизменным. И когда я, взглянув на него, переводил взгляд на дорогу, она на какое-то время обретала постоянство.

Я спустился в ту самую впадину, в которой мне пришлось убить одного из стражей. Теперь здесь пузырилась зловонная жижа. А дорога выбиралась из нее, шла дальше.

Пузыри вырастали и лопались, выпуская отвратительный газ. Плыть по этой жидкой грязи? Это с моим-то неповоротливым телом? Я посмотрел вокруг — нет ли обходного пути? Все мгновенно менялось, ни на чем нельзя было остановить взгляд. Еще немного — и я сойду с ума.

Я должен был пройти через эту впадину, мой путь лежит через нее. Шарф был привязан к моей лапе. Меч держал я другой. Сжав его рукоять покрепче, я вошел в вонючую жижу, ступить в которую долго не решался. Она была такой густой, что плыть по ней было невозможно. Я барахтался изо всех сил, но грязь меня постепенно затягивала. Это было нечто вроде трясины. Еще немного, и меня бы накрыло с головой. Но мне все же удалось удержаться на плаву, с огромными усилиями я стал продвигаться вперед. Вонь стояла невообразимая, от гнилого запаха можно было лишиться чувств. Глаза мои наполнились слезами. И тут я понял, что не ухожу вглубь благодаря мечу. Я стал ударять им по липкой жиже, и грязь передо мной расступалась. Наконец, я добрался до скалы и попытался вскарабкаться на нее. Но трясина не отпускала меня. Я повернулся, ударил по ней мечом, и в ту же минуту грязь выпустила меня, я взобрался на камень и растянулся, не в силах пошевелиться. Я дышал зловонием, но уже не тонул в нем. Сил у меня совсем не осталось. Но мой внутренний голос говорил мне, что отсюда надо бежать, и чем быстрее, тем лучше. Я полз, оставляя за собой грязный след. «Скорей! Скорей!» — стучала в висках кровь.

Не оглядываясь, я чувствовал, что опасность рядом. Сзади что-то отвратительно чавкало. Я напрягался из последних сил, лапы мои дрожали. Меч я держал в зубах, иначе пришлось бы ковылять черепашьим шагом. Рот мой был поранен его лезвием, но я ни за что бы не выпустил своего оружия.

Чавканье становилось громче. Кто-то догонял меня. А я все полз вперед и не в силах был оглянуться. Страх гнал меня все дальше и дальше. Но вот я, с трудом встав на колени, повернулся всей тушей к тем, кто меня преследовал. Они плыли к скале, по которой я карабкался, гораздо быстрей, чем я. Их было двое.

Сил у меня почти не осталось, и стоять на задних лапах без опоры я не мог. Поэтому я подполз к большому камню. С трудом опираясь о него, поднялся и привалился к скале спиной.

У них была серая, в бородавках шкура, широкие плечи, лягушачьи морды, из ротовой щели торчали острые клыки. От одного уха до другого поднимались мясистые гребни. Я понял, что эти отвратительные твари похожи на меня.

Они переговаривались между собой на таком же чавкающем языке, отворяя и затворяя безобразные ротовые щели. Они, хоть и плыли быстро, но загребали только одной лапой, во второй был топор — огромный, как то боевое оружие, которое Корис взял у Вольта, правда, у этих топоров рукояти были покороче. Я понял, что эти твари охотятся за мной.

Бежать мне было некуда, да я и не смог бы. Оставалось только принять бой. Похожие топоры были у салкаров. Ими хорошо орудовать в рукопашном бою. Но бывалые воины умели метать их издалека. А что за воины эти Чудища? Не стоит недооценивать противника. Я решил подготовиться к бою. У меня был только меч — оружие близкого боя, так что я ждал, пока они подплывут ближе. Даже если они и хорошие бойцы, подумал я, они не станут метать топор, барахтаясь в болоте. Мне надо подойти к самому краю уступа и помешать им выбраться на сушу — тогда я буду в лучшем положении.

Однако были преимущества и у них. В отличие от меня, они привыкли к своему телу и были поворотливее. Кроме того, я смертельно устал и еле двигался. Они же, судя по всему, были полны сил. Лапы меня плохо слушались, и я с трудом держал меч. На победу я у Же и не надеялся. И тогда я опять призвал на помощь слово.

— Ситри,— сказал я, поднял острие меча в небо и прижал рукоять к губам,— помоги мне одолеть и этого врага. Защити меня. Порази Тьму моим мечом. Дай завершить начатое. Я говорил все, что мне приходило в голову. Но надежды на то, что меня услышат, было мало.

Если бы у меня хватило сил оторваться от уступа и подползти к самому краю, я бы поразил их прямо в болоте. Но идти я не мог, а ползти — значит подставить шею под их топор.

Им, наверное, казалось, что меня можно взять голыми руками, а, возможно, они из-за своей тупости не догадались метнуть топор сразу же, как только выбрались из трясины. Они ринулись на меня с боевым кличем, и я поднял меч, забыв, что у меня лапа, а не рука.

Меч рванулся вперед и превратился в золотой луч. Луч этот был ясен и легок, он метался, как молния, я не успевал следить за его полетом. И даже не понял, как это случилось,— вот повержен один мой враг, вот упал другой с зияющей на горле раной. Топоры выскользнули из их лап и упали, зазвенев о камень. Истекая кровью, они сползали по уступу вниз.

Другой звон, похожий на звон колокола, вернул меня в реальный мир — передо мной лежал меч. Я оттолкнулся от стены, шагнул, потянувшись к своему оружию, и не удержавшись на ногах, рухнул прямо на него. Из металла в мое тело сквозь отвратительную жабью шкуру потекло тепло, а вслед за ним — живительные силы. Свежесть и бодрость вернулись ко мне, словно и не было до этого долгих изнурительных скитаний в этом неизвестном пространстве.

Над тем местом, где упали страшные твари, поднималась только жирная копоть, хлопьями оседая на уступе. А вместо чудовищных туш я увидел двух мертвых людей. Они были так истощены, что казались почти скелетами.

Я уже мог ходить и подошел к краю скалы, чтобы разглядеть убитых. Глядя на их лица, я подумал, что они, наверное, принадлежали к древней расе или, по крайней мере, были близки ей по крови. Но Зло околдовало их. Смерть знала страшное заклинание и вернула им их истинный облик. Я посмотрел на свои громадные и неуклюжие лапы. Неужели и я избавлюсь от них только таким путем? Неужели выход из этого — только смерть? Скелеты на глазах распадались и рассыпались в прах. Такое я уже видел по ту сторону прозрачной стены — на моих глазах так рассыпалось плачущее существо. Я посмотрел вдаль, и глазам моим открылась Башня, стоящая на холме. Значит вот она, истинная Башня, цель моего дальнего пути. А все, что случилось до этого, было только наваждением.

Настоящая Башня была еще мрачнее. До боли резко вырисовывались на мрачном небе ее неприступные стены. Абсолютно черная, она зловеще возвышалась на черном кургане.

Я продолжал путь, и снова мои лапы утопали в дороге, как в воде. И снова я остановился у холма. Только на этот раз мне не пришлось искать входа. Черный зев его был открыт и звал меня во мрак неизвестности. Я знал, куда идти, но на всякий случай провопил.

— Каттея! — в который раз по,думал я, и слово обрело реальную форму. Они влетело в черноту проема и скрылось в темноте. Я последовал за ним во внутрь холма, и меч блеснул, одобряя мое решение. Под землей было не так темно, как это казалось под солнцем. Вместе со мной передвигался желтоватый свет. Я не сразу догадался, что его излучает мое тело.

Первое, что я увидел,— это черные плиты. Ими были вымощены пол и стены. Я знал, куда иду и, действительно, вскоре попал в круглую комнату. Я искал запертые двери, но их в этой Башне не оказалось. Лестница посередине зала гулко уходила вверх. Но это была обычная лестница. Я сомневался, что могу втащить по ней свое нынешнее тело. Но попытаться было необходимо. Я опять зажал меч в зубах и медленно полез по ступенькам, переступая четырьмя лапами, хотя рисковал рухнуть вниз и разбиться. Много сил стоил мне этот подъем. Страх сковывал мои движения, но я его преодолел.

И вот я влез в щель, которая как бы сама собой появилась в конце лестницы, сделал еще несколько шагов и попал в комнату, где обитали призраки. Это не были призраки людей или животных. Это были тени вещей.

Стоял стол, на нем были какие-то склянки и колбы с коленчатыми трубками, около него разместились стулья, сундуки и шкафы. Но сделаны они были не из дерева, не из металла или глины. Они походили на туман, набегающий на озерную гладь. Предметы были прозрачны, и сквозь них виднелись плиты стены, стоящей напротив. Я потрогал стол — лапа моя прошла сквозь пустоту.

Здесь была еще одна лестница. Она располагалась не в центре круглой комнаты, а у стены. Я подумал, что это тоже призрак, но она была настоящей. Я полез по ней вверх, ее ступеньки были не так круты, и я решился встать на задние лапы и поднимался, опираясь рукой о стену.

Тишина была необыкновенная. Мне не хотелось ее нарушать, но шаги мои были слышны в этом безмолвии. И дыхание было шумным. Меня в любую минуту могли, если не увидеть, то услышать.

И здесь находились призраки вещей, только это были уже другие вещи. Два стула были вплотную придвинуты к столу. А на столе дымился ужин. Против каждого стула на столе стояли тарелка и кубок. Но все это было соткано из тумана.

Столько прошло времени с тех пор, как мы простились с Орсией, а у меня и маковой росинки во рту не было. Но только сейчас, при виде этого стола, я понял, как мучительно хочется мне есть. Но где же взять еду? И какая пища нужна этому жабьему телу? Я вспомнил изможденных людей, которые были превращены в таких же чудищ, как и я, и оставались ими до тех пор, пока мой меч их не убил. Может быть, они так и голодали до самой своей смерти?

Столовая была аристократической. Стены украшали призрачные гобелены. Их тонкий рисунок я не смог различить. Вдоль стен стояли призрачные сундуки, украшенные богатой резьбой. Все было, как в герцогском замке. Только надо было карабкаться еще выше — новая лестница устремлялась вверх.

Не торопясь, я ступал по ступеням, пока не уперся в люк. Зажав меч в зубах, я изо всех сил нажал на его крышку лапами. Она откинулась со страшным грохотом. Я торопливо протиснулся в отворившийся квадрат, думая о том, что теперь-то меня уж точно обнаружат.

— А, вот и наш славный герой! Добро пожаловать!

Я тяжело поворачиваюсь.

Динзиль! Да, конечно, это был Динзиль.

Оказывается, здесь не все превращается в гигантских жаб. Динзиль так же красив лицом, такая же у него прямая осанка, как и при нашей встрече в Долине. Он излучал мощную энергию. Казалось, у него внутри полыхает огонь — но не сжигающий, а питающий его нечеловеческой силой.

Смотреть на него было больно, дьявольский свет, который он излучал, слепил глаза. По моим уродливым щекам катились слезы, но я не отвел от него взгляда. Я ненавидел Динзиля, и это могучее чувство отняло у меня страх. Я был способен на все и смотрел на него в упор.

Динзиль же откровенно смеялся надо мной, и этот презрительный смех полосовал мою душу, как хлыст.

— Здравствуй, Трегарт, один из трех неразлучных. Уж не потерял ли ты что-то? Потерял, потерял. Но и нашел кое-что. Вижу, что нашел. Уверен, твоя находка отпугнет от тебя даже тех, кто относится к тебе с любовью. А хочешь знать, что они увидят? Вот что, полюбуйся.

Он хлопнул в ладоши, и тут же возникло нечто блестящее.

В нем отражалось чудовище. И мне стало ясно, что это чудовище — я.

Динзиль ожидал, что я буду потрясен. А я был спокоен, я уже давно знал, во что превратился. Да и в тех, кто догонял меня с топорами, я разглядел свой теперешний облик. Так что сокрушаться перед Динзилем о том, что случилось, было незачем.

Мое спокойствие удивило Динзиля, если он еще не потерял способность удивляться.

