Речь — это неинстинктивная, приобретенная, «культурная» функция.

Кто-нибудь мог бы спросить по-английски: «Yesterday, what did John give to Mary in the library?»[131] А кто-то ответил бы: «Catcher in the Rye»[132].

Это весь разговор, целиком. Не особенно содержательный, но все-таки вполне типичный. Люди каждый день обмениваются такими фразами, демонстрирующими, как культура стирает условности и какую роль играет язык при развитии знаний — от мозга одного индивида к общему знанию всех индивидов в обществе, по существу, всех живущих представителей этого общества. Даже больше. Сюда также входят все когда-либо жившие индивиды, оставившие письменные документы, а также те, о ком писали. Информационная эпоха началась не с компьютера, а с языка. Она началась примерно 2 млн. лет назад. Homo sapiens ее просто немного доработал.

Дискурс и разговор — высшая точка развития языка. Как это проявляется в предложениях, которые мы привели выше? Когда носители английского языка слышат первое предложение из этого разговора в естественном контексте, они его понимают. Они в состоянии это сделать, потому что научились слышать все части этого сложного целого и использовать каждую из частей, чтобы понимать намерения говорящего: «Yesterday, what did John give to Mary in the library?»

Во-первых, они понимают слова «library», «in», «did», «John» и все остальные. Во-вторых, владеющие английским услышат слово с наибольшей амплитудой или громкостью, а также отметят, какие слова обладают самым высоким и самым низким тоном. Громкость и тон могут меняться в зависимости от того, что пытается сообщить говорящий. Они очень часто различаются даже в пределах одного предложения. На рис. 25 показан один из вариантов распределения громкости и тона в нашем предложении[133].

Рис. 25. Yesterday, what did John give to Mary in the library?

Линия над словами показывает мелодию, относительные высоты тона на протяжении всего предложения. Курсив в слове «yesterday» указывает на то, что это второе по громкости слово в предложении. Прописные буквы в «John» означают, что это самое громкое слово в предложении. «Yesterday» и «John» выбираются говорящим, чтобы показать, что эти слова заслуживают особого внимания слушающего. Мелодический рисунок указывает на то, что это вопрос, а также выделяет более высоким тоном четыре слова: «yesterday», «John», «Mary» и «library», указывая на то, что они представляют разные виды информации, необходимой для обработки вопроса.

Громкость и тон слова «yesterday» указывают на следующее: человек говорит о том, что некто кому-то что-то дал вчера; не сегодня, не в какой-то другой день. Слушающему это помогает избежать путаницы. Слово «yesterday» само по себе эту информацию не передает. Слово подкрепляется громкостью и тоном, которые указывают на его особое значение как в плане передаваемой, так и в плане запрашиваемой информации. Самое громкое слово «give», потому что для говорящего особенно важно, чтобы слушающий сообщил, что именно сделал «John». Может быть, Мэри — библиотекарь. Люди ей целыми днями книги передают. То есть спрашивается не о том, что ей дала Сюзи, а именно Джон. Тон и громкость позволяют слушающему понять все это, чтобы ему не приходилось перебирать всех людей, которые вчера что-то передавали Мэри. Слово «John» уже на это указывает. Тон и громкость подчеркивают значение. Они дают дополнительные подсказки, направляющие мысленный поиск информации, производимый слушающим.

Идем дальше. Когда человек задает этот вопрос, как он при этом выглядит? Наверное, примерно так: плечевые части рук расположены вдоль тела, предплечья вытянуты вперед и в стороны, ладони развернуты наружу, а брови слегка нахмурены. То, что выражают тело и руки, тоже важно. Слушающий интерпретирует жесты, выражение лица и движения тела. С их помощью он сразу понимает, что фраза не является утверждением. Был задан вопрос.

Теперь рассмотрим сами слова. Слово «yesterday» в предложении находится в крайнем левом положении. В приведенном ниже предложении знаками < > отмечены другие места, где может находиться «yesterday»:

< > what < > did John < > give < > to Mary < > in the library < >?

To есть мы можем задать вопросы:

«What did John give yesterday to Mary in the library?»;

«Yesterday what did John give to Mary in the library?»;

«What did John, yesterday, give to Mary in the library?»;

«What did John give to Mary yesterday in the library?»;

«What did John give to Mary in the library yesterday?»;

«What, yesterday, did John give to Mary in the library?»

Однако менее вероятно, что носитель сформулирует вопрос так:

*«What did yesterday John give to Mary in the library?»

*«What did John give to yesterday Mary in the library?»

*«What did John give to Mary in yesterday the library?»

*«What did John give to Mary in the yesterday library?»

Звездочка в этих примерах указывает на то, что такие предложения если и можно услышать в обычном разговоре, то только в определенном, очень специфическом контексте. Это упражнение можно продолжить и с другими словами или фразами из нашего предложения:

«In the library, what did John give to Mary yesterday?»

Однако нам необязательно продолжать переставлять слова, поскольку сейчас у нас уже достаточно научной информации о том, что составление предложения — это не просто соединение слов, как если бы мы нанизывали бусины на нить. Группировка слов в словосочетания — элемент организации предложения в большинстве языков. Разрывать эти словосочетания не следует, поэтому нельзя поместить слово «yesterday» после «in» или после «the». Грамматические словосочетания (группы) — это разновидность «сцепления» слов, способствующая их удержанию в кратковременной памяти. Они помогают их запоминать и интерпретировать.

При этом огромный объем культурной информации в приведенном выше примере отсутствует. Например, что такое «библиотека»? Джон — это мужчина или женщина? Мэри — это мужчина или женщина? О какой библиотеке идет речь? Какого рода предметы скорее всего может передать Джон? Джон и Мэри знакомы? Хотя таких вопросов много, человек, выступая говорящим или слушающим в такой беседе, быстро оценивает ответы на них благодаря знаниям, которые люди впитывают из социального окружения и культуры, причем для этого обычно даже не требуется целенаправленное обучение. Люди пользуются индивидуальными знаниями (например, о какой библиотеке скорее всего говорится) и культурными знаниями (что такое библиотека), чтобы сузить свое «пространство решений». Таким образом, им не приходится перебирать всю возможную информацию, чтобы понять вопрос или ответить на него, а нужно лишь мысленно «пролистать» наиболее релевантные культурные и личные знания, которые могут подойти к данному вопросу. Синтаксис, выбор слов, интонации и амплитуды — все это нужно для того, чтобы помочь разобраться в сказанном.

