Убежище вдруг сжалось вокруг нас. Это было внезапно – быстрее, чем я когда-либо видел. В одно мгновение я еще смотрел на солдата, в следующую секунду мы столкнулись, и грязь вскипела вокруг нас. Лавина грязи ударила меня в спину, по голове и плечам. Я пошатнулся - и он был здесь, и что-то блеснуло в его руке.

Позже я думал, что, возможно, он в действительности пытался помочь мне. Но в то мгновение я действовал инстинктивно. Когда я почувствовал его тяжесть, моя рука скользнула к пистолету. Бурлящая грязь отшвырнула нас назад и стала бросать туда-сюда. Я пытался закричать, но тут же оказался с полным ртом мерзкой грязи.

Мы боролись во тьме. Кто-нибудь, возможно, предположил бы, что он просто пытался выбраться из грязи. Но я знал, что это не так. Не так уж часто солдат пытается убить комиссара. Такое преступление означает казнь или нечто худшее. Но такое случается. И со мной это случалось не один раз. Иногда они пытались убить меня от отчаяния, а иногда потому, что сходили с ума…

Но в этот раз… в этот раз было по-другому. В удушливой тьме его респиратор сорвался с лица. И я увидел его глаза. Синие. Ярко-синие. Как небо мира, который я едва помню. Как глаза человека, которого я казнил тогда утром.

И на мгновение это был он. Только на одно мгновение. И лишь когда я почувствовал, как острие его штыка запуталось в складках моей шинели, мое потрясение уступило место гневу.

Я слышал его сдавленные ругательства, похожие на рычание зверя. Локтем я ударил его по виску, пытаясь выиграть достаточно пространства, чтобы выхватить пистолет. Его штык прорезал мою шинель. Я схватил его за руку, и штык рассек мое запястье. Его колено врезалось мне в живот, и я задохнулся. Он схватил меня за горло, и, тяжело дыша, издал яростное рычание.

Острие штыка пронзило мою щеку, и мои пальцы сомкнулись на его запястье. Я сдавил сильнее, и его рука судорожно разжалась. Штык выпал, и я метнулся за ним. Кипящая грязь пузырилась, обжигая мое лицо и шею. Он бросился на меня, пытаясь вцепиться мне в голову.

Я схватил штык, и, обернув, всадил во что-то мягкое. Нападавший издал тихий стон, его глаза испуганно расширились, и он осел в бурлящую грязь. Я вырвал штык и выбрался из обвалившегося убежища, успев выхватить из грязи свою фуражку.

Мое сердце бешено колотилось, и на мгновение я подумал, что оно разорвется. Привалившись к противоположной стене траншеи, я наблюдал, как тело нападавшего медленно погружается в грязевой суп. Его голова была покрыта слоем грязи, широко открытые глаза безучастно смотрели на меня.

Они вовсе не были синими.

Мне это привиделось под влиянием стресса? Я не знаю.

Я тяжело опустился на стрелковую ступень, держа в руках фуражку и штык, и смотрел, как труп исчезает в грязи, а с ним и все следы нашей борьбы. Я посмотрел на штык, заляпанный грязью и испачканный кровью. И тогда я услышал голоса. В траншеях раздались крики, санитары искали раненых. Я спрятал штык в шинель.

Траншею затянуло дымом, в нем двигались силуэты. Они пришли проверить состояние траншеи. Увидев меня, они остановились. Их было четверо, один из них санитар.

- Комиссар? – робко спросил он.

Я подумал, не тот ли это санитар, которого я видел утром.

Прежде чем ответить ему, я надел фуражку.

- Убежище обвалилось. Больше никто не выбрался.

Позже в своем бункере я рассмотрел медальон и штык. Трудно представить два более непохожих предмета. Что общего у одного с другим. На первый взгляд ничего. И все же между ними была связь.

Я не знал, какая именно. Пока не знал. Но это должно что-то значить. Всё что-то значит. Я усвоил это еще в детстве, и пока ничего из моего опыта не убеждало меня в обратном. Даже самые незначительные фразы что-то значат. «Это последнее, чего я хочу». Так сказал полковник. Но он не это имел в виду. Я знал его достаточно хорошо, чтобы понять это. Он был чем-то обеспокоен – и явно не противником. Чем-то другим.

Это означало, что и мне следовало обеспокоиться.

Мое жилище было утилитарным. Простой сборный бункер, установленный в укрепленном котловане ближе к тыловой части позиций. В стенах виднелись трещины и пятна там, где сквозь них просачивалась грязь. Моя постель была простой койкой, а рабочий стол сделан из пустого ящика, поставленного на два феррокритовых блока.

Я редко задерживался в моем жилище. Редко спал. Приходил туда, только когда это было необходимо. Мне не нравилось ощущение, которое испытываешь в таком месте. Слишком похоже на тюремную камеру – или склеп. Кроме того, всегда было очень много дел. Поддержание дисциплины. Наказания провинившихся. Принятие решений.

