И на этом, вспоминала Джоан, все и закончилось.

Эверил ходила молчаливой, отвечала односложно, когда к ней обращались, сама старалась ничего не говорить. Похудела и побледнела.

Месяц спустя она сказала, что хочет уехать в Лондон и поступить в школу секретарей.

Родни сразу же согласился. Эверил уехала от них, не выказав ни малейшего сожаления по поводу расставания.

Когда три месяца спустя она приехала домой на каникулы, то вела себя вполне нормально, и, судя по ее словам, в Лондоне жила довольно весело.

Джоан вздохнула с облегчением и сообщила об этом Родни:

– Все прошло. Я никогда и не думала, что это по-настоящему серьезно, – просто одна из фантазий, которые бывают у глупых девчонок.

Родни посмотрел на нее, улыбнулся и сказал:

– Бедняжка Джоан.

Эта его фраза всегда ее раздражала.

– Но надо признать, в свое время ситуация действительно вызывала беспокойство.

– Да, – согласился он. – Она действительно вызывала беспокойство. Но ведь не у тебя, а, Джоан?

– Что ты имеешь в виду? Все, что касается детей, тревожит меня намного больше, чем их.

– Да? – сказал Родни. – Интересно…

Да, думала Джоан, теперь в отношениях между Эверил и ее отцом появилась некая холодность. От прежней их дружбы мало что осталось, за исключением формальной вежливости. С другой стороны, с матерью Эверил была вполне мила, на свой манер.

Пожалуй, решила Джоан, теперь, когда она не живет дома, она стала больше ценить меня.

Сама она радовалась, когда приезжала Эверил. Спокойствие старшей дочери, ее здравый смысл, казалось, немного облегчали ситуацию в доме.

Барбара стала взрослой и совершенно неуправляемой.

Джоан все больше не нравились ее приятели, она, по-видимому, готова была дружить со всеми без разбора. В Крейминстере много хороших девочек. Но Барбара, видимо, из простого упрямства не хотела общаться ни с кем из них.

– Они скучные, мама.

– Чепуха, Барбара. Я уверена, Мэри и Элисон очаровательные девочки, очень веселые.

– Они ужасны. Носят ленты.

Джоан изумленно на нее посмотрела:

– Ради бога, Барбара, о чем ты? Какая разница?

– Есть. Это что-то вроде знака.

– По-моему, ты говоришь ерунду, дорогая. А Памела Грейлинг – мы когда-то были очень дружны с ее матерью. Почему бы тебе побольше с ней не общаться?

– О, мама, с ней совсем не интересно.

– Ну а я считаю, все они очень хорошие девочки.

– Да, хорошие и мертвые. И какое мне дело до того, что ты думаешь?

– Не груби, Барбара.

– Я просто хочу сказать, что не тебе же общаться с ними. Поэтому важно то, что думаю я. Мне нравятся Бетти Эрл и Примроуз Дин, но ты всегда воротишь нос, когда я привожу их на чай.

– Откровенно говоря, дорогая, они довольно невоспитанные девочки – отец Бетти возит эти ужасные экскурсии на шарабанах, но на дочь у него просто нет времени.

– Зато у него много денег.

– Деньги – это еще не все, Барбара.

– Вопрос в том, мама, могу я сама выбирать друзей или нет?

– Конечно, можешь, Барбара, но ты должна прислушиваться и к моим советам. Ты еще очень юная.

– Значит, не могу. Как мне надоело, что мне не позволяют ничего. Это какая-то тюрьма.

Как раз в этот момент вошел Родни и спросил:

– Что тюрьма?

– Наш дом – вот что! – выкрикнула Барбара.

Но вместо того, чтобы отнестись к этому серьезно, Родни просто рассмеялся и поддразнил:

– Бедняжка Барбара – с ней обращаются как с чернокожей рабыней.

– Да.

– И совершенно правильно. Я одобряю рабство для дочерей.

И Барбара обняла отца и прошептала:

– Милый папочка, ты такой – такой смешной. Я никогда не могу долго на тебя обижаться.

Джоан начала с негодованием:

– Я надеюсь…

Но Родни только смеялся, а когда Барбара вышла из комнаты, сказал:

– Не принимай близко к сердцу, Джоан. Юным кобылкам надо немножко взбрыкнуть.

– Но эти ее ужасные друзья…

– Мимолетное увлечение внешней яркостью. Это пройдет. Не беспокойся, Джоан.

Легко говорить не беспокойся, негодующе подумала Джоан. До чего они все дойдут, если она не будет беспокоиться? Родни слишком мягок, ему не понять тревог матери.

Но все печали из-за подружек Барбары не шли ни в какое сравнение с тем, что испытала Джоан, когда зашла речь о ее кавалерах.

Джордж Хармон и этот отвратительный Уилмор, который работал в конкурирующей юридической фирме, бравшейся за самые сомнительные дела, и вдобавок слишком много пил, чересчур громко разговаривал и любил скачки. Именно с этим Уилмором Барбара исчезла из ратуши во время рождественского благотворительного вечера и вновь появилась пять танцев спустя, бросая виноватые и одновременно вызывающие взгляды на то место, где сидела мать.

Они сидели на крыше, а так могли вести себя только легкомысленные девушки, сказала Барбаре Джоан, которую это очень расстроило.

– Не будь такой ханжой, мама. Это глупо.

– Я вовсе не ханжа. И могу тебе заметить, Барбара, что многие старые обычаи, касающиеся выезда молодых девушек в свет, теперь опять в моде. Юные леди не гуляют в одиночку с молодыми людьми, как это было десять лет назад.

– В самом деле, мама, можно подумать, что я провела с Томом Уилмором два дня.

– Не говори со мной так, Барбара, мне это неприятно. И я слышала, что тебя видели в пивной «Дог энд Дак» с Джорджем Хармоном.

