Валемар покачал головой.
- Хорошо, - он посмотрел на ближайшее из мертвых тел. – Я помню…
Он улыбнулся.
- Я помню, что небо было в огне….
Небо было в огне.
Сначала я думал, что в этом есть некая поэтичность. Мы были на войне – а когда мы не были на войне? – и мир горел под нашими ногами. Воздух был насыщен дымом, и жар давил на меня, словно рука Бога-Императора. В ушах у меня звенело, но я слышал, как мои люди вопят в траншеях. Они всегда вопили. Кричали и плакали. Мой полк, к большому сожалению, состоял по большей части из трусов и детей.
Феррокритовый настил погнулся подо мной, когда я вскочил на ноги, потянувшись к лазерному пистолету на бедре. Грязь – мы обычно называли ее «супом» по очевидным причинам – кипела под настилом от жара обстрела. Траншея вспучивалась и оплывала, принимая новую форму, пока я пытался пройти по ней в сторону ближайших воплей. Ее стены пузырились, вылезая наружу или проваливаясь внутрь. Феррокритовый настил трескался и разбивался. Иногда целые секции траншеи – и все, что в них было – исчезали в грязевом супе. Словно их никогда и не было.
Война была ненасытным зверем, и она жадно пожирала свою добычу. Целый полк мог погибнуть в одно мгновение, триумф превратиться в трагедию, победа в поражение. И укротить голод войны можно, лишь поддерживая дисциплину. Но дисциплина, как феррокрит, может дать трещины и разбиться, и исчезнуть в грязи – если кто-то не позаботится о ней.
Солдаты суетились вокруг меня, но я едва замечал их – серые тени, их форма покрыта грязью и пеплом, респираторы придавали им одинаковый нечеловеческий облик. Я нечасто надевал свой респиратор, хотя мои легкие и нос горели от жара. Я хотел, чтобы солдаты видели меня. Видели мое лицо. Видели, что я не такой как они. Им необходимо было напоминать об этом. Мне самому было необходимо об этом помнить. Дисциплину следовало поддерживать на должном уровне.
Кашляя, я шагал по траншее, расталкивая солдат. Они не протестовали, или я просто не слышал их. Они видели мое лицо, видели высокую фуражку и черную шинель – хотя и запачканную грязью – и знали, кто я. Они знали, кто я есть и что это означает. И они успокаивались и возвращались на свои места. Как и положено хорошим солдатам.
Но где есть хорошие солдаты, там бывают и плохие. В каждом полку всегда найдутся плохие солдаты. Ленивые - и трусливые. Безнравственные – и безумные. Но Бог-Император видит их, и я видел их тоже. Всю свою жизнь я учился замечать их. Замечать, что храбрость солдата поколебалась, иногда, прежде чем сам солдат поймет это. И тогда – действовать.
Если трусость не остановить, она распространится, как зараза. И не только трусость. Распущенность, непочтительность… все это находит плодородную почву в душах солдат, если о них не заботиться. И если эти проявления не пресечь, они могут погубить полк. Сделать его небоеспособным и даже уничтожить.
Но не в тот день. Не тогда, когда небо горело от химического огня, и траншея вокруг меня превращалась в кипящий суп. Эти вопли плохо действовали на моральный дух. Это было плохо для полка. И я знал, что должен делать.
С лазерным пистолетом в руке я шел по траншее, ускорив шаг. Чем дольше продолжались вопли, тем хуже они действовали на людей. Еще один урок, который я выучил в Схоле Прогениум. Там меня научили многим полезным вещам. Каждую ночь я благодарю Бога-Императора за те времена, хотя они и были нелегкими.
Траншеи, по которым я шел, представляли собой неровные каньоны в грязи, укрепленные плитами феррокрита. В некоторых местах их дополняли сборные бункеры из камня и металла, утопавшие в грязи, полковых эмблем на них было почти не видно из-за грязи и повреждений. Кое-где были натянуты тяжелые сети для защиты от неблагоприятных погодных условий. Здесь они не помогали. Они вообще редко где помогали, но мы все равно устанавливали их, как положено по инструкции. Несмотря на грязь, мы выкопали траншеи предписанной глубины, установили орудия и разместили оборонительные сооружения.
Есть правильный образ действий и неправильный. Я знал это. Еще один урок, который я воспринял всем сердцем. Правильный – поступать так, как хочет Бог-Император. Неправильный – путь ереси, непочтительности и недисциплинированности.
На брустверах траншей стояли большие щиты из армапласта, солдаты укрывались за ними, стоя на перевернутых ящиках или феррокритовых плитах. Треск огня лазганов раскалывал воздух – солдаты изливали свою злость на невидимого врага. Так было всегда – во время обстрела или сразу после него они зря расходовали ценный заряд своих лазганов. Офицеры уже выбились из сил в попытках заставить их прекратить стрелять по призракам.