Но есть еще кое-что — определенные виды информации в нашем примере. Есть общая, разделяемая информация, которую иногда передают словами типа «the» во фразе «the library». Если человек говорит «the library», а не «а library», он указывает слушающему на то, что это такая библиотека, которую они оба знают — они разделяют это знание — в силу контекста, в котором они ведут свой разговор. В этом предложении запрашивается новая информация, на что указывает вопросительное слово «what». У говорящего этой информации нет, но он ожидает, что она есть у слушающего. Предложения обслуживают обмен информацией между говорящими. Грамматика — просто орудие, делающее такой обмен более эффективным.

Вопрос — это еще и интенциональный акт, то есть действие, предпринимаемое с намерением получить определенную информацию от слушающего. Желаемое действие здесь — «дай нужную мне информацию или скажи, где ее получить». Действия бывают разными. Так, если король говорит: «Отрубить ему голову!», то желаемым действием является казнь через обезглавливание, если, конечно, король выражается буквально. Буквальность приводит нас к еще одной хитрости, связанной с произнесением и пониманием предложений: выражается ли говорящий буквально, фигурально или иронизирует? Или он сумасшедший?

Используя язык, говорящие могут выражать обещания, утверждения, косвенные просьбы, прямые просьбы, обвинения, юридические процедуры («Объявляю вас мужем и женой») и другую культурно значимую информацию. Таким образом, любая теория языка должна объяснять язык во всей его сложности и взаимодействии отдельных частей: интонации, жестов, грамматики, лексики, типов интенции и т. д. А что делает слушающий с этим потоком сигналов и информации? Сидит и несколько часов обдумывает ответ? Нет, слушающий понимает все полностью и сразу. Подсказки работают сообща. Воспринимая их как единое целое, понять предложение проще, а не сложнее. И данные исследований указывают на то, что главной движущей силой моментального понимания является структура информации. Какая информация новая? Какая общая? Определяется это не по буквальным значениям слов, а с помощью имплицитного культурного знания, которое я называю «темной материей».

Говорящие включают жесты и интонацию в синтаксическую структуру предложения. Они используют жесты как пояснения, указывающие на наличие имплицитной информации, содержащейся в культуре или личном опыте говорящего и слушающего. Но что-то всегда опускается. Язык никогда не выражает всего. Культура заполняет эти пропуски.

Как человеческие языки дошли от простых символов до сложного взаимодействия между символами более высокого уровня, символов внутри символов, грамматики, интонации, жестов и культуры? И почему все это так отличается в разных языках и культурах? Одни и те же слова в британском, австралийском, индийском или американском английском будут связаны со сходными, но все же различающимися фоновыми знаниями, интонационными схемами, жестами и мимикой. Каждая культура обладает определенным своеобразием, и об «универсальной грамматике», объединяющей различные стороны отдельного высказывания, говорить сложно. Конечно, во всех языках есть универсальные аспекты. Все культуры используют тон, жесты и порядок слов в определенной условленной последовательности. Существуют определенные пределы и характеристики языка, отражающие физические и психические ограничения, свойственные виду. Может быть (и это очень интересная идея), какие-то из них связаны со следовыми остатками речи Homo erectus в современных языках. Может быть, существенная часть грамматики заимствовалась, тысячелетие за тысячелетием, в ходе эволюции видов. Возможно, современные языки сохранили способы передачи информации (которым уже 2 млн. лет), изобретенные Homo erectus. Такую вероятность нельзя исключать.

Напомним о том, что нам уже известно о символах. Они основаны на простом принципе: условная форма может быть репрезентацией значения. Каждый символ также связан с пирсовским интерпретантом. Знаки во всех своих формах — это первый шаг к еще одному важному компоненту человеческого языка, тройственности формы и значения, создаваемой посредством дополнения в виде интерпретационных опор: жестов и интонации. Когда символы и все прочее становятся более окультуренными, они переходят на новый уровень — от коммуникации к языку и к различению перспектив аутсайдера и инсайдера. Лингвист Кеннет Пайк называл это «этическим» (точка зрения аутсайдера) и «эмическим»[134] (точка зрения инсайдера) аспектами. Знаки сами по себе не формируют этическое и эмическое. Для этого необходима культура.

Этическая перспектива — это, например, точка зрения туриста, впервые слышащего иностранный язык. «Они слишком быстро говорят», «Непонятно, как они друг друга понимают, используя эти странные звуки». Но когда человек изучает язык, звуки становятся более привычными, а речь уже не кажется слишком быстрой, язык, его правила и схемы произношения становятся более понятными. Обучающийся перешел от этической перспективы аутсайдера к эмической перспективе инсайдера.

При связывании значений с формами, чтобы создать символы, подчеркивается различие между формой и значением[135]. А поскольку символы интерпретируют члены определенной группы, проводится различие между интерпретациями аутсайдера и инсайдера. Поэтому для носителей язык понятен, а не-носителям его сложно изучить. Эволюционная прогрессия следующая: индексы → иконические знаки → (эмические) символы + (эмическая) грамматика, (эмические) жесты и (эмическая) интонация.

Следующее после символов важное для языка изобретение — это грамматика. Чтобы создавать более сложные высказывания с помощью символов, необходима структура. Требуется набор организационных принципов. Они позволяют выстраивать высказывания эффективно и добиваться наибольшего соответствия с культурными ожиданиями слушающего.

Грамматики организованы сразу по двум направлениям: вертикальная организация (также известна как парадигматическая) и горизонтальная (также называется синтагматической). Они лежат в основе всех грамматик, что выяснил еще в начале XX в. швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр. Вертикальное и горизонтальное направления организации грамматики работают совместно и обслуживают коммуникацию, обеспечивая большее информационное наполнение слов и фраз языка. Эти режимы организации являются следствием природы символов и передачи информации.

Если у нас есть символы и звуки, то для перехода к их линейной организации не требуется какого-то огромного психического скачка. Лингвисты называют сочетание бессмысленных звуков («фонем», звуков речи) для формирования имеющих значение слов «двойным членением». Например, «s», «а» и «t» в слове «sat»[136] сами по себе значения не имеют. Но расположенные в таком порядке, они составляют слово, у которого есть значение. Для составления слов имеющиеся в языке фонемы помещаются в «слоты» и формируют слово, как в случае с «sat»: s_слот1 a_слот2 t_слот3.