– О, мы просто зашли освежиться.

– Но ты же слишком молода, чтобы вести себя подобным образом. Мне не нравится, когда девушки пьют спиртное, хотя в наши дни это не редкость.

– Мы пили только пиво. А в основном играли в дартс.

– Мне это не нравится, Барбара. И более того, я этого не потерплю. Мне не нравятся Джордж Хармон и Том Уилмор, и я не хочу, чтобы они бывали у нас в доме, понятно?

– Хорошо, мама, это твой дом.

– Я вообще не понимаю, что ты в них нашла.

– Ну, я не знаю. – Барбара пожала плечами. – С ними так интересно.

– Я не желаю, чтобы ты приводила их в дом, слышишь?

Потому Джоан и была так раздосадована, когда как-то в воскресенье вечером Родни пригласил Джорджа Хармона домой на ужин. Со стороны Родни, считала она, это была обычная мягкотелость. Сама Джоан напустила на себя самый неприступный вид, и молодой человек был, по-видимому, довольно сильно сконфужен, несмотря на то что Родни разговаривал с ним дружески и изо всех сил старался, чтобы тот чувствовал себя непринужденно. Джордж Хармон то говорил слишком громко, то мямлил, то хвастался, то просил прощения.

Позднее в тот вечер Джоан обрушилась на Родни с упреками:

– Ты же должен понимать, что я запретила Барбаре приводить его сюда?

– Да, я знаю, Джоан, но это ошибка. Барбара не разбирается в людях. Она воспринимает только внешнее и не умеет отличать подделку от настоящего. Видя кого-то в привычной для него и чуждой для себя обстановке, она не может разобраться, что к чему. Именно поэтому ей надо общаться с людьми в привычной атмосфере. Иначе она так и будет видеть Хармона как романтического изгнанника, а не просто глупого и хвастливого юношу, который слишком много пьет и за всю жизнь ни одного дня по-настоящему не работал.

– Я бы могла сказать ей об этом!

Родни улыбнулся:

– Джоан, дорогая, что бы ты или я ни говорили, на молодежь это не произведет никакого впечатления.

Джоан убедилась в правоте Родни, когда приехала Эверил.

На этот раз они принимали Тома Уилмора, и тот ничего не мог противопоставить холодной неприязни Эверил.

Потом Джоан уловила обрывок разговора между сестрами.

– Он тебе не нравится, Эверил?

А Эверил, презрительно пожав плечами, решительно ответила:

– Мне он кажется отвратительным. У тебя действительно ужасный вкус в отношении мужчин, Барбара.

После этого Уилмор исчез со сцены, и однажды Барбара воскликнула с полнейшей убежденностью:

– Том Уилмор? Да он же ужасен!

Джоан сама устраивала теннисные состязания и вечеринки, но Барбара упорно отказывалась в них участвовать:

– Не надо так суетиться, мама. Тебе всегда хочется кого-то приглашать. Я терпеть не могу, когда в доме чужие, а ты всегда зовешь таких дундуков.

Обидевшись, Джоан резко ответила, что в таком случае она умывает руки:

– Я не знаю, чего ты хочешь!

– Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Барбара – самый трудный ребенок из всех троих, сказала как-то Джоан Родни. Родни согласился, слегка нахмурившись.

– Если бы она хоть говорила, чего ей хочется, – продолжала Джоан.

– Она сама не знает. Она еще совсем юная, Джоан.

– Вот поэтому-то и надо решать за нее.

– Нет, моя дорогая, ей надо учиться жить своим умом. Просто позволь ей быть… позволь ей приводить сюда друзей, если она захочет, но не надо ничего устраивать. Именно это, по-видимому, вызывает у молодежи наибольшее отторжение.

В этом все мужчины, подумала Джоан с некоторым раздражением. Лучше оставить все как есть. Бедный, дорогой Родни, он всегда витал в облаках, а ей приходится быть практичной! И притом все говорят, что он отличный юрист.

Джоан припомнила, как однажды вечером Родни прочитал в местной газете объявление о женитьбе Джорджа Хармона на Примроуз Дин и, насмешливо улыбнувшись, откомментировал:

– Твоя давняя страсть, а, Барб?

Барбара весело рассмеялась:

– Да. Я им страшно увлеклась. Но на самом деле он полное ничтожество. Правда.

– Я всегда считал его самым заурядным, не слишком приятным молодым человеком. Не представляю, что ты могла в нем найти.

– Теперь я тоже не представляю. – В восемнадцать лет Барбара говорила беспристрастно о глупостях, совершенных в семнадцатилетнем возрасте. – Но знаешь, папа, мне действительно казалось, что я влюблена в него. Я думала, что мама постарается разлучить нас, и тогда я с ним убегу, а если ты или мама попробуете нас задержать, тогда я суну голову в духовку и покончу с собой. Как Джульетта!

Я правда намеревалась это сделать, папа, – немного обиженно проговорила Барбара. – В конце концов, если жизнь становится невыносимой, остается только один выход – убить себя.

Джоан, не в силах больше хранить молчание, резко вмешалась в разговор:

– Не произноси таких страшных слов, Барбара. Ты не понимаешь, что говоришь!

– Я забыла, что ты здесь, мама. Конечно, ты никогда бы ничего подобного не сделала. Ты всегда была бы спокойной и рассудительной, что бы ни случилось.

– Надеюсь.

Джоан с трудом взяла себя в руки. Когда Барбара вышла из комнаты, она сказала Родни:

– Ты не должен поощрять в ребенке такой вздор.

– Она вполне могла дойти до этого сама.

– Разумеется, она никогда бы не сделала ничего такого, о чем она говорит.

