По возвращении в мой кабинет мы записали длинный рассказ Рикса. Их звездолет опустился на Тельбир после восьми лет скитаний. Планета оказалась похожей на Землю, и поскольку экипаж уже потерял всякую надежду вернуться на родину, они обосновались здесь окончательно. На материке, где они приземлились, имелись только животные. В течение нескольких веков люди трудились и множились. Затем как-то раз, на большом острове посреди океана, они обнаружили туземцев. То были гуманоиды, стоявшие на уровне неолита, и их популяция оказалась довольно-таки многочисленной, несколько сотен тысяч. Рассчитывая обрести в их лице полезных помощников, люди перевезли значительное количество аборигенов на материк и приобщили к цивилизации. На протяжении следующего столетия все шло хорошо. Тельбирийцы были послушны, сообразительны и преданны, по крайней мере с виду. Они мало что понимали в физических науках, зато в области психологии обладали обширными знаниями, которые тщательно скрывали. С бесконечным терпением они ждали своего часа, работали сначала на фермах, затем в качестве приказчиков, мелких служащих, учителей в своих собственных школах, впитывая в себя все, что только могли, из знаний землян и не открывая своих секретов. И всегда были такие покладистые, такие услужливые! Затем, всего за один день, — восстание, захват власти, превращение землян в рабов.

— Все это я знаю от них самих, — говорил Рикс. — Они ничего не скрывают, напротив, рады нас помучить. И ни о каком восстании, мятеже не может быть и речи! С самого детства, еще до пробуждения сознания, нам внушают нужные мысли и представления, нас обрабатывают и подвергают гипнозу. Позднее, время от времени, какой-нибудь р’хнех’ер смеха ради открывает нам истину. Смотрит, как день или два мы страдаем, а потом приказывает нам все забыть. Остальное время мы живем в твердой уверенности, что мы — господа, а они — наши слуги. Это их забавляет. Поскольку, несмотря на всю их сообразительность, они не очень-то расположены к наукам, мы являемся их физиками, инженерами, натуралистами. Те из нас, у кого есть способности. Остальные становятся их рабами, причем фанатически преданными своим господам, хотя эта преданность и внушенная, не добровольная. И всегда приказ: если вы попали в руки чужаков, забудьте, что мы существуем, на Тельбире живете только вы, земляне! А для самых слабых и наименее способных из нас — более страшная участь, участь убойного скота: они нас едят! И что самое ужасное, мы сами выбираем жертв, под предлогом сохранения лучших качеств расы!

— Итак, — сказал я Кириосу, — проблема № 1: захватить людей и уничтожить тех, других.

— Нет, Хорк. Это уже проблема № 2. А проблема № 1 свалится нам на голову через несколько часов — их флот!

— Не удивительно, что мы сочли их столь грозными воинами! Они, естественно, не смогли так вот, с ходу, овладеть сознанием наших людей, но, очевидно, сумели в достаточной мере исказить представление о себе, чтобы показаться нашим солдатам настоящими демонами войны, — предположил я.

— Возможно. Однако на Кельбика, похоже, они не произвели особого впечатления.

— Вы забываете, Кириос, что Кельбик — текн, прошедший специальную психологическую подготовку. Думаю, после этого сражения, если, конечно, мы его выиграем, нам придется подвергнуть такой же обработке большую часть наших солдат, во всяком случае кадровых военных.

— Мы его выиграем, обязательно выиграем. До скорой встречи, Хорк. Мне необходимо принять кое-какие меры.

Я остался с Риксом вдвоем. Он плакал, плечи его сотрясали тяжелые рыдания, рыдания сильного мужчины, оказавшегося уже не в силах больше сдерживаться. Я приблизился к нему, и он поднял глаза.

— Я не себя оплакиваю... Я освободился... первым из всего моего народа… за столько веков!.. Но что будет с другими? Они все погибнут, все пойдут на смерть ради этих р’хнех’еров!

— Боюсь, что в предстоящем сражении действительно погибнет немало людей — как с вашей стороны, так и с нашей. Но для более отдаленного будущего мы попытаемся что-нибудь придумать.

Я нажал кнопку связи с моей лабораторией, которая давно уже практически перешла в руки Кельбика.

— Кельбик!

— Что еще? А, это ты, Хорк. Тебе что-то нужно?

— Над чем сейчас работаешь?

