1

Селия ехала домой! Как же она была счастлива!

Дорога казалась бесконечной. Селия взяла с собой интересную книжку, но от волнения не могла читать.

– Ну что, малышка, – сказал папа, шутливо толкая ее в бок, – ты рада, что скоро будешь дома? – Папа выглядел огромным и черным – он был гораздо больше того папы, которого Селия запомнила. А мама, наоборот, казалась маленькой. Как чудно все изменилось, думала Селия.

– Да, папочка, очень рада, – ответила она тоном примерной девочки. Это зудящее, нездоровое нетерпение не позволяло ей выразить свою радость.

У папы был немного разочарованный вид. Кузина Селии Лотти, которая ехала к ним погостить, удивилась:

– До чего сдержанный ребенок!

– Да, дети быстро забывают. – В голосе папы звучала обида.

Только мама, как всегда, все поняла:

– Ничего она не забыла. Просто она слишком волнуется.

Мама слегка сжала плечо Селии и улыбнулась, словно у них был какой-то свой секрет.

Пухлая жизнерадостная Лотти сказала:

– У Селии совсем нет чувства юмора, правда?

– Совсем, – подтвердила мама, – она вся в меня. По крайней мере, так говорит наш юморист Джон.

– Мама, скоро уже? – захныкала Селия.

– Что скоро, детка?

– Море.

– Теперь уже минут через пять.

– Наверное, тебе бы понравилось жить у самого моря и играть на пляже, – предположила Лотти.

Селия промолчала. Как ей объяснить, что море – это знак приближения к дому?

В купе на несколько секунд стало темно, потому что поезд нырнул в туннель. А потом было море – синее, залитое солнцем, оно волновалось слева от поезда. Они долго ехали вдоль моря, то и дело ныряя в тоннели. Море так ярко сияло, что смотреть на него можно было только сильно прищурившись. Наконец поезд устремился в глубь суши. Скоро, скоро они будут дома!

2

Селия и забыла, какое дома все большое. После тесноты бабушкиного жилища в Уимблдоне дом показался ей огромным и пустым – в нем почти не было мебели.

Пробежавшись по комнатам, Селия поспешила в сад. Она мчалась по дорожке и вдруг увидела бук. Странно, что раньше она никогда о нем не вспоминала, хотя этот бук был очень важной частью дома. За буком притаилась маленькая зеленая беседка – ее Селия уже переросла и совсем забыла. Теперь скорее в лес – может, там еще есть колокольчики. Нет, они, наверное, уже отцвели. Вот дерево с низкими ветками, где так славно воображать себя королевой в изгнании. Ах, Мраморный Мальчик!

Мраморный Мальчик стоял в беседке, и к нему вели три полуразрушенные ступени. На голове он держал каменную корзину, куда нужно было опустить приношение и загадать желание.

Для того чтобы Мраморный Мальчик исполнил желание, требовалось соблюсти ритуал. Выйдя из дому, Селия пересекала лужайку, которая была вовсе не лужайка, а бурлящая река, верхом на бегемоте. Когда лужайка кончалась, она слезала с бегемота, привязывала его к изгороди, срывала приношение – розу – и шествовала в лес. Там она клала приношение в корзину и загадывала желание. Загадав желание, нельзя было поворачиваться спиной к Мраморному Мальчику, и поэтому Селия пятилась по тропинке до поворота, пока истукан не скрывался из виду. Больше одного желания в неделю Мраморный Мальчик не исполнял. У Селии всегда было единственное желание – то самое, подсказанное няней. У Мраморного Мальчика, куриного глаза, пегой лошади Селия просила только одного – быть хорошей, чтобы попасть в рай. Няня говорила, что просить вещи или деньги – это грех. Бог посылает тебе всего столько, сколько нужно. И раз Он проявлял щедрость (через маму, папу и бабушку), Селии лишь оставалось повторять свою единственную просьбу.