Родни промолчал, а Джоан с удивлением на него посмотрела:

– Не думаешь же ты…

– Нет, конечно. Став старше, она научится контролировать свои эмоции. Но Барбара очень неуравновешенна, Джоан, надо это учитывать.

– Все это настолько нелепо!

– Да, для нас – потому что у нас есть чувство меры. Но не для нее. Она всегда искренна и действует под влиянием минуты. Она не способна посмотреть на себя со стороны и лишена чувства юмора. Сексуально она не по годам развита…

– Да брось ты, Родни! Ты говоришь так, будто разбираешь дело в уголовном суде.

– Уголовные дела затрагивают живых людей, запомни.

– Но хорошо воспитанные девочки вроде Барбары не…

– Что «не», Джоан?

– Неужели мы должны разговаривать в таком тоне?

Родни вздохнул:

– Нет, разумеется. Но мне хотелось бы, да, мне очень хотелось бы, чтобы Барбара встретила какого-нибудь приличного молодого парня и по-настоящему в него влюбилась.

А потом, словно в ответ на эти мольбы, Уильям Рэй приехал из Ирака погостить у своей тетки леди Херриот.

Джоан впервые увидела его примерно через неделю после этого. Барбары не было дома, и гостя провели в гостиную. Джоан с интересом взглянула на высокого, крепко сложенного молодого человека с выступающим подбородком, загорелым лицом и немигающими голубыми глазами.

Покраснев, Билл Рэй пробормотал куда-то себе в воротник, что он племянник леди Херриот и что он зашел, гм, чтобы вернуть ракетку мисс Скюдамор, которую она, гм, на днях забыла.

Джоан собралась с мыслями и любезно с ним поздоровалась.

Барбара такая рассеянная, сказала она. Повсюду забывает свои вещи. Ее сейчас нет дома, но она, вероятно, скоро придет. Мистер Рэй может подождать ее и пока выпить чаю.

Мистер Рэй с явной охотой согласился, поэтому Джоан позвонила, чтобы принесли чай, и стала расспрашивать о тетушке.

Минут пять ушло на обсуждение здоровья леди Херриот, после чего разговор стал затухать. От мистера Рэя толку в этом смысле было немного. Лицо его оставалось красным, он сидел прямо и смотрел отсутствующим взглядом, словно у него что-то болело. К счастью, в этот момент принесли чай, и это его на время отвлекло.

Джоан продолжала любезно болтать, хотя это ей стоило некоторых усилий, но очень обрадовалась, когда с работы, немного раньше обычного, вернулся Родни. Он завел речь об Ираке, расшевелил парня несколькими простыми вопросами, и Билл Рэй начал понемногу успокаиваться, так что вскоре говорил почти свободно. Родни увел его к себе в кабинет. Было уже почти семь часов, когда Билл ушел, и при этом, кажется, не слишком торопился это сделать.

– Славный парень, – сказал Родни.

– Да, только очень застенчивый.

– Нет. – Родни казался довольным. – По-моему, он не всегда такой.

– Как же долго он здесь пробыл!

– Больше двух часов.

– Ты, должно быть, смертельно устал, Родни.

– О нет, я получил удовольствие. Он большой умница, этот мальчик, с необычным взглядом на вещи. Философский склад ума. У него есть и характер, и голова на плечах. Да, он мне понравился.

– Должно быть, и ты ему понравился, раз он разговаривал с тобой так долго.

На лице Родни выразилось удивление.

– Он оставался не для того, чтобы разговаривать со мной. Он надеялся, что вернется Барбара. Ты что, Джоан, не распознаешь любовь, когда ее видишь? Бедный парень сгорал от смущения. Потому он и был красным как свекла. Ему, наверное, понадобилось много усилий, чтобы уговорить себя прийти сюда, – а когда пришел, его леди и нет. Это один из случаев любви с первого взгляда.

Вскоре, как раз к обеду, вернулась Барбара. Джоан сказала:

– У нас был один из твоих приятелей, Барбара, племянник леди Херриот. Он принес твою ракетку.

– О, Билл Рэй? Он ее нашел-таки? Мы как-то вечером никак не могли ее найти.

– Он ждал тебя некоторое время, – сказала Джоан.

– Жаль, что я его не застала. Я ходила в кино с Крэббами. На редкость глупый фильм. Вам Билл не очень надоел?

– Нет, – ответил Родни. – Он мне понравился. Мы говорили о политике на Ближнем Востоке. Думаю, тебе было бы скучно.

– Я люблю слушать о далеких странах. Мне очень хотелось бы попутешествовать. Так надоело сидеть в Крейминстере. Билл, по крайней мере, особенный.

– Можно поступить учиться, – предложил Родни.

– Учиться! – Барбара сморщила нос. – Ты знаешь, папа, я такая лентяйка. Я не люблю работать.

– Думаю, так могли бы сказать большинство людей, – заметил Родни.

Барбара бросилась к нему и обняла:

– Ты слишком много работаешь. Я всегда так думала. Это стыд! – Потом, отпустив его, она сказала: – Я позвоню Биллу. Он говорил что-то насчет того, чтобы пойти на скачки в Марсдене…

Родни стоял и смотрел ей вслед, когда она направилась к телефону в конце коридора. Взгляд его был вопросительным и исполненным сомнения.

Родни понравился Билл Рэй, да, несомненно, он ему понравился сразу. Тогда почему же он был так встревожен, так обеспокоен, когда однажды Барбара влетела и объявила, что они с Биллом помолвлены и собираются в ближайшее время пожениться, чтобы она могла уехать с ним в Багдад?

Билл был молод, имел хорошие связи, собственные деньги и неплохие перспективы. Почему Родни тогда стал возражать и настаивать на том, чтобы они отложили свадьбу? Почему он ходил и хмурился неуверенно и растерянно?

