Наш разговор с Изабеллой состоялся за день-два до одного знаменательного происшествия. В порту Сент-Лу в воду упала девочка.

На краю причала играла группа детей, и одна девочка, убегая во время игры от своих товарищей, споткнулась о бордюр и плашмя полетела в воду с высоты в шесть-семь метров. Был прилив: глубина воды в порту в то время была порядочной.

Майор Габриэль, который случайно прогуливался в то время на причале, не колебался ни секунды. Он немедленно нырнул в воду за ребенком. На краю причала столпилось человек двадцать пять. Один рыбак, спустившись по ступеням на противоположной стороне причала, отвязал лодку и что было сил заработал веслами. Еще до того, как он успел доплыть до места, с причала нырнул еще один человек – он понял, что майор Габриэль не умеет плавать.

…Все окончилось благополучно. Габриэля и ребенка вытащили из воды. Девочка была без сознания, но быстро пришла в себя, после того как ей сделали искусственное дыхание. Мать девочки, находившаяся на грани истерики, бросилась Габриэлю на шею, со слезами благодаря и благословляя спасителя. А он, казалось, не склонен был придавать своему поступку большого значения. Он похлопал женщину по плечу и поспешил в замок Сент-Лу – переодеться и выпить чего-нибудь для восстановления сил.

Позже в тот же день Карслейк привел Габриэля к нам выпить чаю.

– Очень смелый поступок, – сказал Карслейк Терезе. – Он не колебался ни секунды. Он ведь легко мог утонуть!

Однако сам герой держался с надлежащей скромностью и не склонен был рассматривать свой поступок как нечто выдающееся.

– С моей стороны это была просто глупость, – говорил он. – Я поступил бы умнее, если бы побежал за помощью или прыгнул в лодку.

Тереза сказала:

– Когда-нибудь, а точнее, вскоре у вас отпадет нужда совершать подвиги.

Она сказала это довольно сухо. Габриэль метнул в ее сторону быстрый взгляд.

После того как она вышла, унося грязную посуду, а Карслейк откланялся, объяснив, что не может задерживаться из-за массы ждущих его дел, Габриэль задумчиво заметил:

– А она проницательная. В уме ей не откажешь.

– О ком вы?

– О миссис Норрис. Она прекрасно разбирается в людях. Ее не проведешь. – Он добавил, что ему придется быть настороже. Потом вдруг поинтересовался: – Как я выглядел? Нормально?

Я спросил, что он имеет в виду.

– Отношение к своему поступку. Я вел себя правильно? Держался так, словно ничего не сделал. Вы ведь поняли, что я просто валял дурака? – Улыбнувшись своей очаровательной улыбкой, он продолжал: – Ведь вы не против, что я спрашиваю ваше мнение? Самому страшно трудно определить, какое впечатление ты производишь на других.

– Вы что, просчитываете свое поведение? Разве нельзя просто вести себя естественно?

Он задумался, а потом заявил, что так не годится.

– Ведь нельзя же заявиться сюда, довольно потирая руки, со словами: «Вот удача так удача!»

– То есть вы действительно считаете происшедшее удачей?

– Видите ли, старина, я, можно сказать, ночи не спал, выискивая какое-нибудь происшествие в таком роде. Ну там, лошадь вдруг понесет, или дом загорится, или придется спасать ребенка из-под колес машины. Дети в таких делах подходят лучше всего – легче вызывают умиление. Судя по тому, как газеты раздувают каждое дорожно-транспортное происшествие, можно подумать, будто они случаются пачками ежедневно. Однако ничего подобного не происходит – то ли просто невезение, то ли детишки в Сент-Лу уж слишком осторожные чертенята.

– Вы, случайно, не заплатили шиллинг той девчушке, чтобы она бросилась в воду? – с подозрением спросил я.

Он отнесся к моему вопросу серьезно и ответил, что девочка упала в воду случайно, сама по себе.

– В конце концов, как я мог пойти на такой риск? А что, если бы девчонка проболталась матери?

Я расхохотался.

– Послушайте, – спросил я, отсмеявшись, – а вы правда не умеете плавать?

