Собственно говоря, рассказ мой окончен. Окончен рассказ о человеке, с которым я познакомился в Сент-Лу, в Корнуолле, и которого последний раз видел в гостиничном номере в Заграде.

О том человеке, который на моих глазах умирал в жалкой комнатушке в Париже.

– Слушайте, Норрис… – Он говорил слабым, но ясным голосом. – Вы имеете право знать, что тогда на самом деле произошло в Заграде. В свое время я вам не сказал… Наверное, тогда я еще не в силах был оценить того, что произошло… – Он замолчал и перевел дыхание, набираясь сил. – Помните, знаете ли вы, как Изабелла боялась смерти? Больше, чем чего-либо другого…

Я кивнул. Да, я знал. Я помнил слепой ужас в ее глазах при виде мертвой птички на террасе дома в Сент-Лу. Я помнил, как в Заграде она метнулась в сторону от машины, и помнил, какое бледное было тогда у нее лицо.

– Тогда слушайте. Слушайте внимательно, Норрис! Тот студент прицелился в меня из револьвера. Он целился с близкого расстояния. Промахнуться он не мог, а я сидел за столиком и не мог шевельнуться.

Изабелла поняла, что сейчас произойдет. Когда он нажал на спуск, она закрыла меня своим телом… – Габриэль возвысил голос. – Понимаете, Норрис? Она полностью отдавала себе отчет в своих действиях. Она понимала, что умрет вследствие своего поступка. И она выбрала смерть, чтобы спасти меня. – Голос его потеплел. – До тех пор я не понимал… И даже сразу после того я не сразу осознал все значение ее поступка. Только потом, когда я начал думать о ней… Видите ли, я ведь не осознавал, что она меня любит – любит! Я считал… был убежден в том, что затронул лишь чувственную сторону ее натуры…

Но Изабелла любила меня – любила так сильно, что пожертвовала ради меня своей жизнью, несмотря на то что так боялась смерти…

Я мысленно перенесся назад во времени, в маленькое кафе в Заграде. Я представил себе истеричного молодого студента-фанатика, представил мгновенную тревогу Изабеллы, осознание того, что сейчас произойдет, мгновенный панический ужас… И то, как она быстро сделала выбор. Я увидел, как она метнулась вперед, прикрывая Джона Габриэля своим телом, словно щитом…

– Значит, таков был конец, – проговорил я.

Но Габриэль приподнялся на подушках и широко раскрыл глаза – его глаза всегда отличались поразительной красотой. Торжествующий голос его взмыл вверх звонко и ясно:

– Нет! Тут вы заблуждаетесь! Ее смерть не была концом. Она стала началом…

Истинно, «единство мгновений вне времени» [10].