И почему потом, прямо накануне бракосочетания, произошла та внезапная вспышка, когда он утверждал, что Барбара слишком молода? Ну что ж, Барбара отмела это возражение, а через шесть месяцев после того, как она вышла замуж за своего Билла и уехала в Багдад, Эверил тоже объявила о помолвке с биржевым маклером, человеком по имени Эдвард Харрисон Уилмотт.

Это был спокойный, приятный человек лет тридцати четырех, очень состоятельный.

Ну вот, думала Джоан, все постепенно устраивается. Родни довольно спокойно отнесся к помолвке Эверил, а когда она на него нажала, сказал: «Да, да, лучше и быть не может. Прекрасный парень».

После того как Эверил вышла замуж, Джоан и Родни остались в доме одни.

Тони учился в сельскохозяйственном колледже, потом провалил экзамены и вообще причинял им много беспокойства, но наконец уехал в Южную Африку, где у одного из клиентов Родни была большая апельсиновая ферма.

Тони писал им восторженные письма, хотя и не слишком длинные. В очередном письме сообщил о своей помолвке с девушкой из Дурбана. Джоан сильно расстроилась, что ее сын женится на девушке, которую они в глаза не видели. Денег у нее тоже не было, и вообще, сказала она Родни, что они о ней знали? Совершенно ничего.

Родни ответил, что это дело Тони и надо надеяться на лучшее. Судя по фотографиям, которые прислал сын, она симпатичная девушка и, кажется, готова вместе с Тони начинать с нуля в Родезии.

– И я полагаю, они теперь проживут там всю жизнь и едва ли когда-нибудь приедут домой. Следовало заставить Тони пойти работать в фирму – как я в свое время говорила!

Родни улыбнулся и посетовал, что у него не слишком хорошо получается заставлять людей что-либо делать.

– Нет, правда, Родни, ты должен был настоять. Он бы скоро успокоился. Часто так бывает.

Да, ответил Родни, это правда. Но риск слишком велик.

– Риск? – Джоан не поняла. Что он имеет в виду?

Родни ответил, что имеет в виду риск того, что мальчик не будет счастлив.

Джоан заметила, что ее порой выводят из себя все эти разговоры о счастье. Как будто больше никто ни о чем не думает. Счастье – не единственное, что есть в жизни. Есть и другие вещи, намного более важные.

– Какие, например? – спросил Родни.

– Ну, – ответила Джоан после минутного колебания, – долг.

Родни заявил, что, безусловно, никто не должен стать адвокатом.

Джоан, немного раздраженная, бросила, что он наверняка прекрасно понимает, о чем идет речь. Долг Тони состоит в том, чтобы радовать отца и не разочаровывать его.

– Тони меня не разочаровал.

Но конечно же, воскликнула Джоан, Родни не нравится то, что его единственный сын живет на краю света и они, возможно, никогда его не увидят.

– Да, – со вздохом признал Родни. – Я очень скучаю по Тони. В доме было такое солнечное, радостное создание. Да, я по нему скучаю…

– Вот и я о том же. Тебе надо было проявить твердость!

– В конце концов, Джоан, это его жизнь. А не наша. Наша закончена, исчерпана, хочешь ты того или нет.

– Ну да, я полагаю, в какой-то мере это так. – Она с минуту подумала и потом добавила: – Что ж, это была очень приятная жизнь. Она, конечно, такой и осталась.

– Я рад этому.

Он ей улыбнулся. У Родни была приятная улыбка, дразнящая. Иногда казалось, что он улыбается чему-то такому, чего ты сама не видишь.

– Дело в том, – сказала Джоан, – что мы с тобой правда очень подходим друг другу.

– Да, мы не так уж много ссорились.

– Потом нам повезло с детьми. Было бы ужасно, если бы они пошли по плохой дорожке, были несчастны или что-то такое.

– Смешная ты, Джоан, – сказал Родни.

– Но, Родни, ведь правда, это было бы очень горько.

– Не думаю, чтобы что-нибудь огорчило тебя надолго, Джоан.

– Ну… – Она задумалась. – Конечно, меня очень трудно вывести из равновесия. Знаешь, я думаю, долг каждого – не поддаваться обстоятельствам.

– Восхитительное и очень удобное качество.

– Ведь это приятно, не правда ли, – улыбнулась Джоан, – чувствовать, что добился успеха?

– Да, – вздохнул Родни. – Это, должно быть, действительно приятно.

Джоан засмеялась и легонько потрясла его за плечо:

– Не скромничай, Родни. Ни у одного здешнего юриста нет большей практики, чем у тебя. Она намного больше, чем была во времена дяди Генри.

– Да, у фирмы хорошо идут дела.

– А с появлением нового компаньона капитал увеличится. Ты собираешься завести нового компаньона?

Родни покачал головой:

– О да, нам нужна свежая кровь. И Олдерман, и я стареем.

Да, это верно, подумала Джоан. У Родни в волосах появилось много седины.

Джоан поднялась и посмотрела на часы.

Это утро проходило довольно быстро, и уже не было этого хаотического кружения мыслей в голове.

Что ж, это свидетельствует о том, что ключевым действительно было слово «дисциплина». Привести свои мысли в порядок, вспоминать только о приятном. Вот она и сделала это сегодня утром – и видите, как быстро это утро прошло. Часа через полтора уже будет обед. Может, стоит немножко пройтись, не уходя далеко от гостиницы? Хоть какое-то разнообразие, перед тем как вернуться и опять есть эти горячие, тяжелые блюда.

Джоан пошла в спальню, надела свою фетровую шляпу и вышла.

Мальчик-араб стоял на коленях, обратив лицо в сторону Мекки, наклоняясь и распрямляясь в монотонном гнусавом песнопении.

Подошедший индиец назидательно сказал за спиной Джоан:

– У него послеполуденная молитва.