— Рассказывают,— снова обратился он ко мне,— есть такие места, где человеческое тело перестает быть видимым. Смотришь на человека и видишь не его лицо, а те порочные страсти, которые бушуют в его душе. Пригляделся — и увидел зло, что совершает человек в сердце своем, если даже он боится совершить его в жизни. Посмотри, как выглядит твоя душа, Кемок Трегарт, лазутчик из-за гор. Теперь ты видишь себя настоящего.

Отвечать ему не было никакого смысла. Я подумал о Каттее. В мыслях своих я опять позвал ее.

На этот раз не появилось перед моими глазами зеленое слово, пролетела над нами раненая птица. Бились ее окровавленные крылья, она все пыталась преодолеть какую-то преграду. Но что-то не пускало ее.

Динзиль удивился, увидев мою птицу. Он сердито махнул рукой. Мысль моя, принявшая облик птицы, исчезла. Динзиль опять повернулся ко мне, улыбки на его лице уже не было.

— А ты напористее, чем я думал. Если честно, мне казалось, что ты должен сгинуть по дороге в Башню,— неожиданно он стал серьезен. Затем щелкнул пальцами и опять рассмеялся.— Очень хорошо. Героев я люблю. Да и твое упорство достойно вознаграждения. Кроме того, интересно будет увидеть, как вы встретитесь, насколько сильны ваши узы, выдержат ли они эту встречу.

Он что-то сказал, поднял руки вверх и резко опустил их. Все вокруг пошло ходуном. Комната завертелась, в глазах замелькало, я терял равновесие, но ухватиться было не за что.

Мы оказались в круглой комнате, в столовой. Крышка люка на полу была по-прежнему открыта. Ничего вроде не изменилось. 'Но все предметы обрели большую реальность, они стали материальны. Ожили вылинявшие гобелены, на них зажглись серебро, золото и драгоценные камни. На стульях, на старинных сундуках появилась резьба старинной работы. Динзиль был здесь, рядом, он издевательски наклонился ко мне.

— Вот это гость! Надо бы угостить его дорогим вином. Но вдруг ты умрешь от моего вина? Нет, нет, пока я этого не допущу. Что-то мы заболтались. А ты ведь пришел сюда не для пустых разговоров. Ты здесь кого-то все ищешь, все высматриваешь. Ну давай, давай.

Я увидел, куда он глядит, и тоже посмотрел туда. Над столиком, стоящим у стены, сверкали канделябры. В них горели свечи. Висело зеркало. Перед ним на небольшой высоте двигался гребешок. В гребне блестели бриллианты. Казалось, кто-то невидимый расчесывает длинные волосы — так быстро поднимался и медленно опускался гребешок с драгоценными камнями.

Я пошел к зеркалу.

— Каттея,— мысленно позвал я.

Понять было невозможно — это она причесывается у зеркала, став невидимой, или Динзнль продолжает насмехаться надо мной.

Потом в зеркале появилось отражение. Но это был я, мне уже было знакомо мое новое жабье обличье.

Гребешок выпустила невидимая рука, он упал на пол. Я услышал крик ужаса. Динзиль рванулся к зеркалу и обнял невидимку.

Конечно, это мог быть спектакль, разыгранный для меня.

Я снова позвал Каттею, вся моя воля была собрана в одно слово, в слово ее имени. И оно столкнулось с ответом.

— Это Зло! — нет, это не был ответ на мой зов. Это был взрыв отвращения. А дальше я услышал новые слова и понял — Каттея колдует. Это могла быть только она. На этот раз обмана не было.

— Милая, ты права, это Зло,— Динзиль говорил так, словно перед ним был маленький ребенок.— Вот это чудовище говорит, что оно Кемок. Он будто бы пришел забрать тебя. Ты не волнуйся и не растрачивай понапрасну свой Дар. Ты все равно бессильна что-нибудь сделать.

— Каттея! — снова позвал я и добавил еще кое-что. Это были два слова.

Если в ней хоть что-то осталось от прежней Каттеи, она поймет, что перед ней не Зло, а светлые силы.

— Это Зло,— подобно сильному порыву ветра, пронеслось надо мной. Но слова она не сказала.— Динзиль, прогони прочь это отвратительное существо.— Услышал я голос Каттеи.— Я не в силах смотреть на него.

— Так и сделаю, дорогая.— Он проделал те же движения руками, что и прежде, только в обратном порядке, что-то сказал. Все вокруг снова завертелось. Женщина, которой не было видно, вообще исчезла. А я с Динзилем снова опустились в комнату, где все было призрачным.

— Ну что, убедился, герой? Она сама сделала свой выбор. Хочу, чтобы ты еще кое-что увидел.

Опять появилось зеркало. Однако отражало оно не меня и не то, что было вокруг, а чудовище, похожее на то, что плакало кровавыми слезами. На горбатом, уродливом туловище нелепо была посажена голова Каттеи. По горбу, массивным плечам и обвисшим грудям ниспадали роскошные волосы. Отвратительные, скрюченные, с потрескавшейся кожей лапы заканчивались тонкими, изящными женскими пальцами.

— Вот такой теперь стала Каттея,— издевательски усмехнулся Динзиль.

Я был взбешен. Динзиль ожидал этого. Он взмахнул рукой, и я окаменел, тело мое прилипло к полу, словно туша моя вдруг пустила в этот каменный пол крепкие корни.

— Я здесь повелеваю. Я — Динзиль. Я обучу Каттею своей науке. Для того, чтобы вернуть себе прежнее обличье, она должна уподобиться мне. Это прекрасный стимул. Она хорошо усваивает мои уроки. Да и какая другая женщина не поступила бы так же? Ведь уродство ужасает их всех. Я с ней добр. Она даже не знает, как выглядит сейчас. Только однажды, мельком, она увидела свое подобие. А я сказал ей, что она может такой стать, если не научится защищаться при помощи моей магии. И она теперь очень послушна. Раньше я думал, что главная ваша сила — в ней. Теперь вижу, что и ты неплох. Что ж, учтем это. Твои способности могут мне еще пригодиться. Посиди пока там, куда мы тебя поместим, а будущее покажет, как поступить с тобой.

Он сделал движение рукой, и снова все закрутилось, как юла. Это вращение выбросило меня в каменную темницу. Там было бы совсем темно, если б не лучилось мое тело. Каждая стена была здесь, словно каменная скала. Я присел на пол в этой промозглой тесной темноте и горько задумался.

Он называет меня героем и хочет этим уколоть. Но он прав. Что я сделал для того, чтобы вызволить Каттею? Что сделал, чтобы защитить себя? Ровным счетом ничего. Он все время навязывал мне какие-то действия. Я шел туда, куда указывал он. Сопротивлялся, когда на меня наседали, но это не борьба. Даже встреча с Динзилем прошла так, как хотел он, а не я.

Но хватит печалиться. Нужно действовать. Совершенно ясно, что он владеет магией. Я и раньше знал это. Но все-таки я попал в эту проклятую Башню. И он не ожидал этого. Больше того — он не хотел этого. При мне мой меч, так что не все потеряно. А почему он не забрал его у меня? Он не боится его? Или не видит?

Это было открытие. Ну конечно, так же, как я не вижу Каттею, он не видит моего меча. В чем же тут дело? Но почему я не поднял свое оружие против него? И даже не подумал об этом, пока не попал в темницу?

Башня не только его дом, Башня его цитадель, хранилище его силы. В ней его защищают не только камень и металл. Здесь, по всей вероятности, много невидимой защиты. Наверное, она и сковала мою волю. Потому-то я ни разу не бросился в драку, хоть возможностей для этого было немало. Меч разрушил стену из драгоценных камней. Так может, он одолеет и эти каменные стены, в которые я сейчас заточен.

Впрочем, пусть они даже рухнут. Что я выиграю от этого? И за пределами тюрьмы я все равно в Башне. Каттея предпочла Динзиля, она ищет у него защиты от меня. Каттея стала другой под его влиянием не только внешне. Та Каттея, которую показал мне Динзиль, лучше бы она полностью стала чудовищем. Когда-то Каттея была колдуньей. Но только девственница может пользоваться магическими приемами. Я помнил, как с недоверием относились к моей матери Колдуньи Эсткарпа, когда она продолжала заниматься магией и сохранила Силу после того, как вышла замуж за моего отца. В том-то и дело, что Динзиль не мог бы подчинить полностью себе Каттею, не лишив ее колдовского Дара. И значит он лишил бы ее возможности пользоваться своей колдовской Силой. А нужна-то ему именно эта ее Сила!

Он называл ее — «дорогая». Ярость переполняла мое сердце. Я сжал рукоятку меча и прикоснулся к шарфу, в который Орсия вдохнула свою магическую силу. В нем жила колдовская тайна. И эта тайна тоже исходила от женщины. Орсия мне говорила: «Доверяйся сердцу, ищи сердцем». А до конца ли я доверялся ему?

Каким образом я попал сюда? Меня привел этот шарф. Причем он начинал действовать, когда я думал о той Каттее, которая еще не пользовалась своей Силой. Так чья же магия вела меня? Орсии? Каттеи до того, как она превратилась в чудовище? Моя собственная? Когда-то, давным-давно, до того, как Колдуньи увели Каттею, мы пользовались только той Силой, которая была для нас врожденной, естественной.

Я положил одну лапу на меч, другой держал шарф и призвал эту нашу Силу, о которой не знал ни Динзиль, ни кто-нибудь другой в Эскоре. Да, в Эскоре о ней не догадывались. Потому чго это была магия нашего прошлого, соединяющая нас. Я вернулся к своим первым воспоминаниям из этого нашего общего прошлого — моего, Кайлана и Каттеи. Был вечер. Мы сидели перед очагом на шкуре медведя. Пламя переходило в искры, и они улетали вверх.

Наша кормилица Анхорта пряла, сумрак шептался с веретеном, между пальцев женщины струилась теплая шерсть.

— Вон волшебный лес, в нем живут волшебные птицы,— слушал я мысли Каттеи.

Я не только слышал ее мысли, я видел их в огне. Языки пламени скакали, словно всадники.

— Вон скачет на боевой лошади во главе отряда наш отец,— видел и слышал я мысли Кайлана.

И, словно всадники, устремлялись куда-то языки пламени.

— А вон, видите, горы,— продолжал этот общий молчаливый разговор я.

И кто мог тогда подумать, что ждет нас за этими горами?

Нет, нет, не надо отвлекаться. Никаких мыслей о том, что произошло после. Только воспоминания давней поры — вечер, медвежья шкура, огонь.

Анхорта с нежностью в глазах посмотрела на нас. Она казалась тогда такой большой.

— Если хотите послушать про снежного духа и про то, как перехитрил его Самсау, я могу рассказать.

Мы слушали ее и продолжали нашу беседу. Мы догадались, что другие так разговаривать не умеют, и счастливы были хранить свою тайну.

Я тянул нить памяти — день за днем, год за годом. Вспоминал все до мельчайших подробностей. И все, что мы прожили, видел я так отчетливо, словно снова жил в том далеком времени. Помню, как однажды весной поскакали мы верхом на луг. Кайлан на скаку сломал цветущую ветку нежно пахнущей жимолости. А когда мы спешились, я сплел из луговых цветов венок. Мы украсили им Каттею. Венок был, как корона, а ветка в ее руках, как скипетр. Мы говорили ей, что она самая красивая на земле, и даже цветы зарделись от смущения — они не могли с ней сравниться.

— Я это помню...

Чужая мысль так робко, так незаметно вплелась в мои воспоминания, что я не сразу сообразил, в чем дело, и едва не упустил ее. Я сдержал волнение и продолжал думать о прошлом. И сейчас уже чувствовал, что вспоминаю не один. Выцветший от времени гобелен нашей памяти мы теперь ткали вдвоем с той, чей облик был так страшно искажен. И оживали на нем краски. Я еще боялся ухватиться за нить памяти и потихоньку да помаленьку подступиться поближе к ее сердцу. Я старался только привязать этой нитью наших воспоминаний ее к себе.

— Ты... Ты действительно Кемок? Это не обман?

