Как я уже говорил, мой рассказ не является подробным, точным отчетом об избирательной кампании. Я остался в стороне от основных событий и узнавал обо всем лишь спустя некоторое время. Я понимал, что ко дню выборов напряжение должно возрасти, однако сам никакого волнения не испытывал.

Два последних дня перед выборами были просто безумными. За то время Габриэль заходил ко мне пару раз – отдохнуть и выпить. Он расслаблялся и позволял себе высказывать признаки усталости. Он был измучен. Голос его охрип от бесконечных речей на митингах. Но, несмотря на усталость, своей энергии он не утратил. В те дни он говорил со мной очень мало – наверное, берег голос и экономил силы.

Выпив залпом содержимое своего бокала, он обычно бормотал:

– Ну и жизнь пошла! Приходится вешать людям лапшу на уши – вы бы слышали! Да уж, наши избиратели заслужили такое правительство, какое имеют!

Тереза целыми днями возила кого-то на машине. Утром в день выборов на море разыгрался шторм. Завывал ветер, дождь барабанил по стеклам…

Сразу после завтрака ко мне заглянула Изабелла. На ней был черный непромокаемый плащ. Волосы вымокли от дождя, глаза сияли… К плащу была приколота огромная голубая розетка – цвет Консервативной партии.

– Я весь день вожу избирателей на выборы, – пояснила она. – И Руперт тоже. Я предложила миссис Берт навестить вас. Вы не против? Вы ведь совсем один!

Я был не против, хотя перспектива провести весь день наедине с книгами меня вполне устраивала. В последнее время мне приходилось слишком много общаться.

Было так не похоже на Изабеллу проявлять участие к моему одиночеству! Словно она вдруг переняла отношение ко мне у своей тетки Агнес.

– Кажется, любовь вас расслабила, Изабелла, – укоризненно заметил я. – Или вас прислала леди Трессильян?

Изабелла улыбнулась:

– Тетя Агнес сама хотела прийти и посидеть с вами. Решила, что вам будет одиноко и… как она говорила? «Вы будете чувствовать себя в стороне от событий».

Она с любопытством посмотрела на меня. Я понял, что ей такие мысли в голову бы не пришли.

– Вы так не считаете? – поинтересовался я.

Со своей обычной прямотой она кивнула:

– Вы действительно в стороне от событий.

– Вы правы, как всегда.

– Извините, если я поступила неправильно, но не понимаю, как приход тети Агнес, ее охи и вздохи улучшат ваше положение. Придя к вам, она сама останется в стороне, только и всего.

– Уверен, она жаждет быть в центре событий.

– Я предложила миссис Берт навестить вас, потому что ей неудобно, как она выразилась, появляться на людях. И еще я подумала – может, вы с ней поговорите…

– Кто – я? С ней?

– Да. – Легкая морщина прорезала ее белый лоб. – Понимаете, я совсем не умею… разговаривать и выслушивать других. А она… говорит и говорит.

– Миссис Берт?

– Да, и все это так бессмысленно… но я не сильна в таких вещах. Вот я и решила – может, вы…

– О чем же она говорит все время?

Изабелла присела на ручку кресла. Она говорила медленно, немного нахмурившись – она напомнила мне путешественника, который старается как можно лучше описать наиболее интересные обычаи неизвестного дикарского племени.

– О том, что случилось… Как она побежала к майору Габриэлю… Она говорит, что все произошедшее – только ее вина. Если он проиграет на выборах, винить следует только ее. Если бы только с самого начала она была осмотрительнее! Ей следовало заранее знать, к чему могут привести их отношения… Если бы она снисходительнее относилась к Джеймсу Берту и лучше его понимала, может, он бы и не пил так много… Она понимает всю тяжесть своей вины и ночи не спит, размышляя о том, как все могло бы быть по-другому, поведи она себя иначе… Если она повредит карьере майора, она никогда этого себе не простит – никогда в жизни. Кроме нее, тут винить некого. Она всегда была виновата во всем сама.

Изабелла замолчала и посмотрела на меня. Видимо, ей казалось, что она подносит мне на блюдечке какое-то совершенно неизвестное ей, экзотическое блюдо.

А мне слышалось слабое эхо из прошлого… Я вспоминал Дженнифер, как она, сдвинув прелестные бровки, храбро взваливала на себя вину за то, что сделали другие.

Тогда мне казалось, что такая смелость – одна из восхитительнейших черт Джаннифер. Теперь, когда подобные мысли высказывала Милли Берт, я понял, насколько сильно это может раздражать. Я цинично подумал: вот в чем разница между просто хорошенькой женщиной и любимой!

– Ну и что? – Я пожал плечами. – Полагаю, такие мысли для нее вполне допустимы. Вы так не считаете?