— А над чем еще я могу работать? Над гиперпространственным звездолетом, разумеется! И даже есть кое-какие подвижки...

— Оставь свой звездолет. Есть более срочное дело. Ты мне нужен здесь, а вместе с тобой — и весь твой питомник юных гениев!

За спиной Кельбика я заметил молодого Хокту, наградившего меня разъяренным взглядом.

— Немедленно свяжись с Телилем и Рообом, этими манипуляторами сознанием, и займись психотехническими средствами. Не смотри на меня так! Я сейчас пришлю тебе запись наших разговоров с одним из пленных, и ты все поймешь. Используй анализ Хорка, Кельбика, или даже тот, над которым сейчас корпит юный Хокту, и который вскоре всех нас выставит полными идиотами, но найди! Это срочно! Это вопрос жизни или смерти для восьмисот миллионов человек с Тельбира, не считая всех тех бесчисленных жертв, которые нам самим придется принести, если ты потерпишь неудачу!

— Черт возьми!

— Я серьезно, Кельбик! Брось все силы на разработку проекта. как бы нам его назвать?.. Вот, придумал: «Дезинсекция». Речь идет о том, чтобы избавить Тельбир от паразитов. Я на тебя рассчитываю.

На моем пульте замигала красная лампочка тревоги. Едва я прервал разговор с Кельбиком, как сразу же включился Кириос:

— Хорк, сражение началось! Нас атакует 1200 аппаратов, Венеру — 600. Мы можем выставить 2400 кораблей, кроме того, у нас есть телеуправляемые торпеды. Я опасался худшего!

— Постарайтесь захватить как можно больше пленных!

— Пленных? В космическом сражении? Ладно, попытаемся.

Ожесточенная битва продолжалась семнадцать дней. Кириос как мог старался беречь людей. Пренебрегая опасностью бомбардировок, которые не могли причинить особого ущерба, так как мы были еще далеко от солнца и все наши города были покрыты толстым слоем замерзшего воздуха и льда, наши космолеты держались плотным строем вблизи планет, дабы воспрепятствовать высадке вражеского десанта. Одна водородная бомба, отклоненная мощными парагравитационными полями, упала в ста двадцати километрах от Хури-Хольдэ и на несколько минут возродила в этом районе Земли атмосферу, зараженную радиацией. Далеко в космосе то и дело вспыхивали сверкающие эфемерные звездочки, ознаменовывая гибель очередного звездолета, чаще вражеского, чем нашего. Со всех боевых эстакад, установленных Кириосом после того, как он связал свою судьбу с нашей, практически беспрерывным потоком устремлялись ввысь баллистические ракеты. На семнадцатый день, потеряв 4/5 своих кораблей, враг отступил. Наши потери составили 1/10 от первоначального числа космолетов. Нам удалось захватить лишь двадцать пленных, среди которых был один р’хнех’ер.

В эти дни я тоже не терял времени даром. Продолжая координировать военные действия, я ежедневно по несколько часов проводил в лаборатории, где работал со своей командой Кельбик. Он собрал вокруг себя весь цвет научной мысли Земли — блестящих математиков, физиков, биологов и психологов. Они штурмовали проблему со всех сторон, упорно и ожесточенно. Рикс также был включен в команду как единственный источник достоверной информации о враге. Вскоре он начал оказывать и практическую помощь: обнаружилось, что он талантливый инженер. Никто не мог быстрее него собрать экспериментальный прибор. Он работал исступленно, напрягая все силы и волю, чтобы отомстить за вековое рабство своего народа.

Но я не мог постоянно следить за ходом работ из-за недостатка времени. К тому же с тех пор, как я взял в свои руки судьбы Солодины и Земли, у меня не было возможности заниматься настоящими исследованиями, и я чувствовал, что отстал не только от Кельбика или Хокту, но даже и от парочки других молодых физиков. Поэтому я немало удивился, когда на двадцать пятый день Кельбик спокойно объявил мне по видеофону:

— Готово, Хорк. Полагаю, проблема решена, во всяком случае на лабораторной стадии. К тому же она была проста, нужно было только подумать. Разобщенность наук — это просто идиотизм какой-то! У Телиля давно уже имелись на руках все данные, а у нас — математический аппарат, правда, разработанный совсем для других целей. Достаточно было подвести к психическому потоку уравнения Хорка — да-да, твои собственные! — естественно, чуть изменив их, затем применить к результатам мой анализ, и мы получили хуртенианское уравнение, которое допускает два решения, позитивное и негативное. Негативное решение дает нам ключ. Я потом все тебе объясню...