Она первая решилась на то, чтобы разрушить между нами преграду этим робким и тревожным вопросом.

— Да,— ответил я осторожно.

— Если ты и вправду Кемок,— мысль ее дрожала от напряжения,— тогда уходи. Здесь нас окружает Зло. Ты и представить себе не можешь, что ждет тех, кого не может защитить Сила. Я видела страшных чудищ.

Еще бы. Ведь их ей показывал Динзиль.

— Динзиль! — оживилась она.— Доверься ему. Он наша защита.

Я понял — Динзиль внушил ей, что в этом царстве Зла он один рыцарь добра. Всякий раз, когда нужна была помощь, она бросалась к нему, и он делал вид, что борется со Злом и побеждает его.

— Я пришел сюда, чтобы освободить тебя, Каттея,— я решился идти к ее сердцу напрямик. И если в ней еще не все погибло, если она еще не зашла за ту черту, где повернуть назад уже нельзя, по дороге, которую мостит перед ней Динзиль, я достучусь до ее сердца. Ведь стала же она вспоминать вместе со мной, притом бросилась в эти воспоминания отчаянно смело.

— Меня? Освободить? От кого? Зачем? — это была другая Каттея. Мою сестру, независимую, гордую, подменили.

Я говорил просто и убедительно, я торопился, чтобы не оборвалась нить, так неожиданно связавшая нас.

— Ты исчезла из Долины. Неужели ты думаешь, что нам безразлично это?

— Но вы ведь обо мне все знали. Вы же знали, что я хочу совместить различные силы колдовства, чтобы направить их против Тьмы. Здесь я столько узнала, а сколько еще узнаю! Владычицы-колдуньи могли только мечтать о той Мудрости, которой я буду обладать вскоре. Только сейчас я поняла, как мало они знают и могут. Они только приоткрывают двери, чтобы одним глазом увидеть, что за ними делается, вместо того, чтобы шагнуть за порог. Меня теперь удивляет, как мы преувеличивали их мастерство. Как благоговели перед ними.

— Но ведь бывают разные знания. Одни помогают человеку, другие требуют, чтобы он перестал быть самим собою.

— Все, что ты говоришь — это для обычных людей. Но я принадлежу к Колдуньям Эсткарпа. То, что недоступно человеку, доступно нам. Мне уже многое известно. Когда же я узнаю все, я вернусь домой. И тогда вы сами будете благодарить меня.

Я подумал о третьем будущем, которое предсказала Лоскита. Снова я заглянул в свою судьбу, которая проступила на дне ямки с голубым песком. На Долину надвигались всадники Тьмы. Среди них была и Каттея. Молния была в ее руке, и она бросила ее в нас, своих братьев.

— Нет! Нет! Нет! — трижды крикнула Каттея.— Это ложь. Злые силы предсказали то, чему не сбыться. А ты — хорош, поверил, что я, ваша сестра, способна на это. Динзиль сказал...— Она не досказала. Подождав немного, я спросил:

— Так что же сказал Динзиль?

Она замолчала, и я почувствовал, что сестра опять стала так же холодна, как тогда, в Долине.

— Ты хочешь, чтобы я всегда была с тобою рядом. Ты ревнуешь меня к моим друзьям. Кайлан лучше тебя. Мы с ним по-прежнему едины, даже если идем разными дорогами. Ты же всегда решаешь все за всех. И за меня в первую очередь.

— Всему этому научил тебя Динзиль?

Я знал, что так оно и есть. Но что можно на это сказать? Это нельзя опровергнуть. А то, что я пришел за ней, только подтвердит в ее глазах правдивость его слов. Как мог я раскрыть ей Глаза?

— Ты его всегда не любил. У него много врагов. Вы там, в Долине, не верите ему. А он хочет объединить разрозненные Силы. И ему удастся это. Вы напрасно считаете, что мечом и жалким лепетом своих колдовских причитаний сумеете пересилить Великих, которых пробудил бунт в Эскоре. Для этого нужны силы настолько могущественные, что люди о них ничего не знают.

— Ты считаешь, что он может соединить эти силы и руководить ими?

— Да, если я буду ему помогать!

Каттея и раньше верила в свои ^илы, но сейчас это выглядело не как вера, а как самоуверенность.

— Отправляйся домой, Кемок. Я знаю, ты меня любишь. Но твоя любовь для меня сейчас хуже оков. Ты пришел, чтобы сделать мне добро. Я тоже люблю тебя. Я попрошу Динзиля, чтобы он перенес тебя туда, куда ты захочешь. Расскажи всем в Долине, что, когда мы придем, с нами будут такие силы, что при одном их виде Тьма отступит навсегда.

От этой Каттеи я закрыл свой ум. От этой Каттеи я отвернулся. Я не хотел видеть чудовище, которое с удовольствием показал мне Динзиль. Собрав всю свою волю, я опять стал вспоминать прежнюю Каттею. Я ее очень любил. Да и как могло быть иначе, ведь она была частью меня самого, так же, как я — частью ее.

— Кемок,— услышал я крик. И больше не было никакого высокомерия.— Кемок,— кричала мне сестра, и это был крик страдания.— Что ты делаешь, брат? Ты хочешь снова одеть на меня оковы своей любви? Не надо! Это мучительно. Их потом не разорвешь. Я не должна отвлекаться. Я должна выполнить свое предназначение.

Но я не слушал ее. Воспоминания поглотили меня. Вот она, Каттея. Молодая, добрая, веселая. Вот она кружится на весеннем лугу. Чтобы послушать, как она поет, прилетают птицы. Вот зимний день. Каттея смеется. Она отламывает свисающую с ветки сверкающую сосульку, подносит ее к губам. А вокруг сад, заснеженный солнечный сад. Каттея тихим свистом зовет снегиря. Каттея прыгает в прохладную летнюю речку и плывет с нами — кто быстрей.

Детеныш выдры запутался в сетях. И Каттея уже освобождает его. Но до этого всего — вечер, огонь, шкура мед веря, неторопливый рассказ Анхорты.

— Умоляю тебя, перестань.— Голос становится тихим.

Одна моя лапа на шарфе, другая на мече. Это два моих талисмана, которые только одни и могли мне помочь в этом мрачном царстве Динзиля. А мысли обгоняют друг друга.

Вот бежит Каттея по пшеничному полю. Мы работаем с поселянами. А на горизонте всадники. Они приближаются. По старинному обычаю Каттею посылают им навстречу с праздничной чашей. Она идет собирать дань. Все смеются. У сборщицы удачный день. Звенят монеты. Всадники накидали полную чашу серебра. Большой отряд, и каждый всадник дал по монете.

Я вспоминал эту Каттею. Я не хотел думать о сестре-колдунье, с которой понемногу начиналась сегодняшняя Каттея. И эту сегодняшнюю я боялся, я не знал, как она.

— Кемок! Я не слышу тебя... Где ты?

Мне показалось, что это голос Каттеи из моих воспоминаний — неуверенный, растерянный, робкий.

Я словно проснулся после страшного сна и, открыв глаза, огляделся. Куда я попал? Динзиль назвал этот каменный мешок хорошим местом. Ничего вроде не произошло. А мне как-то стало легче. Так бывает, когда после неудач наступает просветление, и душа, стряхивая тяжесть, будто говорит: «Не унывай, терять-то все равно нечего!» И только поэтому побеждает.

— Отзовись, Кемок!

— Я тут,— ответил я.— Скоро мы увидимся.

Я сказал это, но не был уверен, что смогу до нее добраться. Однако надо было хоть что-то делать, и я поднялся, и я вытянул вперед меч.

— Каттея,— снова призвал я на помощь легкое летающее имя. И оно исчезло в каменной стене. Я стал ощупывать ее. Она была монолитной. Какая-то странная уверенность поднималась в моей душе. И тогда я уперся острием в стену и назвал имя «Ситри» и повторил слова из Лормта.

Рукоятка меча стала теплой, потом горячей, она жгла мне лапу, но я не отпустил ее. А острие заскользило по стене и увело меня в сторону. Я шел за мечом, и вскоре он нашел шов, соединяющий камни в том месте, где одна стена примыкала к другой. Я повторил заклинание, и камни расступились перед мечом. И он провел меня сквозь каменные глыбы, как раньше сквозь болотную жижу. Я выбрался из своего заточения и опять попал в цервую круглую комнату. Лестница стояла на месте.

В который раз я полез наверх, и все начало повторяться. Только вещи в комнате миражей стали настоящими. Шкаф, как шкаф. Я протянул меч, чтобы потрогать деревянную дверцу, и чуть не выронил его. Из лапы моей высовывалась человеческая рука. Но лапа была настоящая, а пальцы призрачные.

Страшная догадка обожгла мою душу. Я уже видел звериную лапищу с тонкими пальцами женщины. Голова и руки чудовища, которое Динзиль называл Каттей, были человеческие. Иначе она не могла колдовать. Он говорил, что, подчинив ее полностью, он вернет сестре ее облик. И вот такое же происходит со мной.

Почему это случилось? Произнося здесь заклинание, не связал ли я себя с Тьмой? Но ведь я не мог поступить иначе. Я стал подниматься по следующей лестнице в столовую. Здесь тоже очертания предметов стали более четкими, а краски — яркими. Может быть, теперь, когда все обрело форму,. Каттея тоже явится такой, какая есть на самом деле. Я хотел этого и боялся этого. А вдруг она так и останется невидимом, а я буду всегда чудовищем, вызывающим ужас и отвращение.

Еще одна лестница. Знакомый Люк и проем, ведущий вверх. Если и сейчас там Динзиль, значит, он сильнее нас и бояться ему нечего. Я держал перед собой меч. Ни разу в этом мире на нем не загорались руны. И сейчас я полагался на его чутье к опасности, как военачальник полагается на свою разведку.

Вот и закончилась лестница. Никто не пытается мне помешать. Залезаю в люк. Все тот же столик под зеркалом. Но на этот раз комната пуста. Не летает по воздуху гребешок. Не горят свечи.

— Каттея,— позвал я сестру.

Звук, обретя форму, полетел туда, где был гобелен. И тогда из темноты ко мне двинулось существо, которое показывал мне Динзиль. Лица у этого существа не было, голова была прозрачной, но сквозь нее проступал овал, похожий на голову плакавшего чудовища. Оно двигалось с таким же трудом, как и я, и смотрело на меня с ужасом, словно увидело нечто кошмарное.

— Нет, не может быть, никогда! — узнал я знакомый женский голос.

Она была рядом. Я дошел до нее. Пусть сейчас все рухнет, все равно я выполнил, что задумал.

— Не бойся меня. Это я — Кемок!

— Динзиль сказал... Это не ты. Это не можешь быть ты. Уродство не может быть добрым. Я знаю тебя, я помню твою душу, она не может быть такой ужасной.

Динзиль уже говорил мне здесь о душе. Он сказал, что здесь видна душа человеческая, то же самое он сказал и ей. Она верит ему. Мой облик она принимает за отражение моей души. Надо ее сейчас же разубедить в этом, иначе мы с ней пропали.

— Где твои мысли? Думай сама. Мысли Динзиля — не твои.

Не категоричен ли я? Вдруг ей опять покажется, что мною движет ревность. Она ведь под воздействием его темного колдовства.

Я протянул лапу. Из нее, как из рукава, вырвалась наружу рука. Каттея удивленно посмотрела на нее. Я хотел погладить ее волосы. Она отскочила. Но я все же успел схватить ес за руку и потянул к зеркалу. Я сомневался в том, что она увидит свое? отражение. А так хотелось, чтобы она посмотрела на себя.

— Нет, нет! — она вырвалась, отшатнулась от зеркала, она не хотела смотреть в него.— Отпусти меня! Я погибла! Что ты делаешь?

Голова ее менялась каждую секунду. То это был гладкий овал без лица, то ее собственная голова.— Эта из-за тебя, ты все испортил! Динзиль предупреждал! — ломала Каттея руки.— Динзиль! На помощь!

Ужасно было смотреть на мою сестру и видеть ее сломленной. Прежняя Каттея не унижалась, даже когда страдала. Она боролась до конца.