Когда эта дуальность закрепляется и принимается членами культуры, она может быть расширена таким образом, чтобы соединить в себе одни элементы с другими элементами. Отсюда уже недалеко до совместного использования событийных и предметных символов для составления утверждений. Предположим, у человека есть перечень символов. Это один из аспектов вертикальной, или парадигматической организации грамматики. Кроме того, есть порядок расположения символов, установленный в этой культуре. Тогда, чтобы составить предложение или фразу, нужно выбрать символ и поместить его в нужный слот, как показано на рис. 26.

Рис. 26. Расширенное двойное членение — составление предложения.

Знание грамматики, необходимое каждому говорящему, — это просто знание инструкций по соединению слов в предложения. Простая грамматика для этого условного языка может быть такой: выбери один парадигматический заполнитель и помести в соответствующий синтагматический слот.

Пользуясь набором символов, которые нужно располагать в определенном порядке, первые люди могли перейти к практическому использованию «слотов» и «заполнителей» — не такой уж это большой когнитивный прыжок. Это основы любой грамматики.

Все это впервые описал лингвист Чарльз Хоккет в 1960 г.[137] Он и назвал сочетание бессмысленных элементов для формирования имеющих значение элементов «двойным членением». Когда у людей есть символы в сочетании с двойным членением, двойное членение расширяется и получает парадигматическую и синтагматическую организацию, как показано на приведенной выше схеме. При этом мы вплотную подходим к человеческому языку. Необходимо еще два компонента: жесты и интонация. Вместе они дают полноценный язык — символы плюс жесты и интонация. Однако здесь основной упор приходится на двойное членение. Когда люди организовывают символы, они естественным образом начинают разбивать их на более мелкие единицы. Таким образом, например, слово «cat» — это символ, организованный горизонтально или синтагматически, как слог — «c-a-t». Но также очевидно, что слово «cat» одновременно организовано вертикально. То есть человек может заменить «с» на «p» в слове «cat» и получить слово «pat». Или можно заменить «t» на «d» и получить «cad»[138]. Другими словами, у «cat» три слота, c-a-t, и заполнители для каждого слота — это английские речевые звуки.

Следовательно, слог сам по себе уже является важным элементом развития двойного членения. На распределение фонем, облегчающее их восприятие, влияет набор естественных ограничений. У этого набора ограничений есть другие функции, но для наших целей важнее всего то, что он является опорой восприятия, основанной на сопоставлении возможностей ушного и речевого аппарата, которое выработалось в ходе эволюции человека. Нам необязательно воспринимать его как заранее заданную психическую категорию. Если очень сильно упростить понятие слога, то можно сказать, что он связан с организацией звуков речи в определенном порядке. В большинстве случаев предпочтительный порядок таков: слева направо звуки выстраиваются от менее громкого к самому громкому и опять к тихому. Таким образом, звуки в каждом слоге легче всего услышать. Это еще один вариант сцепления звуков и слов, которое помогает нашему мозгу отслеживать, что происходит в языке. Это свойство называется сонорностью. Если упростить, то чем громче звук, тем выше его сонорность. Согласные менее сонорны, чем гласные. А среди согласных некоторые менее сонорны, чем другие (хотя к нашей теме это напрямую не относится)[139]. Таким образом, слоги — это компоненты речи, в которых отдельные слоты создают эффект крещендо-декрещендо, где ядро (центральная часть) является самым сонорным элементом (обычно это гласный), а периферия — менее сонорным. Это видно на примере слога bad. Для английского это приемлемый слог, потому что b и d менее сонорные, чем а, и находятся на периферии слога, тогда как а — наиболее сонорный элемент — стоит в нуклеарной, или центральной позиции. А вот слог bda для английского не подойдет, потому что после не слишком сонорного звука — b — идет еще один не слишком сонорный звук — d, то есть повышения сонорности не происходит. Из-за этого его сложно расслышать, сложно различить b и d, когда они расположены вместе на периферии слога.

Языки могут чрезвычайно сильно отличаться друг от друга в плане слоговой организации[140]. Некоторые из них, в частности английский, имеют очень сложные слоговые структуры. У слова «strength» более одного согласного в обеих частях периферии. Согласный «s» должен бы идти после «t» в начале слова «strength», поскольку он более сонорный. То есть слово должно звучать как «tsrength». Оно не принимает такую форму, поскольку в английском исторически сложилось предпочтение в пользу «st», основанное на звуковых структурах более ранних этапов развития английского и других языков, которые на него влияли, а также на культурных особенностях. История и культура часто подавляют и нарушают фонетическую организацию слогов, которая, если бы не их влияние, была бы чисто фонетической.

Перцептивная и артикуляционная организация слога естественным образом формирует дуализм структуры в языке. Организуя звуки таким образом, чтобы их легче было воспринимать, языки получают эту структуру в качестве довеска. Периферия и ядро в слоге — элементы горизонтальной организации слога, а звуки, которые могут попадать на периферию или в ядро, — заполнители. А это значит, что слог мог бы быть своеобразным ключом к грамматике и более сложным языкам. Повторим, что слог основан на простой идее: соединим звуки таким образом, чтобы их было проще расслышать и запомнить. Вероятно, Homo erectus пользовался слогами, поскольку они решают проблемы, связанные с ограниченностью нашей кратковременной памяти, а также облегчают восприятие речи на слух. Если это верно, то выходит, что эректусы получили грамматику практически на блюдечке, как только начали использовать слоги. Конечно, возможно и такое, что слоги появились в ходе эволюции языка позже, чем, скажем, предложения, но любой тип звуковой организации, будь то фонемы Homo sapiens или иные звуки эректусов или неандертальцев, привел бы к появлению более мощной формы организации языка и переходу от обычных символов к созданию грамматики. Таким образом, само появление речи стало бы стимулом для синтагматической и парадигматической организации синтаксиса, морфологии и других компонентов языка. В действительности специалисты утверждают, что слоги есть и у других животных, например у тамаринов. Что бы там ни умели делать тамарины, можно ручаться, что эректусы делали это лучше них. Если бы у тамаринов был более развитый мозг, то они, возможно, сейчас уже изобретали бы язык.

Если все перечисленное верно, то двойное членение в сочетании с жестами и интонацией является основополагающим организационным принципом языка. Когда эти элементы уже появились, следует ожидать, что в языках начнет применяться иерархическая организация, которую специалисты по теории вычислительных систем и психологи считают крайне полезной для передачи и хранения сложной информации.