Изабелла ответила решительно и односложно, как всегда:

– Нет.

– Но почему? Объяснитесь.

– Вы же знаете, – виновато ответила Изабелла, – что я не умею хорошо говорить… – Нахмурившись, она помолчала немного, как бы собираясь с мыслями. – Что-то или происходит, или не происходит. Как можно беспокоиться заранее? Я не представляю…

Я понимал: она не мыслит себя в подобной ситуации.

– Но продолжать беспокоиться потом… Ведь это все равно как если вы, гуляя в поле, нечаянно вступили в грязь. Что толку всю оставшуюся прогулку сокрушаться и вздыхать, будто вы не наступили бы туда, если бы пошли другой дорогой, винить себя в том, что вы не смотрели, куда идете, и уверять, будто вы всегда попадаете в такие вот неприятности? В конце концов, грязь пристала к вашему ботинку, и вы не можете ее счистить, но зачем же все время еще и думать о ней? Ведь, помимо нее, есть и небо, и поля, и живые изгороди вокруг, и ваш спутник… Они-то в чем виноваты? Вам придется вспомнить о вашем грязном ботинке только дома, когда будете мыть обувь. Вот тогда и беспокойтесь об этом…

Стремление взвалить на себя всю вину за происходящее встречается не так уж редко, и Милли Берт была не оригинальна. Однако некоторые особи более других склонны к такому поведению. Однажды Тереза заметила: люди вроде меня, которые вечно стремятся утешить подобных субъектов и наладить их жизнь, на самом деле не помогают своим опекаемым так, как полагают. Но ее замечание все же не дает ответа на вопрос: почему некоторые смертные так любят преувеличивать свою ответственность за происходящее?

– Так вы поговорите с ней? – с надеждой в голосе спросила Изабелла.

– А может, ей нравится… м-м… винить себя. Она что, не имеет права?

– Нет, не имеет, потому что тем самым она портит жизнь ему – майору Габриэлю. Должно быть, очень утомительно без конца уверять кого-то, что в случившемся нет его или ее вины и все в порядке.

«Да, несомненно, – подумал я, – это страшно утомительно…» Я вспомнил, как сам уставал… Дженнифер меня просто изнуряла. Но у Дженнифер были такие красивые волосы цвета воронова крыла, такие большие серые печальные глаза и самый очаровательный и забавный носик на свете…

Может, Джон Габриэль наслаждается видом каштановых волос Милли и ее карими глазами и вовсе не против того, чтобы беспрестанно уверять ее, будто все в порядке?

– Какие у миссис Берт дальнейшие планы? – спросил я.

– Ах да. Бабушка нашла ей в Сассексе место компаньонки у какой-то своей знакомой. Работать почти не придется, а жалованье ей положили приличное. И оттуда легко добираться на поезде до Лондона, так что она сможет иногда встречаться с друзьями.

Кого Изабелла имела в виду под словом «друзья»? «Скорее всего, – подумал я, – майора Габриэля. Милли влюблена в него. А он в нее? Хотя бы немножко… Наверное», – решил я.

– С мистером Бертом она могла бы развестись, – продолжала Изабелла. – Но развод стоит дорого. – Она встала. – Мне пора. Так вы поговорите с ней?

Подойдя к двери, она повернулась ко мне:

– Ровно через неделю состоится наша с Рупертом свадьба. Как вы думаете, вы сможете приехать в церковь? Если погода будет хорошая, скауты смогут отвезти вас туда на вашей коляске.

– Вы хотите, чтобы я пришел?

– Да, очень!

– Тогда я буду.

– Спасибо. После свадьбы мы проведем вместе неделю, а потом ему надо будет возвращаться в Бирму. Но по-моему, война уже скоро кончится… Как вы считаете?

– Изабелла, вы счастливы? – осторожно спросил я.

Она кивнула:

– Я почти боюсь – то, о чем я так долго мечтала, вдруг становится явью… Я никогда не забывала о Руперте, но его образ со временем как-то потускнел… – Она посмотрела мне в глаза. – Мне все еще кажется, что это сон… Все еще боюсь – вдруг сейчас я проснусь, и все исчезнет… Получить все, – добавила она тихо. – Руперта… Сент-Лу… все мечты сбываются… – Вдруг она испуганно вскрикнула: – Ой, мне нельзя было оставаться у вас так долго! Мне дали только двадцать минут, чтобы я отдохнула и выпила чашку чая!

Я усмехнулся: чашкой чая для Изабеллы оказался я.