Странное слово. Призраки. Но, думаю, для наших врагов вполне подходящее. Они расстреливали нас издалека, лишь редко осмеливаясь приблизиться. Или может быть, редко снисходя до этого. Я не могу вспомнить ни дня без их обстрелов. Без этого проклятого шума. Даже когда их орудия молчали, воздух был наполнен их эхом. От него невозможно было спастись даже во сне. Если бы не моя подготовка, вполне возможно, что от этого я бы сошел с ума.
Некоторые из моих подчиненных действительно сходили с ума. Непрерывные обстрелы разрушительно подтачивали их простые души, ломая разум и дух. И когда такое случалось, я должен был действовать быстро. Нельзя было позволять этой слабости распространиться.
Через несколько мгновений я достиг источника воплей, протолкнувшись сквозь серую толпу бездельников в респираторах.
- Назад, по местам! – прорычал я, расталкивая солдат. – Разошлись, назад!
Они что-то бормотали, их голоса были приглушены респираторами. Но они хорошо знали, что лучше не спорить. Спорить с комиссаром все равно что заснуть под танком – может и сойти с рук, но редко.
Разогнав глазеющих солдат, я увидел того, кто кричал. Он был молодым, и сорвал свой респиратор, открыв молочно-белое лицо и синие глаза. Сначала я подумал, что он ранен. Его форма была запачкана грязью и пеплом, оружия при нем не было. Над ним склонился санитар, эмблема с кадуцеем на его наплечнике потускнела и почти стерлась. Кричавший, судя по всему, не был ранен. Я спрятал пистолет в кобуру.
- Почему он кричит?
Санитар посмотрел на меня выпученными глазами и что-то сказал, но его голос был плохо слышен из-под респиратора. Я еще не встречал санитара, от которого была хоть какая-то польза. Оттолкнув его, я схватил кричавшего за шиворот. Он извивался в моей руке, словно червь, и лепетал что-то на шепелявом диалекте низкого готика, на котором говорила большая часть солдат полка. Я никогда не тратил время на попытки его выучить, и большинство из них в конце концов обучались говорить нормально.
- Встать! – приказал я, вздернув его на ноги. – Отвечай!
Его рука бессмысленно хлопала по стене траншеи, откуда из грязи, словно экскременты, выдавливались кости. Черепа, бедренные кости, расколотые грудные клетки… Отбросы поля боя. Трупы варились в грязи, если санитары не успевали убрать их. Кожа и мышцы разваривались, оставались только кости. Я остановился, глядя на это зрелище.
Иногда, когда кипящая грязь сильно сжимала траншеи, кости выступали на поверхность. Они сыпались со стен и скапливались на дне траншеи. Большая их часть снова тонула в грязи, но иногда они оставались. Я оттолкнул солдата и, выхватив из горячей грязи дымящийся череп, поднес к его лицу.
- Это? Ты кричишь из-за этого?
Я снова схватил его, прежде чем он успел отвернуться.
Он был трусом. Как и все они. Что толку от солдата, который не может смотреть в лицо смерти? Не больше, чем от пушки, которая не может стрелять.
Воздух дрожал от глухого грохота вражеской артиллерии. Траншея содрогалась и изгибалась, люди падали с ног или пытались держаться за феррокритовые плиты, удерживавшие волны грязи. Глаза за респираторами были полны страха. Ропот голосов становился громче. Оказавшись между смертью в грязи и воплями этого труса, они были на грани.
Дисциплину следует поддерживать. И поддерживать ее – мой долг.
Я схватил его за бронежилет и подтащил ближе.
- Замолчи! – приказал я. – Замолчи!
Но он не умолкал. Возможно, он уже не мог остановиться. Я не эксперт в области душевных болезней. Может быть, его разум был сломлен настолько, что мир вокруг него превратился в нечто столь бесконечно ужасное, что он не мог думать ни о чем другом, как вопить и вопить и вопить… Этот шум был как нож, буравящий череп. Наверное, даже хуже непрерывного грома вражеских пушек.
Я должен был заставить его замолчать. Ради блага полка. Ради дисциплины. Я подтащил его к обвалившейся стене траншеи и костям. Он пытался вырваться, колотя по моей руке. Слабые удары. Слабый разум. Слабое звено. Я отшвырнул череп и ткнул кричавшего лицом в груду костей.
- Идиот, - прорычал я. – Мертвые не могут причинить тебе вред. Но я могу, если ты не прекратишь эти глупости.
Он дергался в моих руках и визжал. Санитар свалился и пытался подняться на ноги. Другие смотрели. Наблюдали. Я хотел, чтобы они это видели. Видели, что здесь нечего бояться. Кроме меня.