Фонология, как и другие формы человеческого поведения, ограничивается возможностями памяти и выражения: чем больше в языке компонентов, тем меньше может быть неоднозначность передаваемых сообщений, но тем больше нужно изучить и запомнить. Поэтому на языке, в котором 300 речевых звуков, можно было бы продуцировать менее неоднозначные выражения, чем на языке с пятью звуками. Но за это пришлось бы расплачиваться тем, что язык стало бы сложнее изучить. Фонология организует звуки так, чтобы их было проще воспринимать, прибавляя несколько местных культурных модификаций, являющихся предпочтительными для конкретного сообщества (как в английском: «strength» вместо «tsrength»). Тут мы опять приходим к совместной эволюции речевого и слухового аппаратов. Именно отношениями между ушами и ртом человека объясняется то, какие звуки мы встречаем во всех человеческих языках. Именно это отличало бы звучание человеческой речи от речи, например, гипотетического марсианина.

Конечно, речевой аппарат людей интересен, прежде всего, тем, что ни одна из его частей — за исключением разве что общей формы — не является специализированным речевым органом. Как мы уже выяснили ранее, голосовой аппарат состоит из трех основных компонентов: движущихся частей (артикуляторов), неподвижных частей (точек артикуляции) и частей, генерирующих поток воздуха. Необходимо отметить еще раз тот факт, что эволюция голосового аппарата под задачи речи с высокой вероятностью происходила уже после появления языка. Хотя язык может существовать без развитых речевых способностей (многие современные языки могут использовать свист, мычание или жесты), речи без языка быть не может. У неандертальцев не было таких речевых способностей, какие есть у сапиенсов. Но у них наверняка мог быть вполне работоспособный язык и без голосового аппарата, как у сапиенсов. Для речи неандертальца неспособность произнести /i/, /а/ и /u/ (по крайней мере, согласно Филипу Либерману) представляла бы некоторое ограничение, но эти «кардинальные» или «квантальные» гласные не являются ни необходимым, ни достаточным условием существования языка (не необходимым, поскольку нам известны языки жестов; не достаточным, поскольку их могут произносить попугаи).

Как мы уже упоминали, речь улучшается, когда слух эволюционирует совместно с речевым аппаратом. Это значит, что уши и рот просто эволюционировали в паре. Следовательно, у людей лучше и лучше получалось слышать те звуки, которые мог произнести их рот, и выговаривать те звуки, которые им было проще расслышать.

Отдельные звуки речи (фонемы) производятся артикуляторами: преимущественно языком и губами, касающимися или приближающимися к точкам артикуляции: альвеолярной дуге, зубам, нёбу, губам и т. д. Некоторые из этих звуков громче других, поскольку они в меньшей мере препятствуют потоку воздуха, выходящему изо рта (или, во многих случаях, из носа). Это гласные. При произнесении гласных никогда не происходит прямого контакта между артикулятором и точкой артикуляции. Другие звуки полностью или частично препятствуют прохождению потока воздуха через рот. Это согласные. С помощью согласных и гласных поток звуков, производимых говорящим, можно организовать таким образом, чтобы добиться максимальной информационной насыщенности (согласные обычно передают больше информации, чем гласные, поскольку их число больше) и четкости восприятия (согласные легче воспринимать в разных положениях в потоке речи, например когда они непосредственно предшествуют гласным или следуют за ними в начале или в конце слова). Гласные и согласные, поскольку речь у нас не цифровая, а представляет из себя скорее непрерывный поток артикуляционных движений, «ассимилируются» друг с другом, становятся в некоторых контекстах более похожими, хотя контексты эти в зависимости от языка могут различаться. Когда носитель английского языка произносит слово «clock», звук «k» на конце этого слова произносится немного дальше, чем, например, в слове «click». Так происходит потому, что гласный «о» расположен дальше, чем гласный «i», который артикулируется ближе к зубам. В этих случаях гласный «подтягивает» согласный к собственному месту артикуляции. Дополнительные модификации звуков улучшают восприятие речи. Еще один пример — это придыхание, дуновение воздуха, происходящее при произнесении звука. Или озвончение — то, что происходит, когда голосовые связки вибрируют при извлечении звука. Силлабическая (слоговая) структура — еще одна модификация, происходящая, когда слоги произносятся по-разному в разных позициях. Это заметно, например, при произнесении «l», когда звук находится в конце слога, как в слове «bull», в отличие от «l», произносимого в начале слога, как в слове «leaf». Придыхание можно увидеть. Для этого поместите лист бумаги в двух-трех сантиметрах от своего рта и произнесите слово «paper». Вы заметите, что бумага двигается. Теперь сделаем то же самое со словом «spa». На звуке «р» в слове «spa» бумага двигаться не будет, если английский — родной язык говорящего.

Такие модификации носители языка часто игнорируют при продуцировании речи, потому что они являются просто «дополнениями», а не частью извлекаемого звука. Поэтому носители английского, как правило, не замечают разницы между [p] в «spa» и [p^h] в «paper», где индекс «^h» после согласного указывает на придыхание. Но лингвисты проводят различие между этими звуками. Многие говорящие часто не знают об этих модификациях, и, чтобы научиться их различать, приходится прилагать усилия. Изучением фонетических характеристик звуков, без учета того, как их воспринимают и организуют говорящие, занимается фонетика. Изучение эмического знания говорящих, а также того, какие улучшения игнорируются носителями языка, какие звуки являются для них целевыми, — предмет фонологии.

Если говорить о фонологии, есть давняя научная традиция, разбивающая основные звуки, гласные и согласные, на группы по фонетическим признакам: [+/- звонкий] — «звонкий/глухой», [+/- корень языка поднят], как в упомянутом ранее примере со звуком /i/в слове «beet» и звуком /i/в слове «bit». Но исследование эволюции языка не пострадает от того, что исследователь решит проигнорировать подобные мелкие детали.

Продолжая двигаться вверх по фонологической иерархии, мы снова приходим к слогу «the», который вводит двойное членение в организацию звуков речи. Чтобы уточнить сказанное нами об этом слоге ранее, рассмотрим слоги на рис. 27.

Рис. 27. Слоги и сонорность.

Учитывая сказанное нами ранее о явлении сонорности, следует ожидать, что слог [sat] будет допустимым ceteris paribus[141], тогда как слог [lbad] — не будет, поскольку в последнем случае сложнее воспринимаются входящие в него звуки.