— И кто же смекнул что к чему? Ты?

— Нет, не я. И даже не Хокту — он рвет и мечет! Тилькен. Хотя мы тоже были близки к решению. Как тебе известно, Тилькен обожает фантастические романы. В одной из прочитанных им книг главный герой создает невероятный аппарат, используя негативное решение задачи, выданное мезоническим калькулятором, — нужно будет наградить автора, он живет на Илиире. Короче говоря, после прочтения данной книги Тилькена осенило.

— В принципе, не так уж и важно, кто из вас до этого допетрил. Ждите, скоро буду.

Аппарат, установленный на небольшом столе в центре лаборатории, представлял собой невообразимое переплетение проводов с гроздьями ламп и блоков, над которым возвышалось нечто вроде прожектора. Вокруг гомонила целая толпа крайне возбужденных молодых текнов.

— Ты особо-то не присматривайся к этому монстру, — предупредил Кельбик. — Все это состряпано абы как, на скорую руку, как минимум половина деталей здесь вообще не нужна, но он работает.

— И каков результат?

— Немедленное укрепление — или, если угодно, пробуждение — памяти, аналогичное тому, которое производит психоскоп, с той лишь разницей, что шлем тут не нужен. Хочешь попробовать? Помнишь, что ты сказал мне, когда мы встретились в первый раз? Можешь вспомнить?

— Конечно нет. Я даже не помню, когда и где мы встретились!

— Встань вон там. Сейчас я запущу прожектор. Ну вот... А! Черт бы его побрал!

С сухим треском вылетел один из предохранителей.

— Ну разумеется! Все работает замечательно, а как захочешь продемонстрировать. Но что это с тобой?

В одно мгновение передо мной, словно молния, пронеслась вся моя жизнь, в том числе и те эпизоды, которые я предпочел бы забыть навсегда. Я сказал об этом Кельбику. Он замер от удивления, а потом пустился в пляс.

— Все лучше и лучше! Никогда бы не подумал! Это устраняет последние трудности. Я полагал, что нам придется длительное время подвергать Тельбир мнемоническому излучению и потом сбрасывать на парашютах подготовленных нами пленных, чтобы они упрашивали остальных поднапрячь память и вспомнить, но теперь в этом нет нужды! Ты принял короткий импульс большой мощности в момент разрыва цепи. Это можно усовершенствовать, сделав излучение прерывистым, импульсным. И тогда, я думаю, р’хнех’ерам за эту четверть часа, если только это вообще продлится четверть часа, мало не покажется! Естественно, такое озарение памяти не может длиться долго, но если многие воспоминания и стираются, то самые важные остаются.

— Главное — это узнать, хватит ли данного излучения для того, чтобы преодолеть силу внушения р’хнех’еров.

— Кажется, у нас есть несколько пленных. Пусть их приведут! И пусть притащат того, другого!

Я отдал необходимые распоряжения, и вскоре в лабораторию ввели под усиленной охраной десятка два пленников. За ними в металлической клетке на колесах вкатили р’хнех’ера.

— Начнем по порядку, — сказал Кельбик. — Сначала испробуем все на одном человеке. Давайте сюда кого-нибудь! Осциллятор готов? Ну, тогда начали.

Перед прожектором поставили светловолосого юношу с пылающими ненавистью глазами. Кельбик замкнул контакт. Эффект оказался ошеломляющим. Юноша схватился за голову, покачнулся, обвел лабораторию безумным взглядом. Рикс бросился к нему.

— Что со мной? — бормотал юноша. — Этого не может быть, это неправда...

— К сожалению, правда, дружище, — сказал Рикс. — Ты откуда?

— Из Рандона, небольшой деревушки, что в шестидесяти километрах к востоку от столицы. Я был механиком на «Тиалапе».

— Стало быть, ты знаешь капитана Иликина?

— Знал. Он погиб. А ты что, тоже тельбириец?

— Я был на «Филиане» и угодил в плен после сражения под Тхэром. Вот уже несколько дней, как я знаю.

— Успеете еще наговориться, — прервал их Кельбик. — Давайте другого, вот этого, толстого.