Его вопли изменились, превратившись в отчаянный детский плач. Слабый, как я и говорил. Возможно, слишком молодой для поля боя. Но Бог-Император выбрал его и привел его сюда. И наименьшее, что он мог сделать – проявить немного смелости. Это все, чего Бог-Император хочет от своих слуг. Смелость делать то, что необходимо, невзирая на цену. Я говорил это ему, говорил им всем, держа его здесь, лицом в грязи, и не обращая внимания на его попытки вырваться. Эту возможность преподать урок нельзя было упускать, даже посреди ужаса артиллерийского обстрела.
Он отчаянно пытался вырваться. Я толкал его глубже лицом в грязь, пока кости из стены траншеи не посыпались мне на руки и грудь. Его ботинок ударил меня по голени, а его руки тщетно вцепились в грязь по обеим сторонам от его головы. Он пытался держаться за стену траншеи, все еще вопя, хотя теперь его крики были едва слышны за грохотом орудий.
И внезапно он умолк. Это было так неожиданно, что я почти выпустил его. Но я его не выпустил. Я держал его еще мгновение, может быть, больше. Я хотел убедиться. Он должен был осознать преступление, которое он совершил. Трусость – сорняк в саду победы. Страх – порок слабых. А я не потерплю слабости в моем полку.
Когда я вытянул его обратно, стало ясно, что я переоценил его. Он был еще слабее, чем я думал. В этот момент я понял, что оказал ему услугу, и это разозлило меня. Слабость следует наказывать, а не поощрять.
Он мертвым грузом висел в моих руках, и я бросил его. Его тело рухнуло на дно траншеи и осталось лежать неподвижно. Синие глаза, широко раскрытые и пустые, смотрели в никуда. Ощутив на себе взгляды других солдат, я повернулся, глядя в их ошеломленные глаза.
- На что вы смотрите? – негромко спросил я.
Они ничего не сказали. Да они и не могли ничего сказать. Их жизни принадлежали мне. Я имел власть судить их и выносить приговор по своему усмотрению. И они знали это. Хотя знали они и то, что я не стану судить их несправедливо. Иные комиссары могли – маленькие тираны, прятавшиеся за властью Его. Но я не был таким. Десница Бога-Императора вела меня, и свет Его горел во мне.
Иногда я задумывался, видят ли они это. Способны ли они это видеть. Свет Императора, я имею в виду. Или их души были слишком примитивны, чтобы воспринять славу Его? Честно говоря, я часто задавал себе этот вопрос. Я – благословен среди верующих? Или эта милость – общая судьба всего человечества, разделяемая всеми, осознают они это или нет?
Признаюсь, этот вопрос не дает мне покоя.
Но в тот момент я думал не о милости и не о свете. Я думал о мертвеце у моих ног, о том, как его глаза смотрели в небо, словно пытаясь узреть звезды. Синие глаза. Ни у кого в полку не было синих глаз. Я знал это, потому что это моя работа – знать такие вещи. Когда большую часть дня, который длится 36 терранских часов, все носят респираторы, то учишься узнавать людей по глазам, по голосам и по движениям.
Я узнал его. Не по имени. Но его глаза… они изменились? В таких условиях иногда встречались и мутации. Еще один признак слабости. Его преступления усугублялись, даже в смерти. Или, возможно, в воздухе или грязи был какой-то яд, повлиявший на изменения, случившиеся с ним? Эта мысль вызвала у меня дрожь, и признаюсь, я посмотрел на свой респиратор, висевший на поясе, и выругал себя за глупую браваду.
И, наверное, только из-за этой секундной заминки я заметил медальон. Маленькую вещицу из золота. Она выбилась из-под его бронежилета и лежала на его неподвижной груди, потускневшая позолота была еле видна под грязью. Я потянулся и сорвал его с шеи мертвеца.
Медальон висел в моих пальцах, покачиваясь, и я увидел, что на нем есть замок. Возможно, что-то внутри. Какой-то секрет. Секреты и тайны – еще одна трещина в стене дисциплины. Солдатам не позволено иметь тайн. Их жизнь в идеале должна быть простой, чистой и прямой, как наточенный штык.
Еще одна слабость. Еще одно преступление. С каждым мгновением его смерть казалась все более оправданной, и я ощутил удовлетворение. Сам Бог-Император направил мою руку, как и много раз до этого.
- Убрать его, - приказал я. Пока я рассматривал медальон, санитар склонился над трупом. Несмотря ни на что, мне стало любопытно. Что было в медальоне? Картинка, письмо – или что-то еще? Я сжал медальон в кулаке.
- Чего ты ждешь? Я сказал, убрать его.
- Он мертв, - сказал санитар бесцветным голосом.
- Знаю. Я могу отличить мертвеца от живого, - я спрятал медальон в карман шинели. – Тем лучше. За контрабанду наказание такое же, как и за трусость – смертная казнь. Приговор приведен в исполнение.
Я оглянулся.
- Остальным – вернуться на боевые посты!
Санитар посмотрел на меня. Его взгляд был непроницаем. Бесстрастные карие глаза. Глаза солдата.
- Куда его девать?