Следовательно, слог — это иерархическая, нерекурсивная структура речевых звуков. Он служит для улучшения восприятия фонем и часто выполняет функцию основного ритмического элемента языка. Опять-таки, с учетом исключительной полезности для восприятия речи, появление слогов могло начаться довольно рано, когда в языке формировалась связь между звуками и значениями. Они стали простым и удобным дополнением к речи, значительно улучшающим восприятие речевых звуков. Естественные ограничения слуховой и речевой систем человека должны были оказывать давление на говорящих, приводя к тому, что они быстро научились слышать и продуцировать слоги.

Однако после появления слогов, сегментов и других элементов фонологической иерархии они должны были пройти культурный отбор. Другими словами, они подвергались изменениям с учетом местных предпочтений, не учитывающих принцип простоты произношения или продуцирования. Такая переработка полезна для групповой идентификации, а также для восприятия звуков, стоящих в определенных позициях в словах. Поэтому иногда изменения мотивированы простотой восприятия или произношения, а в других случаях — культурными причинами, то есть для продуцирования звуков, идентифицирующих группу как источник этих звуков, поскольку представители определенной культуры могут предпочитать одни звуки другим, одни изменения другим и т. д. Набор звуков в конкретном языке также может ограничиваться культурой. Все это означает, что в ходе развития языка возникает ряд культурных предпочтений, в соответствии с которыми из всего спектра звуков, которые может производить и воспринимать человек, отбираются те звуки, которые характерны для конкретной культуры на определенном историческом этапе эволюции языка. После того как произошел такой отбор, предпочтительные звуки и структуры будут со временем изменяться под влиянием артикуляционного, слухового и культурного давления или контакта с другими языками.

Среди прочих элементов фонологической иерархии выделяют фонологические группы, то есть объединения слогов в фонологические слова или элементы, более крупные, чем слова. Такие группы или слова тоже являются формами сцепления, дающими опору рабочей памяти и способствующими более быстрой интерпретации передаваемой информации. Эта сегментация имеет дополнительную опору в виде жестов и интонации, которые еще больше подкрепляют восприятие и рабочую память. Таким образом, объединение более мелких языковых элементов (например, слогов) в более крупные (например, слоги, слова или группы) способствует коммуникации. Сами группы и слова объединяются в более крупные группировки, которые некоторые лингвисты называют «контурами» или «дыхательными группами», — это сочетания звуков, выделяемые на основе интонации или дыхания. Мы упоминали, что тон, громкость и продолжительность некоторых слов или групп можно использовать, чтобы разделять, например, новую и старую информацию — скажем, обсуждаемую в данный момент тему (старая информация) и комментарий по этой теме (новая информация). Также их можно использовать для сигнализации смысловых акцентов или других нюансов, которые говорящий хочет передать слушающему. Все эти варианты применения фонологии появляются постепенно в ходе эволюции от индексов к грамматике. И, вероятнее всего, каждый шаг на этом пути сопровождался жестами.

Такими маленькими шажками и была построена вся «фонологическая иерархия». Иерархия эта подразумевает, что большинство элементов звуковой структуры конкретного языка состоит из более мелких элементов. Другими словами, каждый элемент звука строится на более мелких компонентах в ходе естественных процессов, которые облегчают восприятие и продуцирование звуков в конкретном языке. Стандартный вид фонологической иерархии приведен на рис. 28.

Рис. 28. Фонологическая иерархия.

Наши звуковые структуры ограничиваются еще двумя наборами факторов. Во-первых, средой. Звуковые структуры могут сильно зависеть от условий среды, в которой зародился язык: средние температуры, влажность, атмосферное давление и прочее. Эти взаимосвязи лингвисты не замечали на протяжении большей части истории языка, однако они достоверно установлены в ходе последних исследований. Таким образом, чтобы разобраться в эволюции конкретного языка, нужно иметь определенные сведения о породившей его культуре и об исходных экологических условиях его существования. Язык — это не остров.

Некоторые исследователи, обобщая приведенные тезисы, выдвигают предположение о том, что первые высказывания человека были «голофрастическими». Это означает, что первые попытки коммуникации были неструктурированными выражениями, которые не являлись ни словами, ни предложениями, а просто междометиями или восклицаниями. Если эректус использовал одно и то же выражение неоднократно, подразумевая, например, саблезубого тигра, как мог этот символ разложиться на более мелкие элементы? Жесты, функции которых частично пересекаются с интонацией, вносят определенный вклад в разложение крупных единиц на более мелкие составляющие, либо усиливая уже выделяющиеся части, либо подчеркивая, что те или иные части высказывания вторичны, но все же более важны, чем третичные части и т. д. Это могло работать примерно так: предположим, женщина-эректус заметила, что в ее сторону бежит большая кошка, и воскликнула: «Shamalamadingdong!»[142] Один из слогов в этом высказывании мог оказаться громче или выше тоном, чем другие. Если она испытывала определенные эмоции, это наверняка выразилось бы в жестах и тоне, что, намеренно или случайно, подчеркнуло бы определенные части высказывания. Возможно, это прозвучало бы как «SHAMAlamadingDONG!» или «ShamaLAMAdingdong», или «ShamalamaDINGdong», или «SHAMAlamaDINGdong» и т. д. Если ее жесты, громкость голоса, высота тона (высокая, низкая или средняя) совпали с определенными слогами, то их, вероятно, можно было начать различать как части слова или предложения, которое сперва казалось неразделимым.

Просодия (тон, громкость, протяженность), жесты и другие отличительные характеристики (положение тела, поднятие бровей и т. д.) составляют общее воздействие, в результате которого начинается разложение высказывания на части, членение на элементы в соответствии с высотой тона или жестами. Когда высказывание разложено на составляющие, и только тогда, возможна их (ре)композиция (синтез) для построения новых высказываний. Это приводит нас к еще одной важной характеристике человеческого языка — семантической композициональности. Она необходима любому языку. Это способность кодировать и декодировать значение всего высказывания на основании отдельных значений его частей.

Так из естественного процесса, связывающего звук и значение в высказываниях с помощью жестов, интонации, продолжительности и амплитуды, складывается простой переход к декомпозиции изначально неструктурированного целого на части и рекомпозиции этих частей в новые высказывания. Так рождается грамматика. Не нужны никакие особые гены.

Кеннет Пайк предложил иную иерархию морфологии и синтаксиса, о которой здесь следует упомянуть (хотя я пользуюсь собственной, немного адаптированной версией). Он назвал ее «морфосинтаксическая иерархия» — составление разговоров из все более и более мелких частей.

Рис. 29. Морфосинтаксическая иерархия.