На сей раз эффект был не столь мгновенным, но столь же верным: толстяк спокойно, не кипятясь, излил на сидящего в клетке р’хнех’ера весь свой запас самых отборных ругательств.

Остальные пленники смотрели, ничего не понимая.

— А теперь вы, — сказал Кельбик. — Все сразу! Разбираться больше не будем!

Он направил прожектор на пленников. Тщетно пытались они увернуться: Кельбик хлестал их невидимым лучом, вызывая крики боли и страданий. Затем началось настоящее столпотворение. Все пытались говорить одновременно, на чем свет стоит костерили р’хнех’еров, выкрикивая угрозы и проклятия, оплакивали участь своих оставшихся на Тельбире родных и близких. Внезапно какой-то юноша выхватил из-за пояса Кельбика фульгуратор и, прежде чем ему успели помешать, испепелил метавшегося по всей клетке р’хнех’ера.

— Убейте меня, если хотите! — прорыдал он. — Они съели мою сестру, эти животные!

— Вполне убедительный эксперимент, — заметил я. — Остается лишь установить подобные прожекторы на наши космолеты и отправиться на поиски вражеских кораблей. После этого мы можем высадиться и…

— У меня есть другой план, Хорк. А что, если мы подвергнем облучению весь Тельбир?

— Для этого потребуется слишком много прожекторов. Правда, если не приближаться, действовать издалека...

— Невозможно. Мнемоническое излучение подчиняется закону обратных квадратов, проще говоря, оно ослабевает пропорционально квадрату расстояния до объекта. Для того чтобы оно оставалось эффективным, первоначальный импульс должен иметь невероятную мощность. Из космолетов мы этого сделать не сможем. Но вот если установим огромные прожекторы на Земле.

— А как близко к Тельбиру нужно будет подвести нашу планету?

— Исходя из мощности ста тысяч киловатт — больше наши аппараты теоретически не выдержат, — примерно на три миллиона километров.

— Практически это неосуществимо, Кельбик.

— Почему?

— На таком расстоянии между Землей и Тельбиром возникнет столь сильное взаимное притяжение, что без сложных маневров нам не удастся избежать столкновения. Не говоря уж об огромных приливах, риске опустошительных землетрясений и т.д. и т.п. Твоя цель мне понятна: облучить за короткий промежуток времени весь Тельбир, повсюду развязав практически одновременное восстание. Но это невозможно, и нам придется удовлетвориться менее тщеславными планами. Например, мы можем занять Тельбир и освобождать планету сектор за сектором.

— Это будет долго и обойдется нам в тысячи жизней!

— Другого способа я не вижу. Тем временем мы сможем дезорганизовать космический флот противника, захватить его корабли, привлечь на свою сторону их экипажи. А когда будем готовы — ударим, и ударим решительно и мощно!

— Полагаю, ты прав. Да, кстати, ты уже вспомнил, что сказал мне в нашу первую встречу?

Я почувствовал, что краснею. Ну и скотина же этот Кельбик! Когда мы впервые встретились, я только что прочел его докладную записку и сказал ему: «Помилуйте! Это еще что за чушь?»

Первый психотехнический бой был дан спустя месяц. Хотя за это время произошло несколько кровавых стычек, мы откладывали использование нашего нового оружия до того момента, пока им не был бы оснащен весь флот наших космолетов. Сражение завязалось на уровне орбиты самой внешней планеты, орбиты, которую Земля пересекла уже со скромной скоростью сто сорок километров в секунду: мы вовсю тормозили! Несмотря на все свои усилия, Кириосу не удалось помешать Кельбику и мне принять участие в этой схватке.

У нас было сорок пять космолетов против примерно ста двадцати вражеских. Мы выстроились растянутой цепью. Противник открыл огонь издалека, начав обстреливать нас баллистическими ракетами, на которые мы отвечали своими. Наконец, когда мы достаточно сблизились, я приказал включить прожекторы. Сначала ничего не произошло, словно панцирь вражеских кораблей был непроницаем для мнемонических волн, но мы знали, что это не так. Еще несколько ракет вылетело в нашем направлении; мы уничтожили их на полпути, однако отвечать не стали. Внезапно боевой строй противника начал распадаться. Один из звездолетов открыл огонь по соседнему, тот ответил, и оба исчезли в ослепительной вспышке атомного пламени. Затем заговорило радио:

— Остановитесь! Прекратите огонь! Это ужасное недоразумение! Мы готовы вступить в переговоры!