— Каттея! — кричал я что есть сил. Но она пятилась, заслонившись от меня руками.— Во что ты превратилась? Стань собою.

Я не знал, что делать. Опять сказать заклинание? Но я уже понял, что таким образом все больше связываешь себя с Тьмой. Однако выхода не было. Я мог навсегда потерять сестру. Нельзя было ее терять. И я поднял меч, и я назвал слово. И опять пламя опалило меня, но я не выпустил из рук волшебный клинок.

— Каттея,— начал быстро говорить я,— ты же никогда не хотела владеть магией Зла. Да, ты была колдуньей. Но колдунье должно быть известно, сколько капканов расставляет злое колдовство. Ты попала в один из них. Проверь его. Не покоряйся ему. Ты ведь восстала уже однажды в Эсткарпе. Ты ушла из Обители Мудрейших, но ушла, чтобы найти свою магию, а не перейти на сторону Зла. Разве когда-нибудь ты хотела стать оружием Тьмы. Ты и теперь не хочешь. Так усомнись же в своих новых учителях, как усомнилась однажды в старых.

Не знаю, слышала ли она, что я говорил. Она ушла в себя, заслонилась руками. Но не касалась ладонями лица, опасаясь, что прикоснется к личине чудовища.

— Не верю, что тобою движет Тьма. Посмотри в свою душу. Ее нельзя увидеть. Тебя обманули. Это черная Магия, и тебя хотят наполнить ею. Твоей доверчивостью пользуются. Ты заколдована чужой Силой, так же, как я. Только я знаю это, а ты боишься узнать.

— Но Динзиль...— уже в чем-то сомневаясь, подумала она, и я услышал ее мысль.

— Здесь его власть, его мир. Он мне говорил, что ты сольешься с этим миром и тогда только обретешь прежние черты. Ты хочешь избавиться от уродства ценой предательства?

Тело безобразного чудовища тряслось. Лицо ее таяло, как воск, и я увидел безобразную голову с пустыми глазницами.— Так значит это она плакала в той комнате кровавыми слезами.

— Я ужасна, отвратительна. Я чудовище. Я погибла.

— Это не твой образ. Это как одежда. На нас здесь ее надели. Мне сказали, что иногда прекрасное становится ужасным. Но уродство превращается в красоту. Теперь я понимаю, это было пророчество.

Страсть, которую я вкладывал в свои мысли, заставила ее слушать меня.

— Что тебе надо? Для чего ты сюда пришел? Зачем мучаешь воспоминаниями? — медленно потянулись ко мне ее мысли.

— Ты должна уйти отсюда со мной.

— Куда?

Я подумал, что и правда уходить некуда. Ну хорошо, пройдем мы комнату, где возникают разноцветные вспышки. Ну разрушим вторично стену из драгоценных камней. Обойдем плачущую кровью глыбу. А дальше что? Сумею ли я отыскать выход из этого ада? Я сомневался. И почувствовав мои сомнения, Каттея оживилась.

— Куда ты меня зовешь, брат? Допустим, я и правда пойду за тобой. Чем мы с тобой займемся? Будем ходить по кругу и натыкаться на такие преграды и опасности, о которых ты даже и не догадываешься. А Динзиль? Ты думаешь, он нас отпустит?

— А где он?

— Ах, где он? — взвизгнула она, передразнивая меня.— Ты боишься, что он придет сюда?

Потом голос ее стал мягче, и между нами опять заструился поток тепла.

— Кемок!

— Слушаю тебя,— отозвался я.

— Скажи правду. Что с нами, со мной произошло? — Я увидел, что она, несмотря ни на что, осталась прежним ребенком. Она растерялась, ее запугали.

— Мы здесь чужие. Это не наш мир. Он хочет переделать нас на свой лад. Мы должны бежать. Ведь если я вошел сюда, значит мы можем отсюда выйти. Ты не знаешь, где выход?

Гладкая голова без лица повернулась ко мне, будто Каттея впервые посмотрела вокруг.

— Я очутилась здесь...

— Да, как ты попала сюда?

Я старался говорить как можно мягче. А вдруг она знает, где дверь Динзиля между мирами — настоящий выход отсюда, а не тот, каким я сюда проник. Тогда, может, нам удалось бы спастись.

— Мне кажется,— человеческие пальцы сжали бесформенную голову. Каттея указала на стену, закрытую гобеленом.— Мне кажется, здесь.

Она неуклюже подошла к стене и приподняла край гобелена. На каменной стене светился багровый знак. Я видел его впервые. Но однажды мне довелось увидеть похожий, и я понял, что это знак чужой силы, который никогда не осмелился бы вызвать.

Мысли Каттеи сузились до предела. Я понял, что она думает только об одном слове. Я догадался, что это за слово, но не успел предостеречь ее. Знак в камне стал извиваться, словно змея, я отвернулся с чувством омерзения. Неприятно было, что Каттея знает это слово. И вдруг каменные плиты раздвинулись, а огненные змеи все извивались. И выплескивался на пол жидкий огонь, и расползалась на полу лужа, похожая на расплавленный металл.

Я схватил Каттею и оттолкнул ее от этой лужи. Впереди была пустота, пропасть. Я уже видел такое в первой Башне.

— Дорога перед тобой,— снова холодно сказала Каттея.— Уходи, Кемок. Если тебе дорого все, что было между нами, оставь меня здесь. Уходи!

Я обнял Каттею своей безобразной лапой, с которой свисал шарф. В другой лапе был меч. И, держа ее так, чтобы она не могла вырваться, я ринулся в бездну. Я не знал, действительно ли это выход. Но это был единственный путь куда-то, и я устремился вперед.

Мы летели в никуда. Я думал о Каттее. Даже в этой неизвестности приятно было сознавать, что она со мной.

Потом был сильный удар. Когда я пришел в себя, тело мое болело. Каменный пол, на котором я лежал, был холоден. Я приподнялся и посмотрел вокруг. Куда мы попали? Призрачных предметов не было. Сполохи не возникали. Неужели это опять темница? И где меч?

Лапа моя светилась. Все-таки лапа. Значит, я по-прежнему у Динзиля. Печаль и тоска захлестнули мое сердце. Я привстал. И, о чудо,— за лапой начиналась моя прежняя рука. На месте был шрам, который остался у меня после старой боевой раны. Я встал на колени, посмотрел на свои живот и грудь, которые были прикрыты лохмотьями. Я все еще боялся дотронуться лапами до лица, опасаясь, что на человеческое мое лицо перейдет эта жабья скверна, хотя я все еще не мог поверить, что ко мне вернулся человеческий облик.

Неподалеку от меня что-то шевелилось. Я пополз туда, волоча за собой меч. Это была женщина, вернее, тело у того существа, которое я увидел, было женское. Она была одета в одежду, какую носили всадницы Долины. Но нежные ее руки заканчивались безобразными лапами, а вместо головы я увидел голый шар — ни лица, ни волос. Вместо глаз темнели впадины. Когда я подошел, пустые глазницы повернулись ко мне.

— Каттея! — крикнул я, но она отшатнулась от меня. Своими ужасными лапами она закрыла еще более ужасную голову.

Что-то мне подсказало, и я снял с шеи шарф, который больше не был полоской света, и отдал его Каттее. Она схватила его и тут же обмотала им лицо, оставив только щелочки для глазниц.

Я посмотрел вокруг. Где же мы? Это была либо Башня, либо ее двойник, мы сидели у все тон же лестницы, двери в иные миры были заперты. Нельзя было терять ни минуты.

— Пойдем отсюда,— сказал я.

— Как я могу идти к людям? — мысленно спросила Каттея.

Мне тоже было страшно: а что если мы так и не сумеем обрести свой прежний облик? Я помог ей встать, и мы спустились по лестнице. Я узнал подземный переход, приведший меня в Башню, мне было ясно, кзгда идти дальше. Каттея покорно шла за мной, словно во сне — казалось, ей все равно, что произойдет дальше.

Когда мы вышли из туннеля, был серенький дождливый день. Перед нами начиналась дорога, по которой я пришел. Все так нее ее прорезала глубокая колея.

Я старался связаться мыслями с Каттсей. Но она была за крыта для меня. Между нами выросла глухая стена. Я посмотрел на меч. Руны погасли. Мы миновали впадину. Я посмотрел вокруг, чтобы вспомнить, куда нам идти дальше. Вон там на меня напал один из стражей Башни. Значит идти нужно туда. Только теперь я подумал о том, что в ином мире мне не хотелось есть. Зато здесь голод я ощутил сразу. Хорошо, что запасы, отданные мне Орсией, лежали в поясной сумке. Я протянул Каттее один из корешков.

— Перекуси, они довольно вкусные...

Но она неожиданно ударила по моей лапе, и я выронил корень. Он закатился в расщелину меж камней. Я чувствовал, что нас разделяет барьер отчуждения, и преодолеть его не мог. Работа Динзиля не прошла даром, Каттея все еще была в его власти. Как я его ненавидел! Если б удалось его встретить, я бросился бы на него, как дикий зверь. Я отомстил бы ему за все, пусть за это пришлось бы поплатиться собственной жизнью.

Каттея чуть не падала. Я попробовал взять ее под руку, но она толкнула меня так, что я не удержался на ногах и упал. А она, не сказав ни слова, повернула назад и пошла к Башне.

Я догнал ее. Она попыталась сопротивляться, но у нее не хватило сил. И я повел сестру дальше, крепко держа ее за руку.

Мы спускались вниз по склону. Вокруг не было ни души. Люди, звери, птицы — все исчезло. И руны на мече не загорались — неужели впереди не было никакой опасности? Кусты по обочинам дороги я, казалось, узнал, хотя сейчас они не прятались в густом тумане. И вот, впереди, наконец, показалась речушка, где у огромного валуна я расстался с Орсией. Я торопился и был уверен, что сейчас увижу ее. Велико было мое разочарование, когда я убедился, что там никого нет. Мысленно я уловил смех Каттеи и ужаснулся: так глумливо смеялся только Динзиль.

— Напрасно ты надеялся на водяную девчонку, глупый мой братец,— уловил я ее мысль.— Но тем не менее, ей повезло.

— О чем ты?

Она опять засмеялась.

— О, мой милый брат, если бы я о чем-то попросила тебя и ты исполнил бы мою просьбу, вот тогда ей бы пришлось плохо.

— Я не понимаю тебя. Скажи, о чем ты? — спросил я и опять наткнулся на барьер. А она опять смеялась, и снова это был не ее смех. Тогда-то я понял, что сестру, которая идет со мною рядом, я потерял.

Мы шли по реке. Я запомнил эту дорогу и сам знал, куда нам идти. Но мысли мои об Орсии были беспокойны! Хорошо, если она спряталась от нечисти, бродящей в этих местах. Хорошо, если находится в каком-нибудь безопасном месте, а не стала жертвой Зла.

Надвигалась ночь. Мы пришли к опустевшему дому аспта. Я убедил Каттею, что здесь нужно заночевать. Она сразу же отползла подальше от меня и свернулась клубочком. Но прежде чем уснуть, я решил поговорить с ней.

— Те, кто живет в Долине,— сказал я,— постараются нам помочь. Они много знают и многое умеют.

— Ты думаешь, мне известно меньше их? Я знаю, что делать, но мне нужна твоя водяная девчонка. А не она, так другая — какая разница! Но лучше пусть это будет она. Позови ее. Может, она где-то поблизости. Мы с нею славно поколдуем —

 будешь поражен. А вообще-то ты колдун никудышный. Ты думаешь, что постиг тайную мудрость, бедняга! Все твои знания — это жалкие обрывки того, что знают те, кто действительно велик.

Меня это вывело из себя окончательно.

— Опять ты о своем Динзиле.

Какое-то время она молчала, потом я снова уловил глумливый смех Динзиля, которым она теперь смеялась.

— Да, Динзиль хочет прибрать к рукам весь мир. Но вот выйдет ли у него что-нибудь — другой вопрос. Я было возненавидела тебя за то, что ты силой увел меня из того мира. Но думаю, все к лучшему. Уж слишком я там зависела от Динзиля — ты это верно подметил. Твои услуги, милейший мой брат, не должны остаться без вознаграждения,— чудовищная голова, обмотанная зеленым шелком, величественно кивнула.