Распространение новшеств, лингвистических или иных, и превращение их в часть языка — это загадка, которую называют «проблема актуации». Как и в случае с распространением новых слов, выражений или шуток в наши дни, на возникновение и распространение лингвистических новшеств могли оказывать влияние несколько факторов. Говорящим могли нравиться звуки определенных компонентов в новых выражениях больше, чем других. Могло быть и так, что тон и /или жесты подчеркивали одну часть выражения, исключая другие части. Когда такое подчеркивание замечали другие люди и тоже начинали его использовать по тем или иным причинам, наиболее выдающиеся его элементы становились более важны в процессе передачи и восприятия «актуированного» выражения.

Вероятно, первое высказывание было совершено с целью что-то сообщить другому человеку. Свидетелей у нас, конечно, нет. Тем не менее, предшествующая и последующая история языкового развития это определенно подтверждает. В языке главное — коммуникация. Возможное усовершенствование мышления, связанное со способностью мыслить словами, а не, скажем, картинками, — это побочный продукт языка, и основной задачей языка оно не является.

Нет необходимости предполагать существование особых генов синтаксиса. Точно так же на основании имеющихся у нас свидетельств можно утверждать, что и звуковые структуры не являются врожденными. Это не относится к врожденной связи между голосом и слуховым восприятием (люди лучше всего продуцируют те звуки, которые хорошо слышат, и наоборот). Самая простая гипотеза: совместная эволюция голосового аппарата, слуха и лингвистических организационных принципов привела к появлению хорошо организованной системы звуковых форм для репрезентации значений в качестве частей знаков. Существуют внешние, функциональные и экологические условия эволюции звуковых систем[143].

Синтаксис развивается вместе с двойным членением и дополнениями к нему, основанными на культурных коммуникативных задачах и условностях, а также на различных грамматических стратегиях. Это значит, что сюда можно добавить рекурсию, если эта стратегия выгодна для культуры. В языке могут быть определительные придаточные предложения, но их может и не быть. В нем могут быть сочиненные именные группы, но их может и не быть. Вот отдельные примеры различных грамматических стратегий, применяемых в английском языке:

«John and Mary went to town»[144] (сложносочиненная именная группа) или «John went to town. Mary went to town» (два простых предложения).

«The man is tall. The man is here»[145] (два простых предложения). Или «The man who is tall is here» (сложное предложение с определительным придаточным).

Морфология — это научный термин, обозначающий построение слов. Разные языки используют разные стратегии словопостроения, однако набор работоспособных стратегий невелик. В английском может быть не более пяти различных форм одного глагола: sing, sang, sung, singing, sings. У некоторых глаголов их еще меньше: hit, hitting, hits. Для построения морфологических структур (слов) на самом деле не так много вариантов. Слова могут быть простыми или состоять из частей (морфем). Если они простые, без внутреннего деления, то язык называют «изолирующим». Китайский — один из таких языков. В китайском у глаголов обычно нет формы прошедшего времени. Для указания на прошедшее время необходимо отдельное слово (или обходятся контекстом). Если в английском можно сказать «I ran» («Я бегал», прошедшее время) или «I run» («Я бегаю», настоящее время), в китайском вы могли бы сказать «Я сейчас бегаю» (три слова) или «Я вчера бегаю» (три слова).

В других языках, например португальском, иная стратегия построения слов. Как во многих романских языках (то есть восходящих к латыни), в португальском слова могут сочетать различные значения. Простой пример: слово falo, означающее в португальском «я говорю».

Глагольное окончание «o» означает сразу несколько вещей. Оно указывает на первое лицо и единственное число — «я». Кроме того, оно указывает на настоящее время. Оно также означает изъявительное наклонение (то есть, грубо говоря, «это происходит на самом деле»). Окончание «o» в слове falo также означает, что глагол относится к группе глаголов на -ar (falar — «говорить», quebrar — «ломать», olhar — «смотреть» и т. д.) Португальский восходит к латыни, как и ряд других языков, в частности испанский, румынский, итальянский и др. В лингвистике такие языки принято называть «флективными».

Другие языки, в частности турецкий и многие языки американских индейцев, называют «агглютинативными». Это означает, что у каждой части каждого слова есть одно значение, в отличие от романских языков, где у каждой части слова может быть несколько значений, например, как в случае с «o» в слове falo. Одно слово в турецком может быть длинным и состоять из нескольких частей, но у каждой части — одно значение:

Çekoslovakyalilaştiramadiklarimizdanmişsinizcasina — «как если бы вы были одним из тех, кого мы не сможем сделать похожими на чехословаков».

В некоторых флективных языках даже есть специальные морфемы, которые называют циркумфиксами. В немецком языке форма прошедшего времени глагола spielen («играть») — gespielt, где ge- и -t вместе означают прошедшее время и являются циркумфиксом соответствующего глагола.

В других языках для дополнения значений слов используется тон. Такие изменения называют симульфиксами. В пираха практически идентичные слова Ɂáagá («постоянное качество») и Ɂaagá («временное качество») различаются только на основании высокого тона первого гласного звука á. То есть я мог бы сказать: TibáaɁáí Ɂáagá («Я хороший (всегда)») или TibáaɁáí Ɂaagá («Я хороший (сейчас)»).

Также можно выражать одну часть значения согласными, а другую часть — гласными. В этом случае говорят о так называемой неконкатенативной морфологии. Арабский — один из таких языков. Но есть примеры и в английском. Так, foot — существительное в единственном числе, a feet — во множественном; согласные f и t остались на месте, но изменился гласный звук.

Наличие в каком-либо языке «чистой» системы словопостроения, использующей только одну из приведенных стратегий, маловероятно. Языки, как правило, смешивают различные подходы к построению слов. Смешение часто происходит из-за исторических случайностей, отголосков более ранних этапов развития языка или контактов с другими языками. Этот краткий обзор стратегий формирования слов показывает, что во всем мире морфологические системы строятся на простых базовых принципах[146]. Это показано на рис. 30.

Рис. 30. Типы языков на основе построения слов.

Есть выбор, который должна сделать любая культура. Можно использовать несколько стратегий, но простота (чтобы не перегружать память) всегда оказывается предпочтительнее, чем смешение разных систем. С тех пор как эректусы изобрели символы, что имело место по крайней мере, 1,9 млн. лет назад, прошло достаточно много времени, чтобы можно было открыть этот небольшой спектр вариантов и с помощью грамматики, значений, тона и жестов построить на их основе морфологические системы[147].

Считается, что одно из величайших достижений Ноама Хомского — это классификация различных видов грамматик, основанная на их математических характеристиках[148]. Классификация эта известна под названием «иерархии Хомского», хотя на нее оказали большое влияние математики Эмиль Пост и Марсель Шютценберже.