Джоан кивнула. Она не нуждалась в этих объяснениях, поскольку сама прекрасно видела, чем занят мальчик.

– Он говорит, что Аллах всеблаг и милостив.

– Я знаю, – ответила Джоан и решительно пошла к проволочной ограде вокруг вокзала.

Она вспомнила, как на ее глазах шесть или семь арабов пытались сдвинуть с места полуразвалившийся «форд», застрявший в песке, причем все тянули в разных направлениях, а ее зять Уильям объяснял ей, что вдобавок к этим искренним, но бесполезным усилиям они с надеждой произносили: «Аллах милостив».

Аллах, подумала Джоан, должен быть на свете, поскольку только чудо может вызволить машину, которую все тянут в разные стороны.

Любопытно, что все участники этого действа получали от него удовольствие. Воля Аллаха, говорили они и не предпринимали ничего разумного для достижения цели.

Нет, такой образ жизни Джоан не устраивает. Она предпочитает думать и планировать. Хотя, возможно, если жить на таком островке в вакууме, какой являет собой Тель-абу-Хамид, в этом нет особой необходимости.

Если прожить здесь долго, размышляла Джоан, можно даже забыть, какой сегодня день недели…

Так, прикинула она, сегодня у нас, кажется, четверг… да, четверг, а я сюда приехала в понедельник вечером.

Она подошла к ограде и на некотором расстоянии за ней увидела человека с винтовкой, одетого в форму. Он прислонился к большому ящику, и она предположила, что он охраняет вокзал или границу.

Он, похоже, спал, и Джоан решила дальше не ходить, а то вдруг он проснется и пальнет в нее. В Тель-абу-Хамиде, как ей казалось, такого рода вещи вполне могут случиться.

Джоан тем же путем двинулась обратно, собираясь сделать небольшой крюк и обойти гостиницу. Это позволит убить время без риска заработать новый приступ агорафобии (если это она).

Определенно, одобрительно думала Джоан, утро прошло удачно. Она перебрала мысленно все то, за что могла быть благодарна судьбе. Эверил вышла замуж за милого Эдварда, такого трезвого, надежного человека и к тому же состоятельного; их дом в Лондоне был вполне уютным. И Барбара вышла замуж. Вот Тони – с ним не все так хорошо, хотя они на самом деле ничего не знают, – Тони не выполнил свой сыновний долг. Ему следовало остаться в Крейминстере и пойти работать в фирму «Олдерман, Скюдамор энд Уитни». Жениться на хорошей английской девушке, которая любит проводить много времени на открытом воздухе, и пойти по стопам отца.

Бедный Родни, его темные волосы покрылись сединой, но сын не станет его преемником.

Верно, Родни слишком попустительствовал Тони. Он должен был обращаться с ним жестче. Твердость – вот что требовалось. Да, думала Джоан, интересно знать, где был бы Родни, если бы я не проявила твердость? Вероятно, весь бы погряз в долгах, пытаясь взять деньги под залог, как Ходдесдон. Интересно, ценит ли Родни то, что она для него сделала…

Джоан посмотрела вперед на какую-то волнистую линию горизонта. Похоже на море! Конечно, это мираж!

Да, мираж… Вода в песках. Совсем не такой, как обычно воображают миражи, – она всегда представляла себе деревья и города или нечто другое, столь же конкретное.

Но даже такой обман заставлял задуматься: а что же такое реальность?

Мираж, повторяла она, мираж. Само слово казалось важным.

О чем она думала? Конечно, о Тони и о том, что он вырос эгоистичным и легкомысленным.

К Тони всегда было крайне трудно подступиться. Он всегда был таким рассеянным, таким молчаливым и, не переставая добродушно улыбаться, поступал всегда так, как ему нравилось. Тони никогда не любил ее так, как, по ее мнению, должен любить сын. Он явно больше был привязан к отцу.

Джоан вспомнила, как Тони в семь лет посреди ночи вошел в комнату, где спал Родни, и спокойно заявил:

– Папа, я, кажется, съел поганку, потому что у меня очень сильно болит живот, и мне кажется, что я умру. Я пришел, чтобы умереть с тобой.

На самом же деле грибы тут оказались ни при чем. Это был приступ аппендицита, мальчику сделали операцию. Но Джоан все-таки удивилась, что ребенок пошел к Родни, а не к ней. Гораздо естественнее было бы позвать маму.

Да, у Тони было много недостатков. Он ленился в школе. Отставал в спортивных состязаниях. И хотя он был очень симпатичным мальчиком и Джоан с гордостью водила бы его везде с собой, ему, похоже, никогда не хотелось никуда идти, и он завел гадкую манеру растворяться в пространстве в тот самый момент, когда Джоан его искала.

– «Защитная окраска» – так, помнится, называла эту его способность Эверил. Тони со своей защитной окраской намного умнее нас.

Джоан не вполне понимала, что это значит, но ей это причиняло какую-то необъяснимую боль…

Джоан взглянула на часы. Не стоит бродить и перегреваться на солнце. Надо возвращаться в гостиницу. Утро прошло прекрасно – никаких случайностей, никаких неприятных мыслей, никакой агорафобии…

Какой-то ехидный голос внутри заметил: «Ты говоришь как больничная медсестра. Кем ты себя считаешь, Джоан Скюдамор? Инвалидом? Психически нездоровым человеком? И с какой стати так гордишься собой и вместе с тем ощущаешь такую усталость? Разве есть что-то исключительное в том, что ты приятно и нормально провела утро?»

Джоан вернулась в гостиницу и с радостью увидела, что к обеду для разнообразия подали консервированные груши.

Поев, она легла.

До чая можно спать…

Но спать не хотелось. Голова была ясной и свежей. Джоан лежала с закрытыми глазами, но все мышцы были напряжены, словно она чего-то ожидала… какого-то нападения.

