1

Лаура сидела перед зеркалом в своей крошечной квартирке. По лицу у нее блуждала странная улыбка, пока она рассматривала себя. В руке у нее была губная помада. Она взглянула на золотистый тюбик с названием «Роковое яблоко».

И вновь поразилась тому безотчетному порыву, который заставил ее войти в роскошный парфюмерный магазин, мимо которого она проходила каждый день.

Продавщица вынесла набор губных помад и, показывая ей оттенки, делала мазки на тыльной стороне изящной руки с необычно длинными пальцами и темно-красными ногтями.

Небольшие разноцветные пятнышки – светло-вишневого, ярко-красного, темно-бордового, розово-фиолетового цветов. Некоторые были едва различными по оттенку, только с разными, такими фантастическими, как казалось Лауре, названиями. «Розовая зарница», «Мягкий ром», «Туманный коралл», «Спокойный розовый», «Роковое яблоко»…

Лауру привлек не цвет, а название.

Роковое яблоко… Намек на Еву, обольщение, женскую суть.

Лаура аккуратно накрасила губы.

Болди! Она вспомнила, как когда-то Болди выдергивал повитель и читал ей нотацию. Что он тогда говорил? «Докажи, что ты женщина, вывеси свой флаг, ищи своего мужчину…»

Что-то в этом роде. Не этим ли она сейчас занимается?

«Да, именно тем самым, – подумала она. – Только на сегодняшний вечер, только раз мне захотелось быть такой же, как другие женщины. Нарядиться, накраситься, чтобы привлечь мужчину. У меня никогда раньше не возникало такого желания. Я считала, что на это не способна. Но, оказывается, могу быть и такой. Только я этого никогда не знала».

Она так живо представила себе Болди, что ей показалось, будто он стоит позади, одобрительно кивает тяжелой головой и хриплым голосом приговаривает: «Правильно, молодая леди. Учиться никогда не поздно».

Милый Болди.

Всегда, всю жизнь у нее был ее друг Болди. Верный, преданный друг.

Лаура вспомнила, как он умирал два года тому назад. За ней послали, но когда она пришла, врач сказал, что Болди совсем уже ослаб и вряд ли ее узнает. Силы покидали его стремительно, он был в полубессознательном состоянии.

Она сидела возле него и держала его грубую шишковатую руку в своей.

Он лежал неподвижно, временами что-то бормотал и пыхтел, будто на что-то сердился. С губ его срывались отрывочные слова.

Один раз он открыл глаза, посмотрел на нее не узнавая и сказал: «Где девочка? Пошлите за ней. Только не говорите всякую чушь, будто ей вредно смотреть, как человек умирает. Это опыт, и больше ничего. Дети к смерти относятся естественнее нас».

«Я здесь, Болди», – подала она голос.

Но он закрыл глаза и негодующе пробурчал: «Это я-то умираю? Ничего подобного. Все врачи одинаковы – мрачные личности. Я им покажу!»

Он впал в полузабытье и только время от времени бормотал слова, по которым можно было определить, среди каких воспоминаний бродит его сознание.

«Дурак несчастный… никакого исторического чутья… – А потом вдруг фыркнул: – Старик Куртис со своей костяной мукой! Все равно мои розы лучше».

Потом вспомнил о Лауре.

«Лауре… надо завести собаку».

Она удивилась. Собаку? Почему собаку?

Но он, кажется, уже говорил со своей экономкой:

«…Заберите все эти противные сласти… детям они нравятся, а меня от них тошнит».

Он, конечно, имел в виду те роскошные чаепития, которые были таким событием в ее детстве. Сколько заботы он в них вкладывал: эклеры, безе, миндальные пирожные…

На глаза Лауры навернулись слезы.

Болди вдруг открыл глаза, узнал ее и деловитым тоном сказал: «Не надо было этого делать, молодая леди. Не надо. Понимаешь, это приведет только к беде».

И самым естественным образом слегка повернул на подушке голову и умер.

Ее друг.

Ее единственный друг.

Лаура снова взглянула в зеркало и удивилась тому, что увидела. Неужели это темно-красный контур так преобразил ее губы? Полные губы, в которых не было ничего аскетического. Как, впрочем, и во всем ее облике в тот момент.

Она сказала негромко, будто споря с кем-то, кто был ею и не ею:

– А почему бы мне не постараться быть красивой? Хотя бы только в этот раз? Хотя бы сегодня? Я понимаю, слишком все поздно. Но почему бы мне не узнать, что при этом испытывает женщина? Чтобы было что потом вспоминать…

2

– Что с вами произошло? – спросил Луэллин, едва ее увидев.