Хотя работа Хомского познавательна и уже несколько десятилетий используется специалистами по информатике, психологии и лингвистике, она отрицает, что язык — это система для коммуникации. Потому, несмотря на ее влияние, в настоящей работе мы воздержимся от ее обсуждения и рассмотрим менее сложную, но, вероятно, более эффективную модель: будем рассматривать грамматику в качестве элемента языка, который эволюционирует вместе с ней как орудие коммуникации. Мы утверждаем, вступая в противоречие с некоторыми теориями, что в различных языках и культурах мира существуют разные виды грамматик (линейные, иерархические и рекурсивные иерархические грамматики). Эти системы доступны для всех языков и являются единственно возможными системами для организации грамматики. Существует лишь три организационные схемы для человеческого синтаксиса. В принципе, все не слишком сложно.

Линейная грамматика — выстраивание слов слева направо в определяемом культурой порядке. Другими словами, линейная грамматика — не просто бездумное составление слов в ряд. В языке может быть предусмотрен такой базовый порядок слов: существительное + глагол-предикат + прямое дополнение, в результате чего получаются предложения типа «John_{подлежащее} hit_{глагол-предикат} Bill_{прямое дополнение}»[149]. Или, если мы рассмотрим амазонский язык хишкарьяна, то порядок будет иной: дополнение + глагол-предикат + подлежащее. Поэтому получится предложение «Bill_{прямое дополнение} hit_{глагол-предикат} John_{подлежащее}» и в переводе с хишкарьяна на английский оно будет означать «John hit Bill», несмотря на такой порядок слов. Разный порядок слов, как и все прочие составляющие человеческих языков, — не какие-то таинственные грамматические процессы, отделенные от коммуникации. Напротив, имеющиеся у нас данные указывают на то, что все составляющие грамматики эволюционируют с целью подкрепить кратковременную память и улучшить понимание высказываний. Во всех языках, которые исследованы на данный момент, грамматические стратегии используются для того, чтобы отслеживать, какие слова имеют наибольшую взаимосвязь.

Одна из распространенных стратегий соединения связанных друг с другом слов — располагать их как можно ближе. Другая (обычно применяется в сочетании с первой) — располагать слова во фразах иерархически, как в одной из возможных грамматических структур для словосочетания John’s very big book[150], показанной на рис. 31.

Рис. 31. Грамматическая структура.

В этом словосочетании есть элементы, или составляющие внутри других элементов. Составляющая «very big» — элемент более крупного словосочетания «very big book».

Один из способов отследить, какие слова сильнее соотносятся друг с другом, — связать их с помощью падежей или согласования. В греческом и латыни можно далеко разносить в предложении связанные друг с другом слова, поскольку они оформлены одинаковыми падежами (родительным, отложительным, винительным, именительным и т. д.).

Рассмотрим приведенные ниже греческие предложения в английской транскрипции, каждое из которых означает «Antigone adores Surrealism» («Антигона обожает сюрреализм»):

Все эти предложения в греческом языке будут грамматически верны. Все они часто встречаются. Греческий, латинский и многие другие языки допускают более свободный порядок слов, чем, например, английский, поскольку в них отличать подлежащее от дополнения позволяют падежи. В английском, поскольку мы редко пользуемся падежами, чтобы определять, что с чем соотносится, культурой был выбран порядок слов, а не падежи.

Но все же в английском падежи есть, в небольшой степени: I_{именительный} saw him_{объектный}, Не_{именительный} saw me_{объектный}, а не *Me saw he или *Him saw I. У английских местоимений есть падежи («I» и «he» — именительный; «me» и «him» — объектный).

Согласование в английских предложениях тоже есть, например: «He likes John». Здесь «he» является местоимением в третьем лице единственного числа, поэтому у глагола есть окончание «s» («likes»), согласующее его с подлежащим («he»). Но если мы скажем «I like John», то глагол будет не «likes», а «like», потому что местоимение «I» не третьего лица. Согласование — просто один из способов отслеживать взаимоотношения слов в предложении.

Расположение слов в линейном порядке без какой-либо дополнительной структуры — вариант, используемый некоторыми языками для организации грамматики, позволяющий обойтись без древовидных структур и рекурсии. Даже другие приматы, например горилла Коко, смогли освоить такие структуры. Homo erectus определенно был в состоянии освоить подобный язык; такая стратегия вполне могла оказаться первой в его «списке» (в некоторых современных языках она до сих пор используется, в частности в пираха и индонезийском языке риау).

Всякой грамматике нужен способ для соединения значений отдельных частей высказывания в значение всего высказывания. Как три слова «he», «John» и «see» могут означать «He sees John» («Он видит Джона») в предложении? Значения отдельных слов встраиваются во фразы и предложения. Это называется композициональностью. Без нее нет языка. Это свойство легко заметить во фразах, входящих в древовидную структуру, которая есть в большинстве языков, в частности английском, испанском, турецком и тысячах других. Но язык может строиться и на линейной грамматике. В действительности даже английский язык демонстрирует, что для композициональности не нужна сложная грамматика. Смысл высказывания «Eat. Drink. Man. Woman» совершенно понятен. Но при составлении смысла язык во многом опирается на культурные знания. Отсутствие сложного (или вообще любого) синтаксиса не означает, что нельзя составить значение высказывания.

Во многих языках, если не во всех, есть примеры осмысленных предложений, в которых нет или почти нет синтаксиса. (Как в упомянутом ранее примере из английского: You drink. You drive. You go to jail. Эти три предложения интерпретируются точно так же, как и более грамматически оформленная и сложная конструкция «If you drink and drive, then you will go to jail»)[151]. Отметим, что интерпретация отдельных предложений в качестве одного предложения не требует предварительных знаний или иных синтаксических возможностей, поскольку мы можем воспользоваться культурой для составления различных интерпретаций целых историй. Можно возразить, что предложения без достаточного синтаксического оформления неоднозначны — у них несколько значений, в которых слушающий может запутаться. Но, как мы уже отмечали в главе 4, даже структурированные предложения, например «Самолеты могут представлять опасность», неоднозначны, несмотря на развитый синтаксис английского языка. Можно устранить или, по крайней мере, уменьшить неоднозначность в конкретном языке, но для этого всегда приходится прибегать либо к усложнению грамматики, либо увеличивать лексикон. И, в общем-то, эти стратегии только усложняют язык. Вот почему во всех языках двусмысленные или неоднозначные предложения интерпретируются посредством знания контекста, говорящего или культуры в целом.