– Секунды три могу продержаться на воде.

– Но ведь тогда… вы очень рисковали. Вам ничего не стоило утонуть.

– Наверное… но слушайте, Норрис, нельзя же предусмотреть все. Невозможно совершить подвиг, если не приготовиться вести себя как герой. И потом, там было полно людей. Конечно, никому из них не хотелось промокнуть, но кому-то все же пришлось… Кто-то непременно прыгнул бы в воду – если не ради меня, то хотя бы ради спасения ребенка. Да и лодочник подоспел вовремя. Парень, который нырнул в воду вслед за мной, подхватил девочку, а лодочник подгреб к нам прежде, чем я скрылся под водой. Как бы там ни было, даже если вы утонули, с помощью искусственного дыхания вас всегда можно вернуть к жизни.

И на его лице вновь заиграла улыбка.

– Как же все это глупо! – воскликнул он. – Я хочу сказать: люди в массе – такие дураки! Я прославлюсь потому, что бросился спасать тонущего ребенка, не умея плавать, и прославлюсь гораздо больше, чем если бы я провел спасение утопающего по всем, так сказать, правилам. Теперь все только и говорят о том, какой я молодец. Соображай они хоть чуть-чуть, сразу поняли бы, что в моем поступке не было ничего, кроме глупости, – в самом деле! Тот парень, который на самом деле все сделал, – ну, тот, что нырнул в воду вслед за мной, – и вполовину так не прославился, как я. Он – первоклассный пловец. Он, бедняга, пожертвовал хорошим костюмом, а то, что я там болтался, только осложнило ему спасение ребенка. Но никто, ни одна собака не оценит его поступок с такой точки зрения… может быть, кроме людей вроде вашей невестки… Но таких здесь единицы. К счастью, – добавил он, помолчав секунду. – Перед выборами нет ничего хуже, чем люди с головой на плечах.

– Неужели вы действительно ни секунды не колебались, перед тем как прыгнуть? Дурно вам не стало?

– На такие глупости у меня не было времени. Да я просто не знал, куда деваться от счастья за такой подарок судьбы!

– Не уверен, что понимаю, зачем вам такие… спектакли.

Выражение его лица изменилось. Он помрачнел и насупился:

– Как вы не понимаете! У меня всего один козырь. О моих убеждениях речи быть не может – их просто нет. Оратор из меня никакой. У меня нет связей, нет влияния. Денег тоже нет. Единственное мое богатство – смелость. Как по-вашему, если бы меня не наградили орденом за храбрость, стал бы я вашим кандидатом от Консервативной партии?

– Старина, но разве вам недостаточно ордена?

– Норрис, вы не разбираетесь в психологии. Трюк, подобный тому, что я совершил сегодня, стоит гораздо большего, чем крест Виктории, полученный за Северную Италию. Италия так далеко отсюда. Никто не видел, за что я получил свою награду, и, к несчастью, я никому не могу об этом рассказать. Если бы только можно было рассказать… Уж я бы постарался расписать все в красках! Слушателей, выдержавших мой рассказ до конца, тоже можно было бы представить к награде. Но в нашей стране так поступать не принято. Мне положено изображать скромность и бормотать, что я не совершил ничего особенного, что любой на моем месте сделал бы то же самое. Какая чушь! Не многие повторили бы то, что сделал я. Во всем нашем полку отыскалось бы не больше полудюжины смельчаков… Видите ли, здесь мало обладать рассудительностью, трезвым умом и хладнокровием, необходимым для того, чтобы не волноваться. Нужно еще находить удовольствие в том, что ты делаешь. – Помолчав немного, он сказал: – Поступая на военную службу, я собирался получить крест Виктории.

– Дорогой мой, что вы такое говорите?

Он повернул в мою сторону свое уродливое решительное личико. Глаза его сияли.