Лаура смутилась, но не показала виду, и, чтобы овладеть собой, в свою очередь окинула его критическим взглядом.

Ей понравилось то, что она увидела. Он был не молод, к тому же выглядел старше своих лет. (Она знала о его возрасте из прессы.) В нем угадывалась мальчишеская неуклюжесть, удивительно привлекательная. А также удивительным образом сочетались энергичность, робость и радостный энтузиазм, будто он заново открывал для себя мир.

– Ничего не произошло, – ответила она, пока он помогал ей снимать пальто.

– Нет, произошло. Вы совершенно другая, не похожая на ту женщину, что я видел утром.

– Немного помады, только и всего, – коротко сказала Лаура.

– Да, у меня мелькала мысль, что ваши губы бледнее, чем у большинства женщин. Вы походили скорее на монашенку.

– Да… наверное.

– А сейчас вы красивы, по-настоящему красивы, Лаура. Вы не сердитесь, что я так говорю?

Она покачала головой:

– Нет, не сержусь.

А внутри у нее все кричало: «Говори это почаще. Снова и снова. Такого я больше никогда не услышу».

– Мы пообедаем в номере, в гостиной. Я подумал, вам это понравится. Вы не против? Может быть… – Он взглянул на нее с беспокойством.

– Замечательно.

– Надеюсь, что и обед будет замечательный. Только боюсь, не будет. До сегодняшнего дня я не придавал значения еде, но мне хотелось, чтобы вам он понравился.

Лаура улыбнулась и села за стол. Луэллин позвонил официанту.

Лауре казалось, что все происходит во сне.

И Луэллин был не похож на того человека, который приходил к ней утром в фонд. Это был совершенно другой мужчина. Неопытный, не уверенный в себе, старающийся угодить ей. «Таким он, наверное, был в двадцать лет, – подумала Лаура. – Наверное, он был чего-то лишен в молодости и теперь вернулся в прошлое, чтобы наверстать упущенное».

Лаура ощутила грусть и отчаяние. Все происходящее было ненастоящим. Они лишь разыгрывали вдвоем несбывшееся прошлое – молодой Луэллин и молодая Лаура. Это было абсурдное, трогательное, нереальное во времени, но такое сладостное действо.

Обед оказался весьма заурядным, но они этого не замечали. Они бродили вдвоем по Стране нежности. Разговаривали, не замечая, что говорят, смеялись.

Когда официант наконец принес кофе и ушел, Лаура сказала:

– Вы знаете обо мне достаточно много, а я не знаю о вас ничего. Расскажите о себе.

Он рассказал ей о своей юности, воспитании, родителях.

– Они живы?

– Отец умер десять лет назад, а мать – в прошлом году.

– Они… она очень гордилась вами?

– Отцу, мне кажется, не нравилось такое экспансивное проявление религиозных чувств. Однако он признавал, что другого пути у меня нет. Мать воспринимала все более положительно. Гордилась моей мировой славой, как все матери, но грустила.

– Грустила?

– Да, из-за того, что я был лишен простых человеческих радостей, и это отдаляло меня от людей и, конечно, от нее самой.

– Да, я понимаю.

Луэллин продолжал рассказывать ей историю своей жизни. Вся эта фантастическая, как казалось Лауре, история была выше ее понимания и в чем-то вызывала протест.

– Но это отдает коммерцией, – возразила она.

– Сам механизм – да.

– Я бы очень хотела понять это получше. Ваша миссия вам кажется… казалась действительно важной и нужной?

– Для Бога?

Лаура немного растерялась:

– Нет, нет. Я не это имела в виду. Для вас.

Луэллин вздохнул:

– Это трудно объяснить. Я уже пытался это сделать в разговоре с Ричардом Уилдингом. Дело в том, что вопрос, нужно ли это делать, никогда не возникал. Я был обязан это делать.

– А если бы вы читали свои проповеди в пустыне? Это было бы то же самое?

– С моей точки зрения – да. Но я делал бы это не так хорошо. – Он улыбнулся. – Ведь актер хорошо играть перед пустым залом не может. И писателю нужно, чтобы его книги читали. А художнику – чтобы его картины видели.

– Вы говорите так, будто результаты вас не интересовали. И мне это непонятно.

– Мне не дано знать, каковы были результаты.

– Но есть цифры, статистика, число обращенных. Все подсчитано и опубликовано.

– Знаю. Но это ведь человеческие подсчеты. А какие результаты нужны были Богу и какие Он получил, мне неизвестно. Поймите, Лаура, что если среди миллионов, которые приходили меня слушать, находилась одна-единственная душа, до которой Бог хотел донести свое слово и ради этого избрал такой способ, значит, цель достигнута.