И сейчас она подумала: «Я должна, должна сделать ему приношение». Вернувшись к дому, Селия исполнила весь ритуал с начала до конца. Два полузавядших одуванчика лежали в корзине, желание было произнесено, но, увы, не прежнее. Селия утратила набожность, поддерживаемую в ней прежде няней. Теперь она сказала:

– Хочу всегда быть счастливой, – и пошла проведать огород.

В огороде был Рамбольт – садовник, очень сердитый и угрюмый.

– Здравствуй, Рамбольт, я приехала.

– Да уж вижу, мисс. Ну-ка не топчите мне салат. Вы, надеюсь, не за этим приехали?

Селия отошла.

– А крыжовник есть, Рамбольт?

– Уже закончился. В этом году его мало было. Малина осталась – несколько ягодок…

– О! – Селия вприпрыжку побежала туда, где росла малина.

– Эй! Только не съедайте все! – закричал Рамбольт ей вслед. – Я хочу собрать большое блюдо малины для десерта.

Вломившись в малиновые заросли, Селия с жадным сопением принялась срывать и запихивать в рот сочные ароматные ягоды – их было полно, а не несколько, как говорил Рамбольт. Наевшись до отвала, она вылезла из малинника и отправилась проверить нишу в стене, где раньше любила прятаться. Заветное место у стены так заросло травой и кустарником, что свое тайное убежище Селия нашла с большим трудом. Потом девочка пошла на кухню. Там ее встретила Раунси. Милая, добрая Раунси, как знакомо она улыбается и прищелкивает языком. Она, конечно, что-то жует и, кажется, стала еще толще.

– Боже, как вы выросли, мисс Селия!

– Что ты ешь, Раунси?

– Я пеку пирожные к чаю.

– Дай мне одно.

– Нет, мисс Селия, вы испортите себе аппетит и не будете ужинать, – для порядка ворчит Раунси, передвигая свое необъятное тело к плите, и открывает заслонку. – Они почти готовы, мисс. Осторожно! Горячие!

До чего же приятно вернуться домой! До чего приятно снова побродить в прохладной полутьме коридоров! Селия стояла на лестничной площадке перед узким окном и любовалась зеленым сиянием букового дерева, хорошо видного сверху.

Выйдя из своей спальни, мама чуть не столкнулась с Селией, которая завороженно глядела в окно, прижав обе руки к животу.

– Что с тобой, детка? Почему ты держишься за живот?

– Это из-за бука, мама. Он так прекрасен!

– У тебя точно живот не болит?

– Болит немножко. Но не больно, а… приятно.

– Значит, ты рада вернуться домой?

– О, мама!

3

– Рамбольт что-то ходит мрачный, как туча, – сказал однажды за завтраком папа.

– О, как мне надоел этот человек! – воскликнула мама. – Зачем только он у нас живет?

– Но, дорогая, он же первоклассный садовник – самый лучший из всех, что у нас были. Помнишь, какие персики он вырастил в прошлом году?

– Знаю-знаю. Но все равно мне он не нравится.

Селия не помнила, чтобы мама когда-либо говорила таким резким тоном. Мамины руки, нервно сцепленные, лежали на столе. Папа смотрел на нее огорченно-осуждающе, как смотрят на капризного ребенка.

– Я ведь уступил тебе в прошлый раз, не правда ли? – мягко сказал он. – Я отказал ему, невзирая на его отличные рекомендации. И вместо него взял этого лентяя Спинакера.

– Он какой-то сумасшедший, – защищалась мама, – зачем он за нас цепляется? Мне кажется подозрительным, что, когда мы жили в По, а дом сдавали мистеру Роджерсу, Спинакер уволился, а этот ужасный Рамбольт опять пришел наниматься, и мистер Роджерс его взял.

– Это все твои фантазии, Мириам. Он, конечно, не весельчак, но человек честный.

Мириам поежилась, как от холода:

– Ну не знаю. Здесь что-то не так.

В комнату вошла горничная:

– Сэр, миссис Рамбольт хотела бы поговорить с вами. Она в парадном.

– Что ей нужно? Ах, ладно. Я лучше выйду к ней.

Папа швырнул на стол салфетку и вышел из комнаты. Селия не сводила глаз с мамы: она выглядела испуганной.