– Да, вы правы – невозможно заранее с точностью предсказать, что получите награду. Здесь необходимо еще и везение. Но я собирался приложить все силы для осуществления своих планов. Война открыла для меня большие возможности. Смелость – не то качество, которое может пригодиться в повседневной жизни. Редко когда требуется проявлять смелость, и зачастую она ни к чему хорошему не ведет. А на войне – совсем другое дело. Вот где требуется быть смелым! Нет, я не строю никаких иллюзий на сей счет. Смелость зависит от крепких нервов, желез или еще чего-нибудь. Все сводится к одному: случайно у тебя отсутствует страх смерти. И на войне отсутствие страха смерти дает тебе огромное преимущество перед другими…

Конечно, могло статься, что мне никогда не представится удобный случай. Иные настоящие смельчаки за всю войну и медали не заслужили. А то проявишь безрассудство в неподходящий момент, и тебя разорвет на кусочки, а никто даже спасибо не скажет.

– Да, большинство кавалеров креста Виктории получили награду посмертно, – пробормотал я.

– Ну да. Сам удивляюсь, как это я не попал в их число. Как вспомню свист пуль над головой… Просто невероятно, что я выжил. Меня ранило четыре раза – и ни одного тяжелого ранения. Правда, страшно? Никогда не забуду, как было больно ползти, волоча перебитую ногу. Да еще много крови потерял из-за ранения в плечо… И приходилось тащить на себе старину Спайдера Джеймса. Ну и тяжелый же он был! И ругался не переставая… – Габриэль задумался, а потом со вздохом произнес: – Хорошее было времечко…

Он налил себе виски.

– Очень вам признателен, – сказал я, – за развенчание популярного представления о том, будто все смельчаки – скромняги.

– Не стоит благодарности, – продолжал Габриэль. – Если вы, допустим, крупный магнат и провернули выгодную сделку, вам можно трубить об этом на всех углах – вас только уважать больше будут. Еще можно признать, что вы написали недурную картину. Выиграли партию в гольф – никто не мешает хвастать всем встречным-поперечным. Но вот героизм во время войны… – Он покачал головой. – Надо, чтобы о ваших подвигах разливался кто-нибудь другой. Карслейк в таких делах не годится. Ему, как и всем истинным тори, свойственна склонность к преуменьшению собственных заслуг. Все, на что они способны, – клевать противника, вместо того чтобы громко прославлять своих сторонников. – Он снова замолчал. – Я попросил своего бригадного генерала приехать сюда и выступить на следующей неделе. Может, ему удастся ненавязчиво внушить местным, какой я молодец, но, разумеется, прямо я его ни о чем не просил. Неловко, знаете ли…

– Не стоит переоценивать – я имею в виду как ваши военные заслуги, так и сегодняшнее маленькое происшествие, – заметил я.

– Но не следует и недооценивать сегодняшнего происшествия, – возразил Габриэль. – Вот увидите, скоро все вспомнят о моем кресте. Просто бог послал мне ту девчонку. Надо будет завтра навестить ее и подарить куклу или что-то в этом роде. Кстати, тоже неплохая реклама.

– Пожалуйста, – попросил я, – удовлетворите мое любопытство. Предположим, на причале в тот момент никого бы не было, никто, ни одна живая душа не видела бы, что случилось. Вы бы и тогда прыгнули в воду за девочкой?

– А что толку, если бы никто меня не видел? Мы бы оба утонули, и никто не узнал бы о происшествии, пока наши трупы не прибило бы волнами к берегу.

– Значит, вы пошли бы домой и дали бы ей утонуть?

– Нет, ну зачем же. За кого вы меня принимаете? Я человек гуманный. Я тогда с быстротой молнии обежал бы причал, спустился по ступенькам, взял лодку и погреб бы что есть мочи к тонущей девочке. Если бы повезло, я бы ее выудил, и она пришла бы в себя. Я сделал бы для нее все, что в моих силах. Детей я люблю. – Помолчав, он вдруг спросил: – Как по-вашему, даст мне министерство торговли дополнительные талоны на одежду? Мой костюм после прыжка в воду никуда не годится… В правительственных организациях сидят такие скряги!

Сделав такое практическое замечание, он отбыл.

Я много думал о Джоне Габриэле. Никак не мог решить, нравится он мне или нет. Вопиющий цинизм отталкивал, но его откровенность подкупала. Что касается точности его суждений, вскоре я получил достаточные подтверждения того, что его оценка общественного мнения оказалась абсолютно верной.