– Но это же все равно что стрелять из пушки по воробьям.

– Да, конечно, но опять-таки по человеческим меркам. Сложность в том, что нам приходится подходить к Богу с точки зрения человеческих ценностей или справедливости и несправедливости. У нас нет и не может быть ни малейшего представления, чего Бог требует от человека. Мы можем лишь предполагать, что Он хочет, чтобы человек стал таким, каким мог бы быть, но сам еще не додумался до этого.

– А как с вами? Чего сейчас требует Бог от вас?

– Ну… быть обыкновенным человеком, зарабатывать на жизнь, жениться, создать семью, любить ближних своих.

– И вам этого будет достаточно?

– Достаточно? Большего мне и не нужно. Чего еще можно желать? Но боюсь, мне будет трудно это осуществить. Пятнадцать лет обычной жизни были для меня потеряны. В этом вы должны мне помочь, Лаура.

– Я?

– Вы же знаете, что я хочу, чтобы вы стали моей женой. Вы ведь понимаете, должны понимать, что я вас люблю.

Лаура, побледнев, молча смотрела на него. Нереальность их праздничного обеда закончилась. Они снова были самими собой. Вернулись в настоящее, которое себе создали.

– Это невозможно, – сказала она наконец.

– Почему? – спросил он, кажется, без особого беспокойства.

– Я не могу выйти за вас замуж.

– Я дам вам время привыкнуть к этой мысли.

– Время ничего не изменит.

– Вы хотите сказать, что никогда меня не полюбите? Простите, Лаура, но я этому не верю. Мне кажется, что вы уже любите меня немного.

Чувства вспыхнули в ней, как пламя.

– Да, я могла бы вас полюбить. И уже люблю.

– Ну так это же замечательно, Лаура… дорогая Лаура, моя Лаура.

Она предостерегающе вытянула руку, будто пытаясь помешать ему приблизиться к ней.

– Но я не могу выйти за вас замуж. Ни за кого не могу выйти.

Он посмотрел на нее пристально:

– В чем дело? У вас есть какая-то причина?

– Да, есть.

– Решили посвятить себя благочестивым делам? Или дали обет безбрачия?

– Нет, нет!

– Простите, я задаю глупые вопросы. Расскажите мне, дорогая.

– Да, вам я должна рассказать, хотя считала, что говорить об этом никогда никому не следует.

– Возможно, и не следует. Но мне вы должны рассказать.

Лаура встала и подошла к камину. Не глядя на Луэллина, ровным безразличным тоном начала свой рассказ:

– Первый муж Ширли умер в моем доме.

– Знаю. Она мне говорила.

– В тот вечер Ширли не было дома. Я осталась с Генри одна. На ночь он ежедневно принимал снотворное, довольно большую дозу. Когда Ширли уходила, она крикнула мне, что уже дала Генри лекарство, но я уже вошла в дом. В десять часов я зашла к Генри узнать, не нужно ли ему чего. Он сказал, что еще не пил своих таблеток. Я ему их принесла. На самом деле он их выпил раньше, но, как часто бывает после таких лекарств, впал в дремоту и забыл, что уже принял снотворное. Двойная доза его убила.

– И вы чувствуете себя виноватой?

– Я действительно виновата.

– Технически – да.

– Не только технически. Я знала, что он уже принял лекарство. Я слышала, что крикнула мне Ширли.

– Вы знали, что двойная доза будет для него смертельной?

– Знала, что так может случиться. – И сознательно добавила: – Надеялась, что случится.

– Понятно. – Луэллин говорил спокойно, бесстрастно. – Он был неизлечим, это верно? То есть остался бы калекой на всю жизнь?

– Это не было убийством из милосердия, если вы это имеете в виду.

– Что произошло потом?

– Всю ответственность я взяла на себя, но меня не обвинили. Возник вопрос, можно ли это считать самоубийством. Умышленно ли Генри мне сказал, что не принимал лекарство, чтобы получить еще одну дозу? Таблетки никогда не оставляли поблизости от него, поскольку у него бывали приступы отчаяния и ярости.

– Что вы сказали в ответ на это предположение?

– Сказала, что не считаю его правдоподобным. Генри никогда бы не пришла в голову такая мысль. Он бы так и жил… годы и годы, а Ширли ухаживала бы за ним, терпела его эгоизм и скверный характер, жертвуя ради него всей своей жизнью. Я хотела, чтобы она была счастлива и могла устроить свою жизнь. Незадолго до этого она познакомилась с Ричардом Уилдингом, и они полюбили друг друга.

– Да, она мне рассказывала.