Что беспокоило полковника? Я сидел за столом, смотрел на штык и медальон, и думал. Пытался думать, по крайней мере. Я знал, что должен доложить о нападении на меня. Но я решил скрыть этот факт. Некий инстинкт подсказал мне поступить так, а я не из тех, кто игнорирует такие озарения. Бог-Император говорит со всеми нами. Надо лишь внимательно слушать, чтобы понять мудрость Его.

Я знал, что Он говорит со мной. Так было всегда. И в тот момент Он предупреждал меня. Говорил мне, что происходит что-то, чего я пока не понимаю.

Я почувствовал себя странно одиноким. Я всегда был одинок – по природе я не склонен к компании других. И поэтому я мог эффективно исполнять свои обязанности. Но тогда я ощутил себя… изолированным. Одиноким в толпе. Словно я заблудился и оказался за линией фронта.

Я решил расследовать это дело. Если что-то действительно происходит, лучше быстрее выяснить, что именно. Полковник одобрил бы мою инициативу. Если проблема касается полка, то мой долг – разобраться с ней. Решив, что делать дальше, я почувствовал себя лучше. Неопределенность – трещина в стене веры. Нельзя сомневаться в пути впереди, не рискуя упасть.

Я встал из-за стола и подошел к моей койке. Под ней был спрятан ящик. Я достал его и открыл, как поступал я каждый день моей службы в этом полку. Рутина – страж на стенах разума. Важно установить четкий порядок действий и следовать ему. Отклонения от порядка ведут к ошибкам, ошибки к неэффективности, неэффективность к поражению. На скользком склоне следует идти с осторожностью.

В ящике хранились предметы, которые я конфисковал у солдат за время службы в полку. Обычно эти незаконные предметы следовало передавать квартирмейстеру для уничтожения. Но у меня не доходили до этого руки. Всегда находились более важные дела, да и какое имело значение, где это все хранилось? Когда-то в ящике хранились боеприпасы, уже не помню для чего. А теперь в нем было то, что я привык считать моей коллекцией. Признаю, это глупая мысль. В любом случае, начал собирать эту коллекцию не я.

Ее собирал еще мой предшественник, а я обнаружил ее, когда приступил к исполнению обязанностей. Подозреваю, что он использовал эти предметы, чтобы вознаграждать своих фаворитов в полку. Он был уже стариком, а полк еще молодым. Его бдительность притупилась за долгое время слишком спокойной службы. Так сказал полковник. Поэтому он запросил назначение в полк нового комиссара. Более энергичного, который помог бы ему привести полк в должный вид.

Именно это я и делал. Я находил слабые звенья и удалял их, делая полк сильнее. Полковник одобрял мою работу. Он предоставил мне свободу действий, зная, что это необходимо. Он был мудрым человеком. Но одной мудрости часто недостаточно. Нужно обладать не только мудростью, но и волей. У меня была воля. И чтобы укрепить ее, я испытывал ее каждый день.

Коллекция помогала в этом. За годы службы в полку я увеличивал ее. Сначала не задумываясь об этом, но потом уже осмысленно. В ней были ювелирные украшения и запретные материалы для чтения. Неположенные предметы одежды, фляжки со спиртным и наркотики. За те годы, что я провел с этим полком, коллекция сильно разрослась.

Моя коллекция служила для того, чтобы напоминать мне о многих соблазнах, угрожавших целостности полка. Соблазнах для тела, разума и души. Она напоминала мне, что я должен не терять бдительность. Оставаться настороже. В редкие моменты уединения я иногда рассматривал предметы один за другим, вспоминая мгновение казни их обладателей и чувство выполненного долга. Взгляд их глаз, когда мой лазерный пистолет гасил их жизни.

Я иногда думал, что, по крайней мере, некоторые из них в последние мгновения свой жизни все понимали. Понимали, что у меня нет выбора, и я не испытываю удовольствия от их казни. Удовлетворение от выполненного долга, несомненно. Но не удовольствие. И у каждого из них я забирал что-то, так что я никогда не забывал цену жизни. Долг тяжким бременем ложится на честного человека, но он все равно несет это бремя.

Я добавил в коллекцию медальон и штык. Они казались подобающим дополнением.

После этого я закрыл ящик с коллекцией. Лишь несколько секунд в день я позволял себе взглянуть на нее. Просто, чтобы напоминать себе, что в ней было. Чтобы помнить. И после я задвинул ящик обратно.

Остаток дня я провел за бумажной работой, словно в награду себе. В отличие от иных моих коллег из Комиссариата, я любил бумажную работу. Стены Империума поддерживали не только феррокрит и лазганы. Числа и цифры, отчеты и анализы – все это было не менее важно для правильной работы военной машины. Могущественная бюрократия была несгибаемым хребтом Империума.