Под усиленной охраной — следовало опасаться любого подвоха! — их корабли, с нашего разрешения, опустились на Землю. Делегацию экипажей принял Совет. Их рассказы мало чем отличались один от другого: люди вдруг очнулись от безумного сна, истребили трех или четырех р’нех’еров, которые находились на каждом из кораблей, и запросили нашего согласия на переговоры. Лишь в одном случае р’нех’ерам удалось одержать верх.

Война продолжалась так месяца четыре. Человеческих жертв было немного, но в технике противник нес крайне тяжелые потери. Наш космический флот, напротив, увеличился едва ли не вдвое за счет захваченных вместе с их экипажами вражеских звездолетов; мы сразу же ставили на них наше собственное вооружение и мнемонические прожекторы. Потом враг понял, что тут что-то нечисто, и его корабли стали показываться в открытом космосе гораздо реже.

Наконец настал решающий момент. Мы начали описывать вокруг звезды длинную сужающуюся спираль, которая должна была вывести нас на орбиту Тельбира, но в квадратуре по отношению к этой планете. Климат Земли таким образом должен был стать чуть более теплым, чем он был, когда она вертелась вокруг нашего старого Солнца. Венера встала бы в позицию внутренней планеты, но так, чтобы климат на ней сделался более умеренным. Вычисление этих орбит стало для наших астрономов настоящим кошмаром: необходимо было точно рассчитать момент перехода через орбиту Тельбира, чтобы не вызвать там катастрофических возмущений и не нарушить равновесия всей системы. Если разумная жизнь здесь когда-нибудь исчезнет, астрономы с далеких звезд будут долго ломать себе головы, пытаясь объяснить, почему две планеты, вращающиеся вокруг Белюля, не подчиняются классическому закону расстояний!

Первый удар мы нанесли по маленькой, затерянной в горах деревне. Три наших космолета ночью проскользнули туда, пока основные силы флота производили отвлекающий маневр над столицей, оттягивая таким образом на себя последние тельбирийские боевые корабли. После того как деревня подверглась мнемоническому излучению, все три звездолета с экипажами из тельбирийцев опустились на поверхность. Всего несколько минут — и деревня была уже наша. Все находившиеся в ней р’хнех’еры погибли, и погибли не самым приятным образом, так как в этой деревушке располагалась одна из боен, на которых разделывали людей, — до того дня я отказывался верить в то, что такое возможно!

Опыт полностью удался, и мы постарались этим воспользоваться. Той же ночью произошла целая серия нападений — если так можно выразиться — на деревушки, небольшие городки и прочие населенные пункты. Другие наши космолеты проносились над крупными городами, наугад прочерчивая борозды мнемоническими прожекторами, и города эти тотчас же превращались в очаги восстаний.

Сопротивление р’хнех’еров было сломлено довольно-таки скоро. Не слишком многочисленные, они привыкли к праздной жизни, привыкли во всех технических вопросах полагаться на людей и, самое главное, не могли подчинить своей воле тех, кого высвободил из-под их ига мнемонический луч. Месяц спустя все было кончено, и, если не считать нескольких трагических эпизодов, победа, в общем-то, досталась нам малой ценой. Еще через два месяца мы встречали у себя на Земле посланников тельбирийского правительства, явившихся предложить нам альянс.

Что касается р’хнех’еров, то их уцелело немного. Мнемоническое излучение, пробуждавшее память у людей, на них не действовало, потому они до самого конца так и не поняли, каким оружием были биты. Всего этих существ осталось тысяч двадцать, и нам с трудом удалось спасти их от праведного гнева людей Тельбира. В конечном счете р’хнех’еры были высланы на одну из внешних планет, где им была предоставлена возможность развивать, пусть и под строгим надзором, собственную цивилизацию, а уж насколько они на это способны, покажет лишь время.

Земля и Венера приближались к Белюлю, который все уже теперь называли Солнцем. Однажды, из любопытства наведя телескоп на Венеру, я увидел, что диск начинает становиться расплывчатым. Возрождалась атмосфера. Вместе с Ренией мы поднялись в мой застекленный кабинет во внешнем Хури-Хольдэ, кабинет, в котором я не был, казалось, уже целую вечность. Грубо обтесанный кремень по-прежнему лежал на моем столе. Из окна мы увидели все тот же пустынный пейзаж: покрытые снегом и затвердевшими газами суперструктуры города. Венера, которой предстояло выйти на более близкую к Солнцу орбиту, обогнала нас, и на ней уже было теплее.