– Ширли могла бы оставить Генри при нормальных обстоятельствах, но больного, калеку, зависимого от нее – никогда! Даже если бы она его больше не любила, она его никогда бы не бросила. Ширли была очень верным человеком, такие люди редко встречаются. Разве вы не понимаете? Я не могла допустить, чтобы вся ее жизнь была загублена. А что сделают со мной, мне было все равно.

– Но с вами не сделали ничего.

– Да. Но иногда… я сожалею, что не сделали.

– Понимаю вас. Но на самом деле ничего и не могли бы сделать. Даже если это не выглядело ошибкой и врач подозревал, что вы пошли на это из чувства милосердия или, наоборот, из жестоких побуждений, он понимал, что уголовного дела здесь быть не может, и не стал бы его заводить. Другое дело, если бы подозрение пало на Ширли.

– Такого вопроса даже не возникало. Горничная слышала, как Генри сказал, что не пил еще лекарство, и попросил меня его принести.

– Для вас все закончилось благополучно. – Он взглянул на нее. – Как сейчас вы расцениваете свой поступок?

– Я хотела, чтобы Ширли была свободна…

– Оставим Ширли в покое. Поговорим о вас и о Генри. Как вы считаете, его смерть была благом?

– Нет.

– Слава богу!

– Генри не хотел умирать. Я его убила.

– Вы сожалеете об этом?

– Если вы хотите знать, сделала ли бы я это снова, то – да.

– Без сожаления?

– Сожаление? Нет. Я понимаю, что совершила злодеяние. С тех пор и живу с этим. Не могу забыть.

– Поэтому и занялись судьбами умственно отсталых детей? Чтобы вершить благочестивое дело? Нести тяжелые обязанности, пытаясь искупить вину.

– Это все, что в моих силах.

– Есть ли от этого польза?

– Что вы имеете в виду? Это нужная работа.

– Я говорю не о пользе для других. Помогает ли это вам?

– Не знаю…

– Вы хотите наказания, не так ли?

– Мне кажется, я хочу искупить свою вину.

– Перед кем? Перед Генри? Но он мертв. И судя по тому, что я о нем слышал, умственно отсталые дети его заботили бы меньше всего. Поймите, Лаура, искупить вину вы не сможете.

Она застыла, потрясенная. Но мгновение спустя вздернула голову, лицо ее порозовело. Она взглянула на Луэллина с вызовом. Его сердце замерло от восхищения.

– Вы правы, – сказала она. – Наверное, я пытаюсь себя обмануть. Вы раскрыли мне истину. Я говорила, что не верю в Бога, но на самом деле я верю. И знаю: то, что я совершила, – грех. В глубине души я понимаю, что заслуживаю проклятия. Если только не раскаюсь… А я не раскаиваюсь. Я сделала это сознательно. Хотела, чтобы Ширли была счастлива. И она была счастлива. Конечно, недолго… всего три года. Но даже ради трех лет ее счастья и спокойствия – хотя она и умерла молодой – сделать это стоило.

Луэллин смотрел на нее и испытывал величайшее в жизни искушение – промолчать, не сказать правды. Пусть жила бы своей иллюзией. Он любил ее. Как он мог повергнуть в прах ее мужественный поступок? Пусть никогда не узнает правды.

Он подошел к окну, отдернул штору и невидящим взглядом уставился на освещенную улицу.

Потом повернулся и сурово спросил:

– Лаура, вам известно, как умерла ваша сестра?

– Ее сбила машина.

– Да. Но как случилось, что ее сбила машина… вы не знаете. Ширли была пьяна.

– Пьяна? – повторила Лаура, не понимая. – Она что, была в какой-то компании?

– Нет, никакой компании не было. Она тайком ушла из дому и спустилась в город. Время от времени она так делала. Сидела в кафе и пила бренди. Не очень часто. Обычно она пила дома. Лавандовую настойку и одеколон. Напивалась до бесчувствия. Слуги все знали. Уилдинг ни о чем не догадывался.

– Ширли… пила? Но она никогда не пила! Да еще таким образом. Почему?

– Она пила, чтобы забыться, потому что жизнь ей казалась невыносимой.

– Я вам не верю.

– Это правда. Она сама мне рассказывала. После смерти Генри она как бы сбилась с жизненного пути и была похожа на заблудившегося ребенка.

– Но она любила Ричарда, и Ричард ее любил.

– Да, Ричард ее любил. Но любила ли она его? Это было лишь короткое увлечение, больше ничего. Она была убита горем, измучена уходом за раздражительным больным, вот и вышла замуж.

– И была несчастлива? Не могу поверить.