Вернувшись, папа сказал:

– Старая песня: Рамбольт не ночевал дома. Догадываюсь, что они просто поскандалили и он ушел. Вы сегодня не видели Рамбольта? – обратился он к горничной, которая все еще была в комнате.

– Нет, сэр. Но я могу спросить миссис Раун-суэлл.

Ничего не ответив, папа снова вышел. Когда через пять минут он вернулся, вид у него был ужасный. Мириам вскрикнула, Селия испугалась. Казалось, он постарел лет на пятнадцать и ему было трудно дышать.

В одно мгновение Мириам очутилась рядом.

– Джон, Джон, что с тобой? Скорее сядь. Скажи мне, что случилось?

Джон как-то странно посинел. Задыхаясь, он сипло выговорил:

– Висел… в конюшне… Я снял его, но… Он… сегодня ночью…

– Тише, Джон, успокойся. Тебе вредно волноваться. – Мама подскочила к буфету, плеснула в бокал бренди. – Я же знала, я знала, что что-то здесь нечисто, – причитала она.

Опустившись на колени подле мужа, Мириам вливала в него бренди. Ее взгляд остановился на Селии:

– Беги наверх, детка. Беги к Женни. Ничего не бойся. Папа не очень хорошо себя чувствует. – Понизив голос до шепота, она сказала мужу: – Ей ни к чему знать. Она может испугаться на всю жизнь.

Селия, озадаченная и растерянная, пошла наверх. На лестнице разговаривали Сюзанна и Дорис.

– Говорят, он увлекся другой женщиной, а его жена пронюхала. Вот как. В тихом омуте черти водятся.

– Ты его видела? Правда, что у него вывалился язык?

– Нет, хозяин сказал, что никто не должен туда ходить. Интересно, можно ли как-нибудь достать кусок веревки? Я слышала, что веревка от висельника приносит счастье.

– Ох, какой все-таки кошмар!

– А что случилось? – громко спросила Селия.

– Садовник повесился в конюшне, – с явным удовольствием объяснила Сюзанна.

– Ух ты! – выдохнула пораженная Селия. – А зачем тебе его веревка?

– Если у тебя есть кусок веревки, на которой повесился человек, ты будешь всю жизнь счастлива.

– Да, это правда, – подтвердила Дорис.

– Ух ты! – опять удивилась Селия.

Она восприняла смерть Рамбольта как заурядное бытовое происшествие. Она не любила его, когда он был жив, да и он не очень-то был с нею мил.

Вечером, когда мама пришла к ней подоткнуть одеяло, Селия попросила:

– Мама, ты дашь мне кусок веревки, на которой повесился Рамбольт?

– Кто сказал тебе про Рамбольта? – рассердилась мама. – Я же запретила тебе говорить.

Селия вытаращила глаза, в который раз за сегодняшний день слыша удивительные вещи.

– Сюзанна сказала. А еще она сказала, что веревка от висельника приносит счастье.

Мама вдруг улыбнулась – и не смогла сдержать смеха.

– Почему ты смеешься, мама?

– Потому что я так давно была девятилетней девочкой, что забыла, как это.

Перед сном Селия вспомнила один загадочный эпизод. Однажды Сюзанна, купаясь в море, чуть не утонула. Другие слуги со смехом говорили:

– Тебе суждено быть повешенной, милочка.

Утопленники и висельники – какая-то есть между ними связь…

«Я бы лучше утонула», – думала Селия, засыпая.

«Милая бабушка, – писала Селия на следующий день, – большое спасибо за книгу сказок. Она мне очень понравилась. Голди здоров и шлет привет. Передай, пожалуйста, от меня привет Саре, Мэри, Кейт и Бедняжке мисс Беннет. У нас в саду расцвел исландский мак. Садовник повесился вчера в конюшне. Папа лежит в постели, но мама говорит, что ему лучше. Мы с Раунси будем печь мои плетенки и домики. Целую тебя крепко. Селия».

4

Отец Селии умер, когда ей было десять лет. Это случилось в доме его матери в Уимблдоне. Перед смертью он несколько месяцев не вставал с постели и при нем постоянно находились две сиделки. Селия привыкла теперь видеть папу больным. Мама всегда говорила о том, что они будут делать, когда он выздоровеет.