У меня дыхание перехватило, когда я услышал это: так что же теперь представляет собой моя Каттея, кто страшный

Вселился в девичью душу? Как его прогнать? Я вспомнил о судьбах, предсказанных Лоскитой. В одной из них сестра моя, действительно, соединилась с противником. Лучше бы она умерла, подумал я.

Однако надежду я не терял. Только бы довести ее до Долины. Я был уверен, что там нам сумеют возвратить наш прежний облик и изгнать чудовище, которое нашло приют в ее душе.

— Не волнуйся, Кемок,— сказала, зевая, сестра.— Я больше не буду убегать от тебя. Теперь наши пути совпали — мне надо идти за тобой, куда бы ты ни пошел.

Она говорила правду, я чувствовал это. Но легче мне не становилось. Спала она или нет, я не знал. Лежала она тихонько, положив голову в шарфе на руку. Я слушал, как она дышит, пока меня не сморил сон.

Мы покинули свой ночлег рано утром. Я опять протянул Каттее немного корней. Она не взяла их, сказала, что не ест такое, и снова установила между нами глухую стену. Я не знал, о чем она думает, но видел, что за мной Каттея идет по доброй воле.

Над речной протокой повис туман. Я был доволен этим. Вода указывала нам путь, а белая мгла скрывала нас от чужих глаз. Я и слушал, и смотрел,— нет ли где Кофи? А вдруг Орсия послала его, чтобы он привел нас к ней. Или может, она ушла отсюда, не веря в то, что я могу вернуться, считая, что мой поход в Черную Башню — пустая затея.

Осень уже прикоснулась к листьям. На траве выступил иней. Это зима послала вперед себя первую, еще робкую стужу. О, как хорошо было бы сейчас закутаться в мой теплый плащ. Но где он? Ведь я сделал из него пугало, чтобы отвлечь внимание стражников от Орсии. Я не забывал глядеть на клинок — не почувствовал ли новую опасность мой меч. Туман поглощал все звуки, и если кто-то преследует нас, его не увидишь и не услышишь. Вот потому-то только и оставалась надежда на волшебный клинок — он чует Зло за милю.

Вода могла привести нас к подножию гор, но тогда снова пришлось бы спускаться в тоннель. Мне этого не хотелось. Сухопутный путь тоже был опасен. Но из двух зол я выбрал, на мой взгляд, меньшее — сушу. И опять я услышал презрительный смех. Каттея! Чему же она смеется?

— Все опасаешься, что мы не доберемся до Долины, милый братец? Что ж это ты разучился заглядывать в будущее? Ну ладно, сейчас я тебе покажу такое, что и не снилось твоей водяной девчонке. Я уж не говорю о наших вещуньях из Эст-карпа. Можешь успокоиться: раз мы оба хотим вернуться в Долину, раз уж наши желания совпали, значит рано или поздно мы придем туда.

Меня уже не огорчал, а раздражал ее высокомерный, поучающий тон. Откуда такая самонадеянность? Ей, конечно, можно верить. Но вот странно — к помощи сестры мне прибегать не хотелось бы. Другое дело, если бы на выручку пришла Орсия.

— Там кто-то есть,— Каттея вглядывалась в туман, но кроме волнения на воде ничего не видела.

— Кофи! — обрадовался я и мысленно позвал: — Орсия!

Ответа не было.

По всплескам впереди я догадался — мерфей топает по воде.

— Кто это? — опять воскликнула Каттея.— Я не могу прочесть ни одной мысли. Но там явно кто-то есть, и он живой.

— Это наш старый проводник, мерфей.

— Приятель твоей водяной девчонки?

Каттея не решалась дальше идти, видно, не хотела встречаться с Кофи.

Меня раздражало то, как она называет Орсию, и я сказал:

— У нее есть имя — Орсия. Она тоже обладает Силой. Это она привела меня к тебе.

— Орсия. Ну прости меня, брат. Да, да, Орсия. Говоришь, привела тебя? Я запомню это. Ее магия в шарфе... А Кофи? Чем он может нам помочь? Ни увидеть его нельзя, ни мысленный контакт установить. Может, он хочет что-то сказать?

— Наверное.

Мы стояли на мелководье. Я стал на колено и протянул вперед лапу. Как тогда, когда мы были с Орсией. Плеск был совсем рядом. Но руки моей никто не коснулся. Может быть, Кофи испугался лапы? Я не обиделся на него, просто я хотел ему показать, что я друг и я его приветствую — вот и все. Плеск сказал нам, что Кофи плывет вниз по течению. Что это значит? Что он больше не хочет нас знать или что приглашает плыть за собой? Я решил, что нам нужно расценить это, как приглашение следовать за собой. Видимо, я правильно его понял. Он рассчитал нашу скорость и плыл на некотором расстоянии от нас, но так, чтобы мы слышали плеск и видели клином расходящуюся за ним воду. Несколько раз он даже подождал нас.

В одном месте меч показал опасность. Я остановился и придержал Каттею, вглядываясь в густой туман. До нас долетели крики и карканье. Затем снова наступила тишина, и знаки на мече исчезли.

— А вот и он,— услышал я мысли Каттеи и понял, что она говорит о Динзиле.

— Значит он гонится за нами?

Каттея рассмеялась.

— А ты думаешь, он не сделает ничего, чтобы вернуть меня? Столько сил им было потрачено, чтобы добиться от меня помощи. Я ему нужна больше, чем он мне. Ну, что ж — легче будет договориться.

— О чем ты собираешься с ним договариваться?

— А ты хочешь оставаться чудовищем? Я — нет, в каком бы мире мне не пришлось жить.

От самодовольства моей сестры не осталось и следа. Отчаяние и гнев почувствовал я в ее голосе.

— Но что здесь поделаешь? — Я спросил это, чтоб узнать, что может предпринять Динзиль, каким образом рассчитывает освободиться от злых чар Каттея и чего следует ожидать от нее самой. Я вынужден был сознаться себе в том, что этой Каттее я не доверяю.

— Я-то знаю, как должна поступать. Как знаю и то, что от Динзиля можно всего ожидать. Но раз уж я вступила на этот путь, надо дойти по нему до конца. Тем более, что назад мне путь заказан. И еще...— Она не договорила. И снова установила между нами ставший привычным барьер — спряталась за ним.

Холод стал донимать меня по-настоящему, у меня зуб на зуб не попадал. Каттея глянула на меня сквозь щелочку, которую она оставила в шарфе, и попросила:

— Сорви-ка мне немного тростника.

Лапы не слушались меня, но я все-таки нарвал его целую охапку. Она подняла стебли, потянулась к ним и согрела их своим дыханием. Хотя между нами был барьер, я почувствовал, как от ее колдовства волнами расплывается беспокойство. Стебли вздрогнули. Они на глазах стали расти, сплетаться, сливаться друг с другом. И вот уже вместо тростника у нее в руках толстая куртка. Когда наступали первые холода, мы надевали такие дома, в Эсткарпе. Ока не только защитила меня от сырости и стужи, но и согрела так, как согревает весеннее солнышко.

— Вот так. Даже в обычных, повседневных делах без колдовства не обойтись,— уловил я ее мысли.— А что уж говорить о главном.

Я потрогал свою обновку — куртка, как куртка. На вид ничего необычного в ней не было. Только бы Каттеино колдовство на этот раз продлилось подольше.

Она услышала меня.

— Не волнуйся. Сколько надо, столько она и будет тебе служить.

Мы вышли к реке. Дымки уже не было. Я хотел проверить, все ли в порядке, глянув на меч, но Каттея уверенно шла по воде, ничего не опасаясь. По-прежнему впереди нас плыл невидимка Кофи, оставляя на воде след.

Издали снова до нас долетели непонятные звуки. Я остановился. Это было не карканье, а нечто напоминающее лай. Когда ализонцы, соседи Эсткарпа, травили людей псами, слышался такой же лай.

— Это сарны,— нахмурилась Каттея.

Я не мог видеть, какие чувства выражает ее лицо. Но мне показалось, что она взволнована, но не испугана. Взволнована, как человек, который видит что-то страшное издали. Но за себя она не боялась — верила, что Динзиль ее не тронет, так как слишком дорожит ею.

— Динзиль все понимает,— это она отвечала мне на мой мысленный вопрос.— Он не будет воевать с небом, пока не завоюет землю. Чтобы добиться своего, он использовал разные средства, но с Силой из Эсткарпа ему еще не приходилось иметь дело, и он еще не знает, что тут ему следует ждать сюрпризов.

Лай был совсем близко. Мерфей стал на всякий случай держаться противоположного берега реки. Я видел, как волнуется трава, это он вылез из воды. А нам спрятаться было негде. Единственное, что нам оставалось,— это нырнуть и переждать опасность под водой. Но Каттея не хотела этого делать.

— Это пусть делает твоя Орсия. Это она любит прятаться в ямах и ползать по илистому дну. Кроме того, у меня нет жабр, как у нее. Да и ты, вроде, не двоякодышащий. Что это ты не расстаешься со своим мечом?

Она потрогала мой меч своей лапой, но сразу же отдернула ее, вскрикнув, как от боли, и прижала ее к груди.

— Что это?

— И мое оружие, и мой талисман.

Я не хотел ничего рассказывать ей о мече. Как раз сейчас на нем появились руны. Они становились все ярче и ярче. Как жаль, что я не могу прочитать эти знаки и узнать, как велика его сила, чтобы пользоваться ею не вслепую, не действовать наугад.

У прибрежных скал послышалась какая-то суета. И я потащил Каттею на глубину, но она вырывалась. Сестра стояла в полный ’рост и спокойно ждала тех, кто гнался за нами. Я вынужден был стать рядом. Меч, зажатый в моей лапе, налился густой кровью. Казалось, еще немного, и она брызнет в воду.

Они уже были совсем близко. Впереди трое серых, за ними на лошадях похожие на меченосцев, забравших Орсию, дальше парочка, точь-в-точь как те, в балахонах, метателей молний, что помогли воинам-меченосцам расправиться с кроганами.

Смех Каттеи был совсем не к месту.

— Ай да Динзиль! Решил, что я совсем ничего не умею. Направил против меня эту смехотворную рать. Даже обидно.

Она медленно сняла шарф, который скрывал ее ужасную голову. Я почувствовал, что рукоять меча жжет мою руку.

Уже можно было разглядеть пену на клыках серых, кровью налились их глаза. Всадники позади серых ехали не спеша. В их движениях чувствовалась уверенность. Вороные без уздечек были больше и сильней эсткарпских коней. Чем-то они напоминали мне демонического жеребца Кеплиана, который чуть не погубил Кайлана.

Они подошли вплотную к воде и смотрели на нас, не торопясь выполнять свою работу. Серые сидели впереди всех. Остальные остановились по порядку, как ехали. Меченосцы, как и Динзиль, были похожи на людей древней расы. Те же, что держали огненный посох, отличались от всех. На лица их были надвинуты капюшоны. Я присмотрелся и увидел лапы — совсем как мои. «Ну да,— подумал я,— а под капюшонами жабьи морды...» Видимо, Динзиль вызвал их из того мира, воротами в который была Черная Башня и из которого едва удалось вырваться нам.

Я впервые видел так близко страшное лицо Каттеи. Когда она сорвала с лица шарф, я в ужасе отшатнулся. Но тут же овладел собой. Гладкая круглая голова бурого цвета — ни рта, ни носа, вмятины пустых глазниц... Я вспомнил прекрасное лицо прежней Каттеи. Быть красавицей и стать чудовищем — от этого и вправду можно потерять рассудок. Я понял, что она пойдет на все, чтобы стать прежней Каттеей.

Серые в воду не входили. Орсия говорила однажды, что есть злые Силы, которые боятся текущей воды. Но тогда, когда шла схватка меченосцев с кроганами, я видел, как существа в капюшонах метали своим оружием в виде посохов огонь на большие расстояния. Я ждал, что сейчас они начнут действовать.