…Днем ко мне зашла миссис Берт. Сняв непромокаемый плащ с капюшоном и галоши, она застенчиво пригладила темно-каштановые волосы, припудрила носик, а затем села рядом со мной. Я вдруг осознал, какая она хорошенькая и славная. Миссис Берт невозможно было не любить.

– Наверное, вы чувствуете себя ужасно заброшенным? – спросила она. – Вам хотя бы дали поесть?

Я заверил ее, что все мои потребности удовлетворены.

– Попозже мы с вами выпьем чаю, – добавил я.

– Очень хорошо. – Она беспокойно вздохнула. – Как по-вашему, капитан Норрис, он пройдет?

– Сейчас еще рано что-либо говорить.

– Но вы-то как думаете?

– Уверен, его шансы очень высоки, – дипломатично заметил я.

– Если бы не я, и сомневаться бы не приходилось! Как могла я вести себя так глупо – так нехорошо! Понимаете, я не перестаю думать об этом… Я сама во всем виновата!

«Ну вот, приехали», – подумал я.

– На вашем месте я бы перестал винить себя и думать об этом.

– Но как перестать? – Она широко раскрыла от удивления свои карие взволнованные глаза.

– С помощью самоконтроля и силы воли, – посоветовал я.

Милли выглядела слегка разочарованной. Такая возможность не приходила ей в голову.

– Но как можно относиться к таким вещам легко? Ведь я виновата во всем!

– Дорогая моя, если вы будете беспрестанно сокрушаться, вы не поможете Габриэлю пройти в парламент.

– Да, разумеется… Но я никогда себе не прощу, если испорчу ему карьеру…

Наш разговор покатился по привычным рельсам. Сколько таких разговоров было у нас с Дженнифер! Разница состояла только в том, что с Милли Берт я спорил хладнокровно. Я не испытывал ни личной привязанности, ни романтической влюбленности. Да, разница была велика. Милли Берт мне нравилась, но в то же время и раздражала.

– Ради бога, – воскликнул я, – не стоит так переживать! Хотя бы ради Габриэля.

– Но ведь именно из-за него я и переживаю!

– А не кажется ли вам, что у бедняги и без ваших переживаний забот хватает?

– Но если он проиграет выборы…

– Если он проиграет (а он ведь еще не проиграл!) и если вы тому виной (вы пока ничего не знаете и, может статься, к его поражению не имеете никакого отношения), разве недостаточно огорчений ему причинит само поражение? Ваши угрызения совести могут еще больше осложнить ему жизнь!

Ее трудно было переубедить.

– Но я же хочу все уладить.

– А если это невозможно? Но если вы что-то и сможете сделать, так только убедить Габриэля, что он ничего не потерял, проиграв выборы, и что благодаря поражению в его жизни открываются новые замечательные возможности!

– Не думаю, что способна на… такое… – Кажется, Милли испугалась.

Я тоже не думал, что она способна на такое. На такие поступки способны только находчивые женщины, не страдающие к тому же излишней щепетильностью. Вот если бы Терезе случилось заботиться о Джоне Габриэле, она бы прекрасно справилась с такой задачей. Тереза непрестанно атакует – это ее жизненная позиция.

А Милли Берт, несомненно, беспрестанно обороняется. Но может, Габриэлю нравится собирать обломки и составлять из них единое целое? Когда-то мне самому нравилось…

– Вы очень его любите? – спросил я.

Слезы брызнули у нее из глаз.

– Да… да! Я никогда… не встречала такого человека, как он! Никогда в жизни!..

Я сам прежде не встречал никого похожего на Джона Габриэля, но не могу сказать, что это взволновало меня так же, как Милли Берт.

– Я бы все для него сделала, капитан Норрис, правда!

– Достаточно того, что вы его любите. Оставьте все как есть.

Кто сказал: «Любите и оставьте любимых в покое»? Какой-то психолог, который пишет книги для родителей? Если подумать, совет хорош не только применительно к детям. А можно ли в действительности оставить кого-нибудь в покое? Врагов, если постараться, можно. Но тех, кого мы любим?..

Отвлекшись от бесплодных разговоров и раздумий, я позвонил в колокольчик и попросил принести нам чаю.

За чаем я нарочно свел разговор к фильмам, которые я видел в прошлом году. Милли любила ходить в кино.

Выборы тем временем проходили с переменным успехом по всем направлениям. С передовой возвращались бойцы – все очень усталые и находящиеся на разных стадиях оптимизма или, наоборот, отчаяния. Один Роберт сохранял спокойствие и бодрость духа. У заброшенной каменоломни он набрел на поваленный бук, и оказалось, что именно такого дерева жаждала его душа. Еще он необычайно хорошо перекусил в одном маленьком пабе. Роберт был готов часами обсуждать живопись и еду, и надо признать, это не самые плохие темы для беседы.