Мы поднимались в мой «фонарь» сначала раз в неделю, потом — каждый день. Как-то раз мы очутились там на заре, когда Солнце, еще такое далекое, только вставало над горизонтом. Когда его косые лучи коснулись массы замерзшего воздуха, мне показалось, что поднялась легкая дымка. Но ничто больше не шевельнулось, и я спустился в свою подземную лабораторию, оставив наверху Рению и Ареля.

Рения вызвала меня незадолго до девяти часов:

— Хорк, скорее поднимайся! Начинается!

Я мог бы, не отрываясь от дел, увидеть все на своем экране, но что-то в глубине души говорило, что простого изображения мне будет мало. Я хотел видеть собственными глазами начало возрождения моей планеты!

На крышах, напротив нас, толстые слои замерзшего воздуха начинали закипать, шевелиться, сползать и неслышно обрушиваться в ущелья улиц. Уже существовало некое подобие атмосферы, бесконечно разрежённой и почти неуловимой. По мере того, как Солнце перемещалось к зениту, кипение воздуха усиливалось, и вскоре над городом поднялся густой туман. Временами конвективные потоки, очень сильные в этой разреженной атмосфере с огромными температурными перепадами, рассеивали этот туман, и я видел вдалеке башни города, словно окутанные рваной серой вуалью. С крыш время от времени низвергались каскады жидкого воздуха, которые, впрочем, так и не достигали уровня улиц, на лету превращаясь в газ.

На следующий день барометры показали давление, равное одной десятой нормального. За следующие несколько дней давление это быстро выросло, так что атмосфера полностью восстановилась задолго до того, как Земля вышла на свою окончательную орбиту.

Но замерзшие моря и океаны таяли гораздо медленнее, и еще долгие годы Земля оставалась ледяной планетой. Великая весна сопровождалась множеством маленьких катастроф; почва, как и полагается, оттаивала сверху, и это приводило к многочисленным оползням на склонах, порой уносившим вниз огромные массы земли и камней. Поверхность планеты превратилась в сплошное болото. Океаны тоже оттаивали сверху, в результате чего то и дело внезапно всплывали громадные блоки менее плотного льда, вызывавшие небольшие приливы.

Но все это казалось нам пустяками. После стольких лет тяжелых испытаний мы наконец-то обрели надежную гавань и благополучно разрешили конфликт с Тельбиром. Я затем несколько раз бывал на этой прекрасной планете. Освобожденные от паразитов-р’хнех’еров, тельбирийцы делали большие успехи, и мы помогали им чем только могли.

Как только кризис закончился, я сложил свои обязанности верховного координатора и вместе с Кельбиком вошел в Совет властителей. И в первый же день 4629 года, представ перед Советом, в котором председательствовал Хани, я официально объявил народам Земли и Венеры, что эра Великих Сумерек завершилась.

Но оставалось еще немало нерешенных проблем. Например, мы хотели и далее поддерживать теплые отношения с народом Кириоса Милонаса. Обнаружение р’хнех’еров вкупе с имевшим место много веков назад вторжением драмов свидетельствовали о том, что мы не одни в этой вселенной. Да и потом, возможно где-то, в сиянии славы их юной цивилизации... или же в позоре рабства, нас ожидали потомки экипажей пропавших звездолетов.

Именно поэтому, присоединившись к Кельбику и его команде, я и решил посвятить себя исследованию проблем гиперпространственных передвижений и временных скачков. Между нами не было никакого соперничества. Кельбик возглавлял лабораторию с того самого момента, когда я вынужден был ее оставить, и дальше вел работу уже самостоятельно. Я же по возвращении получил возможность ознакомиться с тем, что было сделано за время моего отсутствия, и отнюдь не претендовал на руководящую роль. На двоих нам дел более чем хватало!

Мне понадобилось более десяти месяцев, чтобы наверстать упущенное! То была самая трудная в моей жизни работа, но я с ней справился, потому что не хотел провести остаток своих дней в положении почетного пенсионера. В конце концов, мне было всего пятьдесят четыре — расцвет молодости для нас, обычно живущих лет двести!