Но Каттея медленно подняла руки и повела их плавным движением, словно подавая знак тем, что стояли на том берегу. Какие-то колдовские слова и заклятья, которые она произносила мысленно, вонзились в мой мозг, причиняя мне страшную боль, мне хотелось бежать отсюда сломя голову. Я сжал рукоять меча, и от него стало подниматься и вливаться в меня живительное тепло, которое, дойдя до мозга, установило там защитный барьер. Силы, которые колдовством призвала Каттея, стали теперь для меня не страшны.

Серые взвыли, потом заметались по берегу. Они будто взбесились. С жутким диким воем кинулись они к скалам и исчезли совсем.

Кеплианы, встав на дыбы, пронзительно заржали и бросились вскачь вслед за серыми. Своих седоков они сбросили на землю, и. те лежали ничком, не проявляя никаких признаков жизни. Но те, в капюшонах, были невозмутимы. Они, правда, спрыгнули со своих лошадей, когда те стали метаться по берегу, и теперь стояли, будто ничто не произошло. Они стояли и смотрели, что же делает Каттея. Но оружием так и не воспользовались.

Руки сестры опустились. Она послала им мысленный приказ. Я его услышал.

— Идите к своему господину,— говорила Каттея.— Скажите ему, что там, где летает орел, ястреб не охотится. Скажите еще — если ему надо со мной поговорить, пусть приходит сам и сам говорит со мной, глядя мне в глаза, как это было раньше.— Она рассмеялась.— Расскажите ему обо всем, что здесь случилось. Да поподробнее. Мы можем поладить. Пока еще не поздно.

Они повернулись, как по команде, к нам спинами и пошли обратно. Удара сзади они, как видно, не опасались. А Каттея опять повязала шарф, скрывая от чужих глаз свое чудовищное уродство.

— Ты бросила ему перчатку,— сказал я.

— Я знаю,— отвечала Каттея.— Больше он не пошлет за нами своих жалких прислужников. Ах, как они бежали! Теперь надо гадать его самого. Он попробует показать нам всю свою Силу, которой, ему кажется, он обладает.

— Но я боюсь...

Я не договорил, она меня перебила.

— Не надо бояться, брат. Динзиль хотел моими руками жар загребать. Может, отчасти ему это и удалось,— Каттея связала свисающие концы шарфа, чтоб они не мешали ей.— Он не таился и позволил мне узнать все, что знает сам, открыл все свои секреты и тайное Знание. Но я не напрасно училась колдовскому мастерству у Владычиц Эсткарпа. Есть другой, неизвестный ему сосуд, в который я влила все эти новые знания. Я стала очень сильной, и поэтому он сделает все, чтоб не потерять меня. Ему еще больше захочется иметь с нами дело,— Каттея огляделась вокруг, неловко поворачивая обмотанную зеленым шелком голову.— Надоело идти по воде. Опасаться нам больше некого. Пошли туда,— махнула она рукой налево.— Долина там.

— А как ты узнала?

Опять меня раздражало ее высокомерие. И откуда в ней появилась эта самоуверенность. Мысли ее щелкали, как хлыст наездницы. Другая Каттея, совсем другая шла со мною к Долине.

— В Долине обитает Сила, поэтому от нее исходят токи или по-другому, сигнал, который воспринимают те, кто способен его воспринять. Подними свой меч, он и тебе поможет его почувствовать.

И я поднял меч. А что, может, и он покажет, откуда веет ветерок Силы. Я держал его ровно, но он упрямо тянулся в ту сторону, на которую указала Каттея.

Мы повернули прочь от реки. Я не хотел уходить от нее, хотя рано или поздно мы должны были это сделать, если решили обойти туннель.

Мы прошли через прибрежные заросли и стали подниматься на холм. Вокруг были разбросаны валуны. Каттея шла безрассудно смело, она словно забыла об опасности. Я же был настороже, и время от времени поглядывал на меч. И когда загорались огненные руны, заставлял Каттею обходить опасные места. Вскоре появились какие-то призрачные существа. Они окружили нас со всех сторон и крались за нами по пятам. Некоторые из них были прислужниками Зла — мне они уже встречались. Других же я видел впервые. Но все они внушали отвращение. Вполне возможно, что это снова было наваждение, но избавиться от него я не мог.

Они не мешали нам идти, но могли это сделать в любой момент. Я догадывался, что это молчаливое войско Динзиля, и ждал его самого. Он не мог не появиться после того, как Кат-тея бросила ему вызов.

Я, конечно, был плохо вооружен для схватки с таким противником. Самым надежным моим оружием были слова из свитков Лормта, на которые уже однажды я получил ответ. Это было очень опасно и очень рискованно. Но в крайнем случае, если не будет другого выхода, можно опять прибегнуть к ним.

Среди этой гиблой природы нам попадались и оазисы. Земля, словно оживала около озера или реки. Сила разрушения, бушевавшая здесь, видимо, боялась воды. Идти было непросто. Всюду возвышались холмы, между ними пролегли овраги. Огромные камни преграждали нам путь. Каттея очень хорошо ориентировалась. Ей не нужна была дорога. Она чувствовала, где находится Долина. Мы все время куда-то поднимались — то всходили на холм, то карабкались на скалу. Но пока это были отдельные выступы. И вот, наконец, подтверждая то, что мы выбрали правильный путь, показались горы.

Мы сделали небольшой привал у озера. Я перекусил маленьким корешком Орсии, хотя с удовольствием съел бы их все. Каттея, как и раньше, отказалась от них. Она оперлась о глыбу и молча сидела, грустно глядя на воду.

Мне все время казалось, что кто-то за нами следит. Я решил хоть о чем-то поговорить с этим существом, которое — трудно поверить! —доводилось мне сестрой:

— Пора бы подумать о ночлеге.

— Да, ты прав. И...— ее мысль прервалась — опять барьер!— если все пойдет, как задумано, то по дороге мы найдем то, что нам так необходимо. Нужно торопиться.

Каттея поднялась и пошла дальше по берегу озера. Я следовал за ней. Неожиданно я заметил на мокрой земле следы — клинообразные отпечатки ступней с едва заметными вмятинами пальцев. Я узнал их. Такой след мог оставить только кро-ган. Следы уходили от озера — покидали воду! — и это было очень странно.

Может быть, это Орсия? Я надеялся, что это она, но и сомневался. А вдруг за это время, что нас здесь не было, кроганы заключили союз с Тьмой? Тогда, вполне возможно, что кто-то из них следует за нами. Но все равно — почему кроган уходил от озера? Их всегда пугала суша. Рядом никаких следов больше не было. И значит, крогана не увели, а он ушел добровольно. Следы продолжались и далеко от воды. Их отпечатки иа сухой земле были не так заметны, но все же хорошо было видно, что они по-прежнему уводят в глубь горне« гряды. Кроган шел туда же, куда и мы. Как же так? Против воли, нарушив обычаи, изменив своей природе, какой-то водяной житель шел нашим путем. Несколько раз опускался я на колени, чтобы изучить следы, но это ничего не дало. Я даже мечом прикоснулся к следу, не враг ли опережает меня. Нет, нет, меч был спокоен — руны на его лезвии «не проступили.

Сумерки медленно опускались на землю. Мы приблизились к каменным воротам, за которыми начинался в горах узкий проход. Скалы, громоздясь одна на другую, оставляли пространство для узкой тропы. Каттея не побоялась войти в эту щель между горами. Следы крогана были и здесь. Но по ним было видно, что тот, кто оставил их, постепенно терял силы. Здесь он шел, еле передвигая ноги. Хотя бы впереди он нашел воду. Бедняга, как ему здесь было тяжело — сушь, нависшие скалы, дорога, поднимающаяся чуть ли не отвесно вверх.

Неожиданно что-то сверкнуло. Впереди был огонь, проблеск белого огня. Я вспомнил о жезле Орсии, защищавшем ее от злых Сил. Это мог быть только он. Но почему Орсяя, рискуя жизнью, пришла сюда.

— Потому что она нужна нам, брат,— долетели до меня мысли Каттеи.— Ее сила в шарфе. Но, значит, он может связать меня с ней. Я затем и обмотала им голову, что знала,— теперь он укажет мне, где ее искать. И так и есть — она ждет нас.

— Но без воды она погибнет!

— Не тревожься, скоро ей вода вообще не понадобится.

Я еле передвигал ноги от усталости. Но, услышав это, бросился к Орсии, туда, где белым светом мерцал жезл. Он был воткнут в землю. Рядом с ним лежала обессилевшая Орсия. Я упал на колени и увидел, что она приоткрыла глаза. Чем я мог ей помочь? Ни капли воды у меня с собой не было. Первым порывом моим было — взять ее на руки, бежать по всем этим валунам, холмам, ямам и выбоинам назад к озеру. Но было темно, и к воде я бы все равно не добежал. И все-таки я собирался сделать это.

— Незачем это делать,— остановила меня Каттея, странно и пристально глядя на нас сверху.— Все, что нам надо, мы можем сделать здесь и сейчас же.

— Здесь нет воды, а без воды она умрет,— я был в отчаянии.

Каттея не торопясь размотала шарф. Я подложил Орсии под голову руку. Она повернулась в сторону Каттеи, и мне так хотелось закрыть ей глаза, чтобы ее не испугала моя сестра, ставшая чудовищем.

— Да, я чудовище.

Мне стало стыдно и оттого, что я так подумал, и оттого, что Каттея прочла мою мысль.

— Но теперь в наших руках средство, которое поможет нам от этого избавиться. Ты можешь мне помочь, К емок. И ты мне поможешь, ведь я твоя сестра. Ты мне поможешь, ты меня спасешь, ты это сделаешь... да... сделаешь.— Она как гвозди вбивала в меня эти слова, и я со страхом почувствовал, что не могу противиться ее воле.

— Мне нужна кровь, я должна избавиться от злых чар. Их можно смыть только кровью. Подними свой меч, Кемок, дай мне крови, сделай меня прежней Каттеей!

Я посмотрел на нее с ужасом.

— Крови?!

— Да, да, крови, крови! Убей водяную девчонку. Меня спасет ее кровь. Ты ведь не хочешь, чтобы я навсегда осталась чудовищем.

Она говорила так властно, что я поднял меч. Воля моя была скована. На клинке метались алые руны, жгла мою лапу пылающая рукоять. Я взглянул на Орсию. Она не отводила от меня глаз — не молила о пощаде, не кляла за предательство. А просто смотрела на меня. В ее глазах не было страха. В них было терпеливое ожидание неизбежного.

Я вскрикнул, как от невыносимой боли. Я воткнул меч в твердую землю между нами и Каттеей, и клинок его задрожал. А Каттея страшно застонала, и все во мне отозвалось на этот стон. Я понял — она в отчаянии от того, что считает, будто я ее предал. В этом крике, который говорил о рухнувших надеждах, я узнал свою прежнюю сестру. Она закрылась руками и отвернулась от нас.

Я поднял меч и приставил его острием к своей груди.

— Тебе нужна кровь? Сейчас ты ее получишь.

Но Каттея уже не слышала меня. Внезапно она зловеще расхохоталась, рванулась вперед и растаяла в темноте.

— Хорошо же, Кемок Трегарт! Я поступлю иначе. Но ты еще пожалеешь об этом! — донеслась откуда-то из темноты до меня ее мысль.

Я кинулся было за ней вдогонку. Но, собрав последние силы, Орсия ухватилась за мою ногу, и я растянулся на земле. Она не пускала меня, она держала меня, и было непонятно, откуда у нее взялись на это силы.

— Не уходи. Не догоняй ее, Кемок. Это уже не та... не твоя сестра. Она привела бы тебя прямо к ним. Посмотри, о чем говорит твой меч.

Он лежал рядом со мной, и острие его было направлено во мрак, скрывший Каттею. Руны пылали, как никогда ярко.

— Но ведь мы бежали с ней вместе. И Зло преследовало нас. И она сражалась с Тьмою...

— Говорю тебе — это уже не та Каттея,— слабым голосом повторила Орсия и, обессилев, опустилась на землю и закрыла глаза. Казалось, жизнь уходила из нее, но она продолжала:

— Скажи, Кемок, разве Каттея, та, которую ты любил, потребовала бы от тебя такое?