Первой поделилась со мной своими мыслями леди Трессильян, когда принесла мне книги.

– Я всегда, всегда чувствовала, – запыхавшись, произнесла она, – что майор Габриэль – по-настоящему достойный человек. То, что произошло, подтверждает мою догадку!

– В каком смысле? – спросил я.

– Он не высчитывал выгоду. Взял и прыгнул в воду – а ведь сам не умеет плавать!

– Какой смысл был в его поступке? Я хочу сказать, без посторонней помощи он вряд ли сумел бы спасти ребенка.

– Да, но он не размышлял над этим. Я восхищаюсь его поступком! Он действовал, повинуясь смелому порыву. Никакого расчета!

Да уж, о расчетливости Габриэля я мог бы ей кое-что порассказать.

Зардевшись, словно девочка, она продолжала:

– Как меня восхищают истинные храбрецы…

«Еще одно очко в его пользу», – подумал я.

Миссис Карслейк, темпераментная дама, в которой было нечто кошачье, – она мне не нравилась, – ударилась в сентиментальность:

– Никогда не слыхала о более смелом поступке! Знаете, мне рассказывали, будто во время войны майор проявлял просто чудеса отваги. Он абсолютно бесстрашен – абсолютно! Все подчиненные просто боготворили его. Он больше чем герой! В четверг сюда приезжает его командующий. Я наберусь наглости и выспрошу его обо всем. Разумеется, майор Габриэль рассердится, если узнает о моих планах, – он ведь такой скромный!

– Конечно, ему удается произвести такое впечатление, – сказал я.

Двусмысленность моего замечания ускользнула от ее внимания.

– Я на самом деле считаю: нашим славным храбрецам не стоит зарывать свои таланты в землю. Об их подвигах должны услышать все-все! Мужчины так молчаливы. По-моему, долг женщин – рассказывать то, о чем они умалчивают. Знаете, теперешний наш член парламента, Уилбрэм, всю войну просидел в какой-то конторе.

Что ж, Джон Габриэль заметил бы, что миссис Карслейк мыслит в нужном направлении. Она все фонтанировала и фонтанировала, но при этом ее маленькие черные глазки хитро поблескивали.

– Какая жалость, – заявила она, – что мистер Норрис – коммунист!

– В каждой семье есть своя паршивая овца, – заметил я.

– У них такие жуткие идеи! Они ведь против собственности.

– Они выступают также против других вещей, – возразил я. – Во Франции движение Сопротивления – по большей части коммунистическое.

Перед такой трудной проблемой миссис Карслейк спасовала…

У миссис Бигэм Чартерис, которая зашла за какими-то циркулярами, было свое мнение относительно происшествия в порту.

– Должно быть, кто-то из его предков был благородного происхождения, – заявила она.

– Вы так думаете?

– Уверена.

– Его отец был водопроводчиком, – сказал я.

Миссис Бигэм Чартерис отнеслась к моим словам спокойно:

– Примерно так я и думала. Но кто-то из его предков был благородного происхождения. Хорошая кровь сказывается. Может, кто-то из очень дальних предков. Нам стоит почаще приглашать его к себе, в замок, – продолжала она. – Я поговорю с Аделаидой. Иногда она держится так, что люди чувствуют себя с ней не в своей тарелке. У нас он всегда тушуется. Лично у меня с ним прекрасные отношения.

– Кажется, в общем он пользуется у нас успехом.

– Да, он ведет себя достойно. Хороший выбор. Нашей партии нужна, ох как нужна свежая кровь! – Помолчав, она добавила: – Может, из него получится второй Дизраэли! [3]

– По-вашему, он далеко пойдет?

– По-моему, он может подняться на самую вершину власти. Энергии ему не занимать.

Мнение леди Сент-Лу по данному поводу было передано мне Терезой, которую приглашали в замок. Услышав о подвиге Габриэля, леди Сент-Лу хмыкнула:

– Разумеется, он работал на публику…

Мне стало понятно, почему Габриэль называет леди Сент-Лу не иначе как старой каргой.