Селии и в голову не приходило, что папа может умереть. Она поднималась по лестнице, когда дверь комнаты больного отворилась и вышла мама. Такую маму Селия видела впервые.

Впоследствии ей на ум пришло сравнение с листком, гонимым ветром. Мамины руки были воздеты к небу, она что-то неразборчиво бормотала. Не видя Селии, она распахнула дверь своей комнаты и исчезла внутри. Сиделка вышла вслед за мамой на лестницу, где, открыв от изумления рот, стояла Селия.

– Что это с мамой?

– Тише, детка. Твой отец на небе.

– Папа умер и улетел на небо?

– Да. Будь умницей, ты должна стать утешением маме.

Сиделка скрылась в комнате Мириам.

Селию словно оглушили. Враз онемев и оглохнув, она побрела в сад. Как же это? Папа… умер?

Мир ее счастья пошатнулся.

Папа… Но вокруг ничего не изменилось. Она вздрогнула. Это было похоже на кошмар со Стрелком – все в порядке, а потом вдруг появлялся он. Ее взгляд скользил по саду – дорожки, бук – все как прежде, но что-то не то. Все меняется, все может случиться.

Неужели папа теперь на небе? И счастлив?

О, папа…

Селия заплакала и пошла обратно к дому.

Жалюзи были опущены. В столовой сидела бабушка и писала письма. Иногда слеза пробегала по ее щеке, и она вытирала ее носовым платком.

– Ну что, моя бедная крошка? – сказала она, увидев Селию. – Не надо горевать. Это Божья воля.

– Почему жалюзи опущены? – спросила Селия. Ей не нравилось, что дом стал чужим и темным, как будто он тоже изменился.

– В знак уважения, – сказала бабушка.

Порывшись в кармане, она достала черносмородинную пастилку – любимое лакомство Селии.

Селия взяла, поблагодарила бабушку, но есть пастилку не стала, чувствуя, что сейчас не время. Она сидела с пастилкой в кулаке и смотрела на бабушку. Бабушка продолжала писать бесконечные письма – письма на бумаге с траурной черной каймой.

5

Два дня мама была очень больна. Накрахмаленная чопорная сиделка шептала на ухо бабушке:

– Нервное напряжение… не может поверить… нервный шок… нужен полный покой.

Селии сказали, что она может пойти повидать маму.

В комнате царил полумрак. Мама лежала на боку, ее темные волосы с проседью разметались по подушке, взгляд – горящий, безумный – был устремлен на что-то позади Селии.

– Вот ваша дорогая девочка, – произнесла сиделка тоном классной наставницы.

Мама улыбнулась Селии, не видя ее, так, словно ее вообще не было в комнате.

Сиделка и бабушка проинструктировали Селию заранее.

– Мамочка, милая, папа теперь на небе, ему там хорошо. Если бы ты знала, как он там счастлив, ты бы не хотела, чтобы он вернулся. – Селия говорила, как ее научили.

Мама неожиданно рассмеялась:

– О, Джон, как я хочу, чтобы ты ко мне вернулся! Если бы только бы мог услышать!

Мириам приподнялась на локте, ее лицо было одновременно диким и прекрасным.

Сиделка поскорее выставила девочку из комнаты. Селия слышала, как она говорит маме:

– Запомните, дорогая: вы должны жить ради своих детей.

И мама отвечала странным чужим голосом:

– Да, я знаю. Я должна жить ради моих детей. Не нужно мне это все время повторять.

Селия спустилась в гостиную. В гостиной на стене висели две разукрашенные гравюры. Одна называлась «Несчастная мать», а другая – «Счастливый отец». О второй Селия особо не задумывалась: изображенный там женоподобный мужчина совсем не напоминал ее отца – ни счастливого, ни какого-либо еще. Но женщина на первой гравюре – обезумевшая от горя мать, с растрепанными волосами, прижимающая к себе детей – была вылитая мама. Да, несчастная мать, со странным удовлетворением подумала Селия, одобрительно кивнув головой.