— Но почему она это сделала? — Ко мне вернулась способность рассуждать, я уже не рвался вслед за сестрой.

Я стоял рядом с Орсией, в раздумье опираясь о меч.

— Кровь — это жизнь, Кемок. Здесь есть нечисть, которая охотится на самых лучших, самых сильных, чтобы напиться их крови, а вместе с ней напитаться и их жизненной силой. А как братаются воины? Они делают надрез на руке и смешивают свою кровь.

— Я знаю. Так делают салкары.

— Твоя сестра уже меченая. Другой мир поставил на ее душу свое клеймо. Каттее не вернуть своего обличья, если кровь не возвратит ее в этот мир. Кемок! Что с твоим руками, Кемок?

Она с ужасом смотрела на мои лапы, и я поднес их к жезлу, излучающему свет, чтобы она получше их увидела.

— На мне тот мир тоже оставил свою метку. Но я не страдаю от этого так, как Каттея. Быть прекрасной девушкой, а потом однажды взглянуть в зеркало и увидеть чудище... Такое трудно пережить.

— Да, это так. Это она колдовством своим заманила меня сюда?

— Да...

Я спохватился — нужна вода! Орсия погибнет без воды. Как хорошо, что я не побежал за Каттеей. Гоняясь за ней по этим скалам, я бы убил Орсию. Она не дождалась бы меня. Не воткнув в нее меч, я убил бы кроганку, оставив ее без воды в этом сухом каменном мешке.

— Воды! — крикнул я и в отчаянии огляделся, словно веря, что сила моего полного любви и боли слова, заставит скалу отворить путь роднику. Что же предпринять ? Может, все таки вернуться с ней на руках к озеру. Но это невозможно. Как в темноте отыскать к нему дорогу? Да если и найдешь, злые силы так и снуют в этих местах. Их взгляды я чувствовал спиной, когда шел сюда с Каттеей.

— Надо идти через перевал,— услышал я мысль Орсии, она от слабости говорила едва различимым шепотом.

Я глянул вперед. Узкая тропа поднималась между почти сомкнутыми скалами. Взбираться в темноте будет непросто.

Орсия, преодолевая слабость, потянулась к жезлу из рога магического зверя. Я кинулся, чтобы помочь ей, но она отвела мою руку.

— Не трогай его. От твоего прикосновения Сила уйдет.

Я поддержал Орсию, она дотянулась до него и подняла слабеющей рукой. Я прикрепил меч к поясу, поднял на руки Орсию и сделал первый шаг. На груди ее светился жезл. Свет его отодвигал от нас мрак на несколько шагов, и впереди нас двигалось пятно белого света. А за ним был мрак.

Это была ужасная ночь. Орсия была на волосок от смерти.

И я, рискуя свалиться в пропасть, медленно шел вверх. Меч предупреждал об опасности. Но я, не останавливаясь, шел ей навстречу. Я знал, что каждая минута промедления — это смерть Орсии.

Небо мутно серело. Еще не появившееся солнце окрасило облака. Я их увидел, достигнув перевала. Позади громоздились камни. А где-то внизу раскинулась Долина. Но до нее было еще далеко. А вода необходима сейчас.

— Вода...— опять услышал я мысль Орсии, но на этот раз в ней звучало не отчаяние, а радость.— Вода... Спускайся налево.

И я пошел, куда она указала, чувствуя боль в ногах, в руках, в спине, продираясь сквозь кусты, спотыкаясь о камни. Я знал, что если упаду — это конец. Сначала ее, потом мой. И я действительно упал. Но рядом была уже вода — маленькое озерцо, до краев полное чистой родниковой влаги.

Я набрал в ладони чистую воду и стал плескать Орсии в лицо. А когда она пошевелилась, чуть на закричал от радости, потом осторожно подтащил ее к самому краешку озера, она погрузила в него голову, плечи, руки и долго лежала так, вместе с влагой впитывая в себя и саму жизнь. Затем Орсия села и опустила в воду ноги. И я вдруг понял, что вижу чудо из чудес. Ее тело, ослабевшее, высохшее, увядшее, как сломанная ветка, прямо на глазах наполнялось жизнью, силой, молодостью, стало упругим. И тогда я растянулся на земле неподалеку, дал наконец своему измученному телу отдохнуть, чувствуя, как сознание мое обволакивает сон. И даже если бы на берегу горного озера неожиданно вдруг появился Динзиль, я не смог бы пошевелиться, не смог бы оторвать голову от земли.

Проснулся я оттого, что кто-то рядом пел. Слова понять было невозможно, но пение слышалось отчетливо. Голос успокаивал, отгонял от измученного сознания страхи, гнал призраки, таящиеся во мраке. Звучала песня, длилась ночь, и рядом была Орсия. Все было так же, как и тогда, когда мы с ней искали путь к Черной Башне. Будто мы и не расставались. Орсия держала ладони над жезлом. А я думал. Думал о себе, о Каттее, об Орсии, о Черной Башне. Мысли мои растревожили меня. Я сел и стал всматриваться вдаль. Рядом было озеро. Позади тропа через перевал, а еще дальше — горы. Где-то там блуждает жестокая колдунья Каттея, бедная моя сестра Каттея.

— И не гляди туда, туда нам путь заказан.

Орсия присела за моей спиной на корточки и приложила к вискам свои ладони. Так она показывала мне когда-то Кофи. Вот и теперь, стоило ее ладоням дотронуться до моего лба, и я увидел полчища прислужников Тьмы. Они суетились, двигались, горы ими просто кишели, чувствовалось, что они готовятся к сражению. Я знал, что они хотят уничтожить Долину. Сердце мое рвалось на части. Что делать? Спасать Каттею? Или поспешить в Долину, чтобы предупредить всех о том, что замышляют Темные?

— Еще не время,— сказала Орсия.— Ты еще не можешь спасти Каттею. А если бросишься в этот бурлящий котел темных сил, то только понапрасну растратишь свои Силы и Дар. Однако это еще полбеды. А что будет, если Динзиль захочет воспользоваться тобой, как он воспользовался Каттеей? Он ведь говорил, что не прочь и тебя сделать своим орудием?

— Как ты узнала, о чем мы говорили с Динзилем?

— Я подсмотрела твои сны, когда ты спал. Там все было. И я многое поняла. Даже то, что твоя сестра зашла так далеко, что тебе ее уже не вернуть.

В это я не мог поверить.

— Не может быть,— сказал я,— чтобы нельзя было что-нибудь сделать. Ведь есть силы, с помощью которых...

— Но мы не умеем владеть ими. Ты не осилишь Динзиля. Так что выбирай — или возвращайся и продолжай бороться там, где победить нельзя, или предупреди Долину, пока Тьма не спустилась в нее.

Конечно, она была права, но это меня не успокаивало. Как жить дальше с сознанием, что борьбу за Каттею я проиграл. И какова теперь моя дальнейшая судьба? Вряд ли я проживу долго, так уж лучше до конца сражаться с Тьмой и погибнуть в открытом бою.

От озера сбегал ручеек. Он петлял между скалами. И мы пошли по его течению, хотя можно было выбрать дорогу и попрямее. Орсия знала, что таким образом мы потеряем много времени, и упрашивала меня, чтобы я пошел один. Но я уже знал, что оставлять ее опасно.

Я винил себя в том, что упустил Каттею — надо было дать ей свою кровь. Потерять еще и Орсию — этого бы я себе никогда не простил.

Было еще темно. И Орсия освещала нам путь жезлом. Она сказала, что, если понадобится, он защитит нас. Но я бы не хотел пускать его в ход. Я уже знал, что это небезопасно. На Силу отвечает другая Сила. В ответ на твой удар ты тоже получаешь удар.

Мы присели отдохнуть между камнями. А на горизонте уже забрезжил рассвет. Небольшой ручей влился в речку. Орсия легла и окунулась с головой, набираясь новых сил. Потом села рядом со мной. Мы так устали, что не заметили, как уснули. Разбудил нас приближающийся топот. Я высунулся из-за камня. Двое всадников скакали на рентанах. Это свои, из Долины, решил я. Но затем, рассмотрев их стяг, понял, что это воины Динзиля.

Они спрячутся в Долине, прикинутся своими, а затем проведут неприятеля. Я заторопился — надо их отогнать, но Орсия сдержала меня.

— Не торопись — они возвращаются из Долины. А времени у нас действительно нет.

И мы пошли дальше. Дважды нам пришлось укрыться за камнями: один раз прошли какие-то светящиеся существа, за которыми тянулся шлейф вызывающего отвращение запаха, а потом пронеслись мимо трое серых.

Орсия в пути внимательно всматривалась в воду. Иногда она, пошарив руками по дну, доставала съедобный корешок и протягивала его мне. Другой корешок доставался ей. Я не привередничал — надо было хоть немного восстановить силы, и я старательно жевал и глотал все, что она мне давала. К счастью, реке было с нами по пути. Так прошел день, и когда солнце уже было у горизонта, я увидел след, бежавший по водяной глади, хотя самого пловца видно не было.

— Кофи? — спросил я у Орсии.

— Кто-то из его собратьев,— ответила она.— Возможно, он плывет к нам, чтобы сообщить что-то важное.

Она что-то защебетала на языке этих существ. Видимо, ей ответили, потому что она села, опечаленная, и повернулась ко мне.

— Опоздали,— сказала она.— Силы Тьмы на всем пути от нас до Долины. Они только ждут команды, чтобы ринуться на Долину.

— А как же нам теперь попасть туда?

— Ума не приложу. Надо бы плыть под водой, но ведь ты не можешь.

— Если другого пути нет, пройдем под водой,— решительно сказал я.

Орсия не соглашалась. Затем они долго о чем-то говорили с мерфеем, и наконец она сказала:

— Ну что ж, давай попробуем.

Но не успели мы достичь середины речки, как к нам устремились со всех сторон мерфеи.

Я их не видел, но волны, поднятые при полном безветрии, говорили о том, что их довольно много. Я услышал едва уловимые звуки и понял, что мерфеи очень взволнованы, что они, наверное, кричат. Если звуки, которые они издавали, были слышны и мне, значит, они сейчас очень громко разговаривали.

— Что произошло?

— Они рассказали, что поблизости мои сородичи.

— Неужели кроганы заодно с Темными Силами?

— Да нет, они ни с кем. Они идут, чтобы откупиться. Им страшно, они хотят принести завоевателям жертву. И знаешь, что это за жертва, Кемок? Я и ты. Они давно следят за нами. И вот решили купить себе жизнь, выдав нас с тобой.

— Поступим так. Ты спрячешься — мерфеи найдут для тебя безопасное место, и тебя не найдут. А я пойду посуху. Надо поспешить в Долину.

Но Орсия меня не слушала, она разговаривала с мерфеями.

— Скорее, пошли.

И в окружении невидимок, которые, судя по следам на воде, сопровождали ее, словно эскорт, она ринулась вперед по воде.

— Но они схватят нас!

— Не успеют. Мы пойдем в обход. Есть тут одна дорога, она потом уходит под землю.

— Опять пещера?

— Да, но на этот раз без склепа. Кроганы о ней не знают.

Мерфеи вскоре обогнали нас и уплыли вперед, а волны, поднятые ими, катились далеко перед нами. Орсия взяла мою лапу.

— Они отвлекут от нас внимание. Наплетут моим сородичам каких-нибудь небылиц. Кроганы этих мест совсем не знают, послушают мерфеев и пойдут в другую сторону. А мы с тобой — сюда.

Орсия раздвинула кусты, за ними в расщелине струился ручеек. Ветки царапали нас, но мы проползли все-таки в расщелину, и пошли вдоль ручья, и вскоре вышли к маленькому озеру. Здесь Орсия замедлила шаги:

— Сможешь нырнуть? Вход в пещеру под водой.

— А долго придется плыть под водой?

— Для тебя очень. Но это единственный выход.

Я привязал к поясу меч, снял куртку — подарок Каттеи, спрятал ее под кустами, и она тут же превратилась в тростник. Как можно больше набрал в грудь воздуха. И нырнул.