Надо расслабиться, говорила себе Джоан, надо расслабиться. Но она не могла расслабиться. Нервы натянуты, сердце бьется, в голове теснятся неясные предчувствия.

Все это ей что-то напоминало. Она покопалась в памяти, и наконец на ум пришло верное сравнение – приемная зубного врача.

Ожидание чего-то очень неприятного, попытки переубедить себя, не думать об этом, и ощущение того, что каждая минута приближает тяжкое испытание…

Но какого испытания она ждет?

Что должно случиться?

Ящерицы, думала она, все ушли обратно в свои норы… потому что приближается гроза… затишье перед бурей… ожидание… ожидание…

Боже мой, мысли опять путались.

Мисс Гилби… дисциплина… духовное уединение…

Отшельничество! Медитация. Что-то типа повторения Ом… Теософия? Буддизм?

Нет, надо следовать своей религии. Размышлять о Боге. О любви к Богу. Богу… Отцу нашему на Небесах…

Или о своем собственном отце с его квадратно подстриженной, медного цвета бородой, глубокими проницательными голубыми глазами и любовью к тому, чтобы все в доме приводить в порядок. Доброжелательный поборник строгой дисциплины – таким был ее отец, типичный отставной адмирал. И мать – высокая, худая, рассеянная и неряшливая, с беззаботной щедростью, заставлявшей людей даже тогда, когда она их раздражала, находить ей всевозможные оправдания.

Мать приходила на вечеринки в разных перчатках, в помятой юбке, в шляпке, криво приколотой к копне чугунного цвета волос, радовалась и ничуть не стыдилась того, что в ее наряде что-то не в порядке. А адмирал всегда сердился на дочерей, а не на жену.

– Почему вы не можете присмотреть за матерью? Как вы допускаете, чтобы она ходила в таком виде! Я не терплю бездельниц! – гремел он.

И три девочки смиренно отвечали:

– Да, папа, – а потом говорили друг другу: – Все хорошо, но мама и вправду невозможна!

Джоан, конечно, очень любила мать, но эта любовь не заслоняла от нее того факта, что на самом деле ее мать была очень утомительной женщиной, – полное отсутствие порядка и последовательности едва ли искупалось ее веселой беззаботностью и добросердечием.

Джоан поразилась, когда, разбирая бумаги матери после ее смерти, наткнулась на письмо от отца, написанное в двадцатую годовщину их свадьбы.

«Я глубоко опечален, моя милая, что не могу быть сегодня с тобой. В этом письме я хотел бы сказать тебе о том, что все эти годы означала для меня твоя любовь и что ты мне теперь дороже, чем когда-либо прежде. Твоя любовь – это благословение моей жизни, и я благодарен Богу за это и за тебя…»

Джоан никогда не думала, что ее отец испытывал такие чувства к матери…

В декабре, подсчитала Джоан, будет двадцать пять лет, как мы с Родни поженились. Серебряная свадьба. Как было бы приятно, если бы он написал такое же письмо мне…

Она мысленно составила текст:

«Моя дражайшая Джоан, я чувствую, что должен написать обо всем том, чем я тебе обязан и что ты для меня значишь. Я уверен, ты не представляешь себе, каким благословением свыше стала твоя любовь…»

Почему-то, подумала Джоан, прервавшись на полуфразе, в это не слишком верится. Невозможно представить, чтобы Родни писал такое письмо… Как бы сильно он ее ни любил… Как бы сильно он ее ни любил…

Зачем так вызывающе повторять? Откуда этот озноб? О чем она думала до этого?

Конечно! Джоан вернулась к своим прежним мыслям. Она хотела заняться духовными размышлениями. А вместо этого думала о земных делах – об отце, матери, умерших много лет назад.

Умерли, оставив ее одну.

Одну в пустыне. Одну в этой комнате, похожей на тюремную камеру.

Где не о чем думать, кроме как о себе.

Джоан вскочила. Нет смысла лежать, если не можешь заснуть.

Она ненавидела эти комнаты с высокими потолками и маленькими, занавешенными марлей оконцами. Они берут тебя в осаду. Они заставляют тебя чувствовать себя маленькой, как насекомое. Как же Джоан хотелось оказаться в большой, просторной гостиной с приятным ярким кретоном, с потрескивающим за решеткой камином и множеством людей, людей, к которым ты можешь пойти и которые могут прийти к тебе.

О, поезд должен скоро прибыть – он не может не прибыть скоро. Или машина, или хоть что-нибудь…

– Я не могу здесь оставаться, – громко сказала Джоан. – Я не могу здесь оставаться!

(Разговаривать сама с собой, подумала она, – это очень плохой признак.)

Джоан выпила чаю и вышла прогуляться. Она чувствовала, что не может больше сидеть и думать.

Она будет ходить и не будет думать.

Мысли – вот что тебя расстраивает. Посмотри на людей, которые здесь живут, – на индийца, на арабского мальчика, на повара. Наверняка они никогда не думают.

Иногда я сижу и думаю, а иногда просто сижу…

Кто это сказал? Какой восхитительный подход к жизни!

Она не будет думать, она будет просто ходить. На всякий случай не слишком удаляясь от гостиницы – ну, просто на всякий случай…

Опишем большой круг. Потом еще один. Как зверь. Унизительно. Да, унизительно, но что делать. Ей надо быть очень, очень осторожной. Иначе…

Иначе что? Она не знала. Не имела ни малейшего представления.

Нельзя думать о Родни, нельзя думать об Эверил, о Тони, о Барбаре. Нельзя думать о Бланш Хэггард. Об алых бутонах рододендрона. (Особенно об алых бутонах рододендрона!) Нельзя думать о поэзии…

Нельзя думать о Джоан Скюдамор. Но это же я сама! Нет, не я. Да, я…

Если тебе не о чем думать, кроме как о себе, интересно, до чего можно дорыться?