6

Время шло быстро. В один из дней после смерти папы Селия с бабушкой поехали покупать траурную одежду, и это показалось Селии довольно увлекательным делом.

Селии понравилось носить траур. Траур! Она носила траур, чувствуя себя взрослой важной особой. На улице она воображала диалоги между прохожими, смотревшими на нее: «Видите ту девочку всю в черном? Она недавно потеряла отца». – «Ах, бедняжка! Как это печально». И Селия принимала скорбный вид и низко опускала голову. Ей было немного стыдно за то, что она рисуется, но так хотелось почувствовать себя романтической и загадочной фигурой.

Приехал Сирил. Хотя он сильно возмужал и говорил басом, но иногда его голос неожиданно выделывал те особенные фокусы, от которых краснеют взрослеющие мальчики. Сирил был грубоватый и неуклюжий. Если у него на глаза навертывались слезы и кому-либо случалось их увидеть, он страшно сердился. Однажды Сирил застал Селию перед зеркалом – она вертелась и прихорашивалась в своем новом наряде.

– Ну да, конечно, новое платье. Это все, о чем девицы вроде тебя могут думать, – презрительно бросил он.

Селия расплакалась, чувствуя себя несправедливо оскорбленной.

Сирил сторонился мамы, ему легче было с бабушкой. Для бабушки он играл роль мужчины, главы семьи, и она поощряла его в этом. С ним она советовалась по поводу писем и всего остального.

Селии не разрешили поехать на похороны, бабушка тоже осталась дома. Поехали Сирил и мама. В день похорон она впервые сошла вниз. В своей вдовьей шляпке и незнакомой траурной одежде мама показалась Селии очень маленькой, милой и – беззащитной. У Сирила был взрослый и покровительственный вид.

Бабушка сказала:

– Возьми эти белые гвоздики, Мириам. Ты бросишь их на крышку гроба, когда его будут опускать.

Отрицательно покачав головой, Мириам ответила:

– Нет. Я не стану этого делать.

После похорон жалюзи были подняты и жизнь пошла своим чередом.

7

Иногда Селия неизвестно почему задумывалась над тем, любят ли мама и бабушка друг друга или нет.

Селии было очень жалко маму. Мама редко покидала свою комнату, двигалась медленно, как во сне, говорила тихим голосом.

Бабушка была занята тем, что принимала соболезнования и зачитывала их.

– Мириам, послушай, – говорила она. – Вот письмо от мистера Пайка, он с большим чувством пишет о Джоне.

Но Мириам, страдальчески морщась и отворачиваясь, просила:

– Не надо, пожалуйста, не надо.

Бабушкины брови ползли недоуменно вверх, она складывала письмо и сухо говорила:

– Что ж, как хочешь.

В следующий раз, когда приносили почту, все повторялось.

– Мистер Кларк прислал очень доброе письмо, – начинала бабушка, слегка шмыгая носом, – как хорошо он пишет о том, что наши усопшие всегда с нами. Тебе необходимо это услышать, Мириам.

И тогда, очнувшись от забытья, Мириам кричала:

– Нет! Нет!

Услышав эти крики, Селия поняла, чего хочет мама. Она хотела, чтобы ее оставили в покое.

Однажды принесли письмо с иностранной маркой. Мириам вскрыла его и стала читать. Письмо было написано мелким почерком с наклоном на четырех страницах. Бабушка смотрела, как она читает.

– Это от Луизы?

– Да.

С минуту никто не нарушал молчания. Бабушка пожирала письмо глазами.

– И что она пишет? – наконец спросила она.

Мама сложила письмо.

– Письмо, кажется, адресовано мне. Луиза соболезнует.

В этот раз бабушкины брови переместились чуть ли не на затылок.

Врач посоветовал маме совершить небольшое путешествие, чтобы отвлечься. И через несколько дней они с кузиной Лотти уехали. Селия осталась у бабушки. Через месяц мама вернулась и забрала Селию домой. У них началась новая жизнь – они с мамой были одни в большом доме с садом.