И снова этот подводный ужас, и нехватка воздуха, когда, кажется, вот-вот померкнет сознание. И одна только надежда — на Орсию. Если бы не она, было бы совсем худо. Но ее рука спасительно касалась моего плеча. Еще немного, и легкие мои разорвались бы. Но в последний момент голова моя вдруг высунулась из воды, и я вынырнул. Было темно, как ночью. Но мне не было страшно, потому что мысли Орсии обращались ко мне.

— Ну, вот и молодец. Мы уже под землей.

Я плыл вслед за ней, а меч тянул меня ко дну. Ничего не было видно, и я не знаю, сколько мы проплыли, но длилось наше плаванье очень долго, и я устал. И вот мы попали в другую пещеру, более светлую, потому что в ее потолке были расщелины.

До них добраться было довольно просто, что мы и сделали. Над землею плыл закат. Косыми лучами заходящее солнце освещало скалы. Глянув вниз, мы оцепенели. Несметное войско неприятеля расположилось в низине. Наш обходной маневр привел нас прямо к позициям врага.

Место, где мы стояли, было мне незнакомым, я даже не знал, Долина ли это.

— Не думаю, чтобы они уже вошли в Долину,— ответила мне Орсия.— Посмотри-ка вон туда.

Совсем близко от нас нависал над пропастью скальный уступ. Я разглядел на нем людей. И среди них стоял кто-то, чья голова была обмотана зеленым шарфом.

— Каттея! — ахнул я.

— А рядом Динзиль,— показала Орсия на высокого мужчину в плаще.— И вождь сарнов здесь. Ну и птицы слетелись сюда.

Кемок — они колдуют! Ты чувствуешь это?

И действительно, воздух напряженно вибрировал, словно был заряжен могучей энергией, новые ее волны вливались в это ее могучее скопление. Она насыщала атмосферу. Я уже испытывал раньше подобное чувство. Это было, когда армия Карстена приближалась к Эсткарпу из-за гор. Колдуньи тогда собрались, чтобы справиться с врагом силой своей магии. Так же был напряжен воздух и сейчас, так же казалось, что твою энергию высасывает какая-то таинственная Сила.

— Они хотят сначала нанести колдовской удар, а патом завершить бой, бросив армию нечисти на Долину.

Ноя и без объяснений Орсии все понимал. Я даже больше, чем она, чувствовал магию Каттеи, которая призывала не меня, а Кайлана,— я ясно чувствовал это. Она Понимала, что я знаю о ней все и смогу сопротивляться. А Кайлан доверчиво откроется ей и станет ключом, которым враги отопрут ворота Долины. Да, она принадлежала Тьме полностью и разделила власть с Динзилем. Только сейчас открылся мне истинный смысл предсказаний Лоскиты. Теперь и я понимал, что Каттее, такой Каттее, лучше умереть. Но, значит, мне и вправду предназначено судьбой убить сестру?

— Останься здесь! — сказал я Орсии, а сам осторожно стал спускаться к уступу, прячась в выемках отвесной скалы. Медленно текло время. А я, словно тень, скользил к заветной цели. Впрочем, даже если б я и не таился, они бы меня не заметили — так увлечены были эти люди своим колдовством.

Я прыгнул на уступ, отвязал меч и направил его на свою сестру. Я призвал на помощь всю тайную мудрость, которая была мне доступна, всю свою Силу я сосредоточил в призыве, который метнул в Каттею, словно молнию.

Она схватилась руками за свою чудовищную голову. Потом повернулась и, увидев меня, побежала по уступу и стала по скале карабкаться ко мне. Ее никто не задержал, все так были поглощены соединением своих сил для могучего колдовства, что не сразу поняли, что к чему. Опомнившись, Динзиль кинулся к Каттее, и я понял, что она не успеет добежать до меня — он перехватит ее. И тогда я сделал то, что видел на голубом песке у Лоскиты. Я метнул в свою сестру меч, чтобы убить се. Меч несколько раз перевернулся в воздухе и ударил Каттею тяжелой рукоятью. Удар пришелся прямо в лоб — между глаз. Каттея потеряла равновесие и упала. Она свалилась бы в пропасть, если бы тело ее не зацепилось за большой камень. Меч воткнулся в землю рядом с ней.

Динзиль застыл. Он глянул на меня и захохотал. Я узнал этот смех. Так смеялась недавно Каттея — глумливо и угрожающе. Динзиль помахал мне рукой, приветствуя меня. Он словно бы шутовски поздравлял меня с отличной работой.

Я подбежал к сестре, взял меч и встал перед ней на колени, потом поднял Каттею на руки и перенес ее на безопасный выступ.

— Ай да герой! — услышал я голос Динзиля.— Молодец! Только знаешь, ты ведь опоздал.

Он сделал движение рукой, и моя лапа выронила меч. И поднять его я больше не мог, как ни старался.

— Ну, не лучше ли так? — снова засмеялся он.

Все они стояли и хохотали. Динзиль впереди, а они поодаль. Им было весело. Их никогда не назовут Великими. Но в это время они представляли собой грозную силу. Наверняка Колдуньи Эсткарпа не стали бы с ними связываться.

— Тебе повезло, у тебя в руках была большая Сила,— он посмотрел на меч.— Но ты не знал, как ею распорядиться. Кто виноват? Теперь получай свое.

Не знаю, что было бы дальше, если бы не шорох за моей спиной и камни, летящие вниз от ног спускающейся ко мне Орсии. В руке у нее светился жезл — дар Единорога. Что уж она там делала, не знаю, только на какой-то миг Динзиль оцепенел. Орсия уже стояла со мною рядом, а он все еще не шевелился. Она ударила острием жезла по своей ладони, и брызнула из ее руки алая кровь. И тогда Орсия взяла мою лапу и стала мазать ее своею кровью. Я ощутил, что жизнь возвращается в мою руку. Я увидел, что жабья шкура слезает с моих ладоней, и человеческой рукой я взял свой меч.

А полководец Тьмы уже пришел в себя. Он двинулся на нас и все свои черные Знания призвал себе на помощь. Словно великан надвигался на муравья. Всю магию, которую он хотел двинуть против Долины, он сосредоточил на нас двоих. Я понял — наступил самый страшный миг моей жизни. Другого выхода не было.

Я встал, заслонив Орсию и свою сестру, поднял над собой меч, словно приветствуя того, кто неизмеримо выше меня и опять произнес те слова.

Когда мы вышли из пещеры, солнце садилось. Но ночь надвигалась не потому, что был поздний час. Сумерки вызвало Черное колдовство. А сейчас вдруг свет яркого дня ослепил нас всех. Сила этого света каким-то образом устремилась к мечу, прошла сквозь него и стала вливаться в меня, а затем опять вырвалась в пространство. Я оглох, ослеп. И все-таки сквозь глухоту и слепоту я услышал ответ и увидел...

Нет, я не смогу рассказать о том, что увидел. Мне открылись все Силы Тьмы. Все, начиная с древних битв в Эскоре и до наших дней. Динзиль, не жалел ничего, чтобы найти один из ключей. И вдруг неожиданно, на краю гибели, ухватившись от отчаянья за последнее средство, я нашел другой ключ.

Мне опять ответили, и я стал каналом для энергии, которая прошла сквозь меня в этот мир. На миг я перестал быть человеком, я стал для нее дверью. Но она не сосредоточилась на мне, а проскользнула сквозь меня. Я был, как проход, как коридор, через который она устремилась из одного времени и пространства в другое.

Я не ведал, что делается вокруг. Энергия так же внезапно исчезла, как и появилась. Я распластался на земле. Л вокруг свирепствовала гроза, какой никто на земле никогда не видел. Гремело небо, освещали молнии густой мрак. А я был совершенно обессилен. Я только лежал и чувствовал эти молнии, эти струи холодного дождя.

Иногда я терял сознание, но вновь возвращался в этот мир. Мысли мои были далеко и казались чужими. Миновала вечность. Я окликнул:

— Орсия!

Она не отозвалась, и я все звал ее, не теряя таким образом связь с миром, который окружал меня. Я знал, что если перестану называть ее имя, то исчезну во мраке и навсегда останусь в пустоте.

— Орсия!

И я услышал, как в мыслях своих она назвала мое имя.

Это вернуло меня к действительности. Я почувствовал, что могу приподняться, и сделал это. Я пошевелился и понял, что меня завалили какие-то мелкие камешки. Тело мое болело.

— Где ты, Орсия?

— Я здесь!

Я пополз на ее голос. На ощупь я определил, где она лежит. Перепончатые пальцы коснулись моей руки. Мы легли рядом и стали согревать друг друга дыханием. Дождь шел на убыль. Молнии удалялись. Мы молча лежали, и радость грела наши души — мы живы, все кончено, жизнь продолжается.

Утро не торопилось, но было уже хорошо видно. Мы лежали на уступе, с которого Динзиль смотрел на Долину и думал о том, как подчинить себе весь мир. Воинства неприятеля нигде не было видно. И вдруг я вспомнил:

— Каттея!

— Она вон там,— Орсия ползла к моей сестре, засыпанной землей и камнями. Голову Каттеи закрывал шарф. Мы раскидывали камни, навалившиеся на нее.

Я перенес тело сестры в безопасное место. Сложил на груди ее безобразные лапы и подумал о том, что, может, даже к лучшему, что никто ее не увидит, никто не узнает, во что превратилась моя бедная Каттея. Неожиданно под моей рукой я ощутил едва уловимое биение сердца. В ней теплилась жизнь.

— Орсия! Ты сделала чудо. Ты возвратила мне облик. Могу ли я сделать то же самое с ней?

Орсия не ответила, она шарила среди камней и что-то среди них искала.

— Жезл! Где жезл? — На глазах у нее были слезы.— Его похитили.

Я вспомнил о мече — его тоже не было.

И вдруг я увидел, или мне это померещилось, в одном месте свечение из-под земли. Обдирая ногти, я стал скрести землю, перемешанную с глиной и камнями. Мои пальцы ощутили теплую рукоятку меча. Я потянул за нее и вытащил обломок меча. Он тускло светился, сталь его почернела. Я пощупал острие, подбежал к сестре и сорвал с нее шарф. Безликая голова была неподвижна. Тогда я надрезал ладонь острым обломком, и полилась моя кровь на голову и руки сестры.

В который раз за эти несколько дней я увидел чудо. С рук, как перчатки, сошла жабья шкура. В круглой бурой голове стали понемногу проступать тонкие черты красивого лица.

Я обнял Каттею и заплакал. А она очнулась и, лежа неподвижно, изумленно и растерянно смотрела на меня. Я мысленно окликнул ее. Она удивилась этому, а потом испугалась моего зова. Она вскочила и попыталась убежать от меня. Чем-то я напугал ее.

Орсия помогла мне удержать сестру. Держа ее за руку, она повторяла:

— Не пугайся, сестра. Все хорошо... все хорошо.

Каттея прижалась к ней и со страхом смотрела на меня.

Я отошел в сторону и посмотрел вокруг. Буря разметала все. Среди развалин и каменных обломков валялись неподвижные тела. Начинался новый день. Утреннее солнце ярко освещало умытую грозою, очищенную от Тьмы землю.

— Ну, что с ней? — спросил я у Орсии.

— Она чувствует себя хорошо. Но не помнит, кто она. И Сила из нее ушла, она больше не колдунья.

— Неужели она лишилась Дара? А надолго это?

— Никто не может сказать. Она сейчас обычная девушка. Добрая, нежная. Будто и не было такой колдуньи на свете. Не тревожь ее, К емок. Будь с ней поосторожней. Она столько перенесла. И не напоминай ей о том, что было.

Мы спустились в Долину. Моя сестра, я и Орсия. Каттея стала совсем другой. Никто ее не узнавал, и было неизвестно, вернется ли к ней когда-нибудь Дар. Но главное было сделано — Тьма была разбита еще раз. В Эскоре воцарилось спокойствие, хотя мрак рассеялся не до конца, и повесть о нас троих еще была далека от своего завершения