– Мне неинтересно, – громко сказала Джоан.

Звук ее голоса удивил ее. Чему она так сопротивляется?

Битва, думала она, борюсь и проигрываю битву.

Но против кого? Против чего?

Неважно, думала она. Мне неинтересно…

Это хорошая фраза. Держись за нее.

Странное ощущение, словно кто-то ходит рядом с ней. Кто-то, кого она хорошо знает. Если повернуть голову… Ну, она повернула голову… Никого. Совсем никого.

Но ощущение, что рядом кто-то есть, не проходило. Родни, Эверил, Тони, Барбара – никто из них ей не поможет, никто из них не может ей помочь, никто из них не захочет ей помочь. Им нет никакого дела.

Она вернется в гостиницу и скроется от того, кто ее преследует.

Индиец стоял перед дверью. Джоан слегка покачивалась, когда шла. То, как он на нее смотрел, ее взбесило.

– Что такое? – спросила она. – В чем дело?

– Госпожа выглядит не очень хорошо. Может быть, у госпожи лихорадка?

Вот оно что. Конечно, так и есть. У нее лихорадка! Как глупо, что не подумала об этом раньше.

Джоан поспешно прошла в комнату. Надо измерить температуру и поискать хинин. Где-то у нее был хинин.

Она поставила градусник.

Лихорадка – конечно, это лихорадка! Бессвязные мысли, страхи, предчувствия, сильное сердцебиение.

Все чисто физическое.

Она вынула градусник и взглянула на него.

Температура нормальная.

Джоан еле-еле дотянула этот вечер. Она начала по-настоящему о себе тревожиться. Дело было не в солнце, не в лихорадке – это нервы.

Просто нервы – так говорят люди. Она сама говорила так о других. Но она не знала, что это такое. Теперь знает. Просто нервы, вот уж действительно! Нервы – это ад! Ей нужен доктор, приятный, полный сочувствия доктор, лечебница и добрая, заботливая сестра, которая все время при ней. «Госпожу Скюдамор нельзя оставлять одну». У нее же была отмытая добела тюрьма посреди пустыни, полуграмотный индиец, слабоумный арабский мальчик и повар, который прислал ей еду из риса, консервированного лосося, печеной фасоли и сваренных вкрутую яиц.

Все не так, думала Джоан, совсем не тот уход, который необходим в моем случае…

После ужина она пошла к себе в комнату и посмотрела на пузырек с аспирином. Оставалось шесть таблеток. Она приняла их все. На завтра ей ничего не оставалось, но она чувствовала, что должна что-то предпринять. Больше никогда, думала она, я не отправлюсь в путешествие, не взяв с собой снотворного.

Джоан разделась и легла.

Как ни странно, она почти сразу же заснула.

В ту ночь ей снилось, что она бродит по большому тюремному зданию с извилистыми коридорами. Джоан пыталась выйти оттуда, но никак не могла найти дорогу, хотя ее не покидало ощущение, что она ее хорошо знает…

Надо только вспомнить, твердила она себе, надо только вспомнить.

Наутро она проснулась вполне спокойной, хотя и усталой.

– Надо только вспомнить, – повторила она.

Джоан поднялась, оделась и позавтракала.

Она чувствовала себя вполне нормально, если не считать какой-то смутной тревоги.

Наверное, все это опять скоро начнется, думала она. Ну что же, я с этим ничего не могу поделать.

Она вяло сидела в кресле. Сейчас она выйдет, но только не сразу.

Она не будет думать ни о чем конкретно – и не будет пытаться не думать. И то и другое слишком утомительно. Она просто позволит себе плыть по течению.

Главная контора фирмы «Олдерман, Скюдамор энд Уитни». Белые таблички. Имение покойного сэра Джаспера Фоукса. Полковник Этчингэм Уильямс.

Лицо Питера Шерстона, живо и нетерпеливо смотрящее из-за стола. Как же он похож на мать – нет, не совсем, – глаза Чарльза Шерстона. Этот быстрый, бегающий косой взгляд. На месте Родни я бы ему особенно не доверяла, подумала Джоан.

Смешно, что ей пришла в голову такая мысль!

После смерти Лесли Чарльз Шерстон совсем опустился. Он спился за пару месяцев. Детей забрали родственники. Третий ребенок, девочка, умерла через полгода после рождения.

Джон, старший мальчик, занимался лесом. Теперь он был где-то в Бирме. Джоан вспомнила Лесли и ее раскрашенные вручную чехлы. Если Джон, как его мать, и мечтал видеть, как что-то быстро растет, он сейчас наверняка счастлив. Джоан слышала, что дела у него идут хорошо.

Питер Шерстон пришел к Родни и попросился на работу в фирму.

– Моя мама говорила, что вы мне поможете, сэр.

Симпатичный, открытый мальчик, улыбчивый, энергичный, всегда готовый угодить – Джоан он всегда нравился больше, чем его брат.

Родни был рад взять мальчика к себе. Возможно, на это повлияло и то, что его собственный сын предпочел уехать за границу и отрезал себя от семьи.

Со временем, возможно, Родни стал бы относиться к Питеру как к сыну. Он часто бывал у них в доме и всегда очаровывал Джоан. Непринужденные, приятные манеры – совсем не такие вкрадчивые, как у его отца.

Но как-то Родни вернулся домой обеспокоенным и больным. В ответ на ее вопросы он раздраженно ответил, что ничего страшного, абсолютно ничего. А неделю спустя мимоходом сообщил, что Питер уезжает – он решил пойти на авиационный завод.

– О, Родни, ты был к нему так добр. Он так нравился нам обоим!

– Да, симпатичный парень.

– А в чем проблема? Он ленился?