Но пока я просматривал документы, ставил подписи и печати, я вдруг обнаружил, что задумался над тем, есть ли у противника своя бюрократия, такая, как у нас? Я остановился, услышав, что вражеские пушки замолчали. На какое-то время противник прекратил обстрел. Но через несколько часов он возобновится. В это время мы могли бы атаковать. Использовать удачный момент, дарованный Богом-Императором, и вонзить сталь наших штыков в глотку врага. Но приказа наступать не было, и мы ждали. Ждали, пока вражеские пушки снова начнут обстрел, наши станут им отвечать, а мы опять окажемся между двух огней.

Если бы я был комиссаром иного рода, то мог бы побудить полковника перехватить инициативу и атаковать. Броситься в бой за славой – или за славной смертью. Но не в этом был мой долг.

Тем не менее, я иногда задумывался, почему командование не присылает нам новых приказов? О нас просто забыли? Или хуже…

Глупая мысль, но… бывало и такое. Если в каком-то донесении наш полк числился уничтоженным, то фактически мы были уничтожены. И ничто, никакие аргументы, не могло этого изменить. Признать ошибку было чем-то немыслимым. Департаменто Муниторум не совершает ошибок. Военная машина Империума непогрешима. Это факт, нерушимый и неоспоримый.

Я отбросил эту мысль, как всегда. Если дело обстояло так, то оставалось только держаться и ждать, пока бумажный факт не станет реальностью. В конце концов вражеская артиллерия превратит нас в ничто, если сперва нас не поглотит грязевой суп. Тем временем я продолжу исполнять свой долг, а полковник, несомненно, будет исполнять свой.

Я закончил свою работу с документами к тому времени, как пушки снова завели свою песню. Я не мог заснуть, хотя и очень устал. Я не спал уже два дня. Не из-за шума – я привык к нему – а скорее из-за возбуждения. Не часто мне приходилось казнить двоих в один день. Мой пульс учащенно бился, и было трудно усидеть на месте. Хотелось выйти. И продолжить исполнять свой долг.

Я вышел из своего бункера, заперев его на замок. Не потому, что я думал, будто это кого-то остановит от проникновения внутрь. Но если я, вернувшись, обнаружу, что замок сломан, то буду знать, что кто-то сюда проник.

Такое было один раз, в самом начале моей службы в полку. Очевидно, проникнуть в жилище комиссара считалось чем-то вроде ритуала. По крайней мере, до моего прибытия. Мой предшественник хранил под койкой запас амасека, и солдатам это было известно. Я вылил весь амасек в первый же час своего пребывания в полку. А ко второму часу я совершил свою первую казнь, когда какой-то дурак пробрался в бункер в поисках амасека. Я пристрелил его на месте. Больше никто не пытался влезть в мое жилище. Но я все равно всегда запирал его на замок.

Хотя небо уже потемнело, полк бодрствовал. Светящиеся люмены, потрескивая, свисали с навесов убежищ и сетей, отбрасывая причудливые тени на стены траншей. Солдаты – мужчины и женщины – сидели, хлебая холодную кашу из котелков, или стояли на постах, сохраняя бдительность и помня о коварном враге.

Грязевой суп в это время бурлил сильнее всего. Казалось, наступление темноты разжигало его ярость, и я чувствовал, как он кипит под феррокритовыми плитами. Кое-где он уже поглощал их, и я видел, как солдаты отчаянно пытаются восстановить траншею. Один раз я видел, как солдата засосала грязь из стены траншеи. Он заснул на посту, и я не стал ему помогать, хотя это была более легкая смерть, чем он заслуживал.

Это воспоминание еще занимало мой разум, когда мою задумчивость прервал пронзительный вой вражеского снаряда. Я не поднял взгляд. Только дурак стал бы смотреть вверх. Я знал, что это значит, и мне не было необходимости видеть это. Я прижался к стене траншеи, понимая, что обстрел начался снова. Когда огонь накрыл линию траншей, грязь вскипела еще сильнее. Солдат подбрасывало в воздух, иногда целиком, но чаще кусками. Земля содрогнулась подо мной, и грязевой суп хлынул из трещин в феррокрите, доходя мне до голеней.

Я выругался и забрался на стрелковую ступень, чтобы не затянуло в грязь. Новые взрывы сотрясали линию траншей. Я слышал, как феррокритовые плиты трескаются и ломаются. Ближайшее убежище обрушилось, похоронив тех, кто в нем прятался. Другие бросились им на помощь, но увязли в кипящей грязи, как едва не увяз я. Стена рядом со мной треснула, и горячие потоки грязи залили мою шинель. Ее струи били меня, словно кулаками. Феррокритовая плита покрывалась все новыми трещинами, и сквозь них лилась грязь. Даже стрелковая ступень начала тонуть.

Я упал в грязевой суп, жадно засосавший мои руки, когда я тщетно пытался удержаться. Его зловоние ударило в нос. Оно было похоже на смесь запахов дегтя, гниющего мяса и разлитого прометия. Меня затошнило, и я пожалел, что не надел респиратор. Я отчаянно пытался выбраться, но грязь все сильнее затягивала мои руки и ноги. Сквозь сапоги и перчатки я чувствовал ее жар, и понимал, что мне сильно повезет, если отделаюсь одними ожогами.