– Что вы знаете о своей сестре? Может ли человек быть одинаковым в глазах двух разных людей? Для вас Ширли навеки осталась беспомощным ребенком, которого вы спасли от пожара. Слабой, беззащитной, постоянно нуждающейся в любви и заботе. Но я вижу ее другой, хотя, как и вы, могу ошибаться. Мне она представляется храброй, мужественной, склонной и риску молодой женщиной, способной стойко переносить удары судьбы и постоять за себя. Чтобы полностью проявить себя, ей нужны были трудности. Она устала, измучилась, но она уже была близка к победе, успешно справлялась с той жизнью, которую себе избрала, – она выходила из мрачного отчаяния к свету. И в тот вечер, когда он умер, она уже праздновала победу. Она любила Генри, он был ей нужен. У нее была тяжелая, но полная смысла жизнь.

Генри умер, и она вновь оказалась как бы в ватном коконе, окруженная любовью и заботой. Она пыталась выбраться из него, но не могла. И тогда она обнаружила, что алкоголь помогает, приглушает действительность. Но если женщина попадает в алкогольную зависимость, избавиться ей от нее нелегко.

– Она никогда не говорила мне, что несчастна.

– Не хотела, чтобы вы об этом знали.

– Выходит, это я сделала ее несчастной… Я?

– Да, бедное мое дитя.

– Болди все знал, – медленно сказала Лаура. – Именно это он имел в виду, когда сказал: «Не надо было этого делать, молодая леди». Еще давно, очень давно, он меня предупреждал: «Не вмешивайся. Разве мы можем знать, что для другого человека лучше?» – Лаура вдруг резко повернулась к Луэллину. – Она не покончила с собой?

– Трудно сказать. Может быть. Она шагнула с тротуара прямо перед грузовиком. Уилдинг в глубине души подозревает, что так оно и было.

– Нет, нет!

– Но я так не думаю. Я лучшего мнения о Ширли. Она часто бывала на грани отчаяния, но я не верю, чтобы она наложила на себя руки. Мне кажется, по натуре она была борцом и продолжала бороться. Но бросить пить в одночасье невозможно. Человек оступается вновь и вновь. Я думаю, она шагнула с тротуара в вечность, не сознавая, что делает и куда идет.

Лаура опустилась на диван:

– Что мне делать? О, что делать?

Луэллин сел рядом и обнял ее:

– Выходить за меня замуж. Начать новую жизнь.

– Нет, нет, я этого никогда не сделаю.

– Почему? Вам нужна любовь.

– Вы не понимаете. Я должна заплатить за то, что сделала. Все должны платить.

– Я смотрю, мысль о расплате стала для вас навязчивой идеей.

– Платить должны все, – повторила Лаура.

– Ну хорошо, я согласен. Но разве ты не понимаешь, дитя мое… – Луэллин заколебался, прежде чем сообщил ей оставшуюся правду. – За то, что ты совершила, кто-то уже заплатил. Заплатила Ширли.

Лаура смотрела на него в ужасе.

– Ширли заплатила… за то, что совершила я?

Луэллин кивнул:

– Да. Боюсь, жить тебе придется с этой мыслью. Ширли заплатила. Но она умерла, и долг погашен. Ты должна жить дальше, Лаура. Не забывать прошлое, но хранить его там, где ему место. В своей памяти, а не в каждодневной жизни. Ты должна принять не наказание, а счастье. Да, дорогая, счастье. Надо перестать отдавать и научиться получать. Бог поступает с нами удивительно. Тебе он дарует – я совершенно в этом уверен – счастье и любовь. Смиренно прими их.

– Не могу, не могу!

– Должна. – Он поднял ее на ноги. – Я люблю тебя, Лаура, и ты меня любишь. Не так сильно, как я тебя, но все-таки любишь.

– Да, люблю.

Он поцеловал ее долгим жадным поцелуем.

Когда они оторвались друг от друга, Лаура сказала, усмехнувшись:

– Если бы Болди мог видеть! Он был бы доволен.

Она сделала шаг в сторону, но споткнулась и чуть не упала.

Луэллин ее подхватил:

– Осторожнее… не ушиблась? Могла бы удариться головой о мраморный камин.

– Глупости.

– Да, глупости… но ты мне слишком дорога.

Она улыбнулась, почувствовав в его словах любовь и беспокойство.

Наконец-то она была кому-то нужна! Как она об этом мечтала в детстве!

И вдруг почти незаметно плечи ее опустились, будто на них легла тяжесть, легкая, но все же тяжесть.

Впервые в жизни Лаура ощутила эту тяжесть и поняла, что это – бремя любви…