– О нет, у него склад ума вполне подходящий для бухгалтерской работы.

– Как и у его отца?

– Да, пожалуй. Но всех ребят в его возрасте влекут открытия – полеты и тому подобные вещи.

Но Джоан не слушала. Ее собственные слова навели ее на некую мысль. Питер Шерстон уехал очень неожиданно.

– Родни, что-нибудь было нехорошо?

– Нехорошо? Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду – ну, как его отец. Интонации у него как у Лесли, но взгляд как у отца. О, Родни, это правда, да? Он что-то такое сделал?

Помолчав, Родни ответил:

– Вышла одна небольшая неприятность.

– Со счетами? Он взял деньги?

– Мне бы не хотелось говорить об этом, Джоан. Ничего серьезного.

– Жулик, как и его отец! Странная штука наследственность.

– Очень странная. Кажется, она сработала не в том направлении.

– Ты думаешь, он мог бы быть похож на Лесли? Но и она не отличалась благоразумием, так ведь?

– Я считаю, что она была очень добросовестным и умным человеком, – сухо ответил Родни. – Она держалась за свою работу и хорошо ее выполняла.

– Бедняга.

– Мне надоело, что ты ее вечно жалеешь, – отрезал Родни. – Меня это раздражает.

– Но, Родни, это жестоко. У нее действительно была ужасно печальная жизнь.

– Я вовсе так не думаю.

– А потом смерть…

– Я не хочу, чтобы ты об этом говорила. – Он отвернулся.

Все боятся рака, подумала Джоан. Если только возможно, его называют как-нибудь по-другому – злокачественное новообразование, серьезная операция, неизлечимый недуг, нечто внутреннее. Даже Родни не любил упоминать об этом. В конце концов, никогда не знаешь – а каждый двенадцатый умирает от этого, разве нет? И часто эта болезнь нападает на самых здоровых людей. На людей, которые раньше никогда ничем не болели.

Джоан вспомнила, как она услышала эту новость от миссис Лэмберт на Маркет-сквер.

– Дорогая, вы слышали? Бедная миссис Шерстон!

– Что с ней?

– Умерла! – Это было сказано со смаком. А потом почти шепотом: – Кажется, что-то внутреннее… Оперировать было невозможно… Я слышала, она страшно мучилась. Но бодрилась. За две недели до смерти еще работала, пока ей не стали колоть морфий. Жена моего племянника видела ее полтора месяца назад. Она выглядела ужасно: худая, как щепка, но все такая же – смеялась и шутила. Мне кажется, люди всегда верят, что поправятся. Да, у нее была печальная жизнь, бедная женщина. Теперь ей, наверное, легче…

Джоан поспешила домой, чтобы рассказать Родни, но Родни спокойно ответил, что да, он знает об этом. Он оформлял ее завещание, поэтому с ним связались сразу же.

Лесли Шерстон оставила после себя не слишком много. То, что осталось, должно было быть поделено между детьми. Крейминстер взволновало ее пожелание, чтобы ее прах привезли сюда для захоронения. «Потому что я была там очень счастлива», – говорилось в завещании.

Итак, Лесли Шерстон похоронили на кладбище у церкви Сент-Мэри в Крейминстере.

Некоторые считали, что это странная просьба, потому что именно в Крейминстере ее мужа осудили за мошенничество. Но другие говорили, что это вполне естественно. До всех этих бед она жила вполне счастливо и, естественно, оглядывалась на это время, как на потерянное блаженство.

Бедная Лесли, и у всей ее семьи трагическая судьба, потому что Питер стал летчиком-испытателем и разбился.

Родни из-за этого ужасно переживал. Непонятно почему, он винил себя в смерти Питера.

– Родни, я решительно не понимаю, с чего ты взял. Это не имеет к тебе никакого отношения.

– Лесли направила его ко мне – она сказала ему, что я дам ему работу и буду о нем заботиться.

– Ну, ты так и сделал. Ты взял его в фирму.

– Я знаю.

– А он смошенничал, и ты его не наказал, ничего ему не сделал, ты сам покрыл убытки, ведь правда?

– Да, да, конечно. Но может быть, Лесли именно потому направила его ко мне, что понимала, что он слаб, как Шерстон? С Джоном все в порядке. Она поручила мне Питера, чтобы защитить слабое место. Это была странная смесь. Нечестность Чарльза Шерстона и мужество Лесли. Его командир писал мне, что он был у них лучшим пилотом – абсолютно бесстрашным, великолепным, как он выразился, с полетом. Парень добровольно вызвался испытать на самолете новое секретное устройство. Знали, что оно опасно. Потому он и погиб.

– Ну, я считаю, что это похвально, очень похвально.

Родни сухо усмехнулся:

– О да, Джоан. Но говорила бы ты это с таким удовольствием, если б погиб твой собственный сын? Хотела бы ты для Тони подобной достойной смерти?

Джоан посмотрела на него:

– Но Питер не был нашим сыном. Это совсем другое.

– Я думаю о Лесли… О том, что чувствовала бы она…

Джоан слегка поерзала в кресле.

Почему все время, пока она здесь, ее мысли постоянно вертятся вокруг этого семейства? У нее были и другие друзья, друзья, которые значили для нее гораздо больше, чем любой из Шерстонов.

Лесли никогда ей особенно не нравилась, она только ее жалела. Бедная Лесли, лежащая под каменной плитой.

Джоан задрожала. Мне холодно, подумала она, мне холодно. Кто-то переступает через мою могилу.

Но думала она о могиле Лесли Шерстон.

Здесь холодно, холодно и мрачно. Выйду на солнце. Не хочу здесь больше оставаться.

Кладбище – и могила Лесли Шерстон. И алый, тяжелый бутон, который упал с пиджака Родни.

Ломает буря майские цветы…