Чем ближе синтаксис соотносится со значением, тем проще обычно интерпретация. Но сколько именно в этой системе грамматики — это культурный выбор. Форма грамматики не предопределена генетически. Как мы выяснили, линейные грамматики — это не только возможная начальная стадия синтаксиса, но и жизнеспособная форма грамматики в некоторых современных языках. Линейная грамматика с символами, интонацией и жестами — все, что нужно для языка G₁ (простейшего человеческого языка).

Следующий тип — языки G₂. Это языки, в которых есть иерархические структуры (вроде «древовидных схем» предложений и фраз), но отсутствует рекурсия. Некоторые утверждают, что пираха и риау — примеры таких языков. Однако нет необходимости обращаться исключительно к изолированным или редким языкам. Профессор Фред Карлссон утверждает, что в большинстве европейских языков есть иерархия, но нет рекурсии.

Карлссон основывает свое утверждение на следующих наблюдениях: «Подлинного тройного начального вложения или четверного центрального вложения не зарегистрировано („подлинное“ здесь означает предложения, порождаемые в естественных нелингвистических контекстах, а не предложения, производимые профессиональными лингвистами в процессе построения теоретической аргументации)[152]». «Вложение» означает расположение одного элемента внутри другого. То есть можно взять фразу «Отец Джона» и поместить ее внутрь более крупной фразы «Дядя отца Джона». Оба примера — это вложения. Разница между вложением (распространенным в языках, которые, согласно Карлссону и ряду других исследователей, имеют иерархические структуры без рекурсии) и рекурсией состоит в том, что у рекурсии нет границ, она может продолжаться бесконечно. Поэтому Карлссон говорит, что в языках среднеевропейского стандарта он обнаруживает только предложения такого типа:

Джон сказал, что Билл сказал, что Боб хороший,

или даже

Джон сказал, что Билл сказал, что Мэри сказала, что Боб хороший,

но не предложения типа:

Джон сказал, что Билл сказал, что Мэри сказала, что Ирвин сказал, что Боб хороший.

В первом предложении один уровень вложенности, во втором — два, а в третьем — три. Но утверждается, что языки европейского стандарта никогда не допускают более двух уровней вложенности. Следовательно, у них есть иерархия (один элемент внутри другого), но нет рекурсии (один элемент внутри другого, внутри еще одного… и так до бесконечности).

Согласно исследованиям Карлссона, ни в одном языке среднеевропейского стандарта нет рекурсии. Он признает, что их можно считать рекурсивными в абстрактном смысле или же порожденными рекурсивным процессом. Но такой подход не соотносится с фактами, установленными в ходе его исследований. Другими словами, Карлссон утверждает, что все эти языки (если пользоваться моими терминами) являются языками G₂. Таким образом, работа Карлссона интересна тем, что дает подтверждение существованию языков G₂ на базе современных европейских языков, согласно семиотической прогрессии. Напомним, что эти языки иерархичны, но не рекурсивны. Чтобы убедительно продемонстрировать рекурсивность языка, необходимо показать, что в нем есть «центральные вложения». Другие формы для альтернативного анализа:

а) Центральное вложение: «А man that a woman that a child that a bird that I heard saw knows loves sugar»[153].

б) Нет центрального вложения: «John said that the woman loves sugar»[154].

Отличительная особенность (a) — это подчиненные предложения («that a woman that a child that a bird I heard saw knows»), окруженные составляющими главного предложения («A man loves sugar»). При этом элемент «that a child» окружен частями предложения, в которые он вложен, — «a woman knows», а «that a bird» окружен частями своего «матричного» предложения — «a child saw» и т. д. Такие предложения встречаются редко, поскольку их очень сложно понять. В действительности некоторые утверждают, что они вообще существуют только в умах лингвистов, хотя я считаю, что это излишне категоричное утверждение.

Однако в (b) одно предложение следует за другим. После «John said» идет «that the woman loves sugar». Еще один вариант анализа: «John said that. The woman loves sugar»[155]. Такой анализ (предложенный философом Дональдом Дэвидсоном) делает английский язык очень похожим на пираха[156].

Последний тип языка, согласно идеям Пирса, — это язык G₃, у которого должны быть и иерархия, и рекурсия. Часто утверждается, что английский — как раз такой язык, что иллюстрируется приведенными выше примерами. Мы уже выяснили, что некоторые лингвисты, в частности Ноам Хомский, утверждают, что все человеческие языки — это языки G₃. Другими словами, во всех языках есть как иерархия, так и рекурсия. Он даже утверждает, что без рекурсии не может быть человеческого языка. По его мнению, рекурсия — то, что отделяет системы коммуникации первых людей и других животных от языка Homo sapiens. Согласно Хомскому, без рекурсии язык первых людей — это недочеловеческий протоязык[157].

Однако не зарегистрировано ни одного языка, в котором существовало бы бесконечное предложение, это факт. Может быть и есть теоретические причины для утверждения о том, что рекурсия поддерживается всеми современными человеческими языками, но оно просто не совпадает с установленными фактами о современных и доисторических языках, а также с нашим пониманием эволюции языков.

Во всех языках есть много примеров, демонстрирующих непрямые связи между синтаксисом и семантикой. В дискурсах и разговорах значения составляются говорящими из несвязанных предложений, фрагментарных предложений и т. д. Это подтверждает предположение о том, что способность составить общее представление о разговоре из его частей (или составляющих) основана на посредничестве культуры в этом процессе. Как в случае с языками G₁ и людьми, страдающими афазией, а также в ряде других случаев значение различным высказываниям приписывается в ходе свободного применения к ним культурных и личных знаний. Культура всегда присутствует в интерпретации предложений независимо от типа грамматики — G₁, G₂ или G₃. Нам точно не известно, какими из этих трех грамматик (а может быть, всеми тремя) пользовались сообщества Homo erectus. Зато известно, что самая простая, G₁, была и остается достаточной для существования языка, без дополнительных оговорок.

Тогда неудивительно, что Homo erectus обладал языковыми способностями, а язык G₁ довел эректусов до морей, помог их пересечь и добраться до далеких земель. Все-таки мы не единственные мыслящие животные. И чем больше мы понимаем и осознаем умственные способности других животных, тем больше станем уважать наших предков — Homo erectus. Одна из работ о мышлении животных — книга Карла Сафины «Больше чем слова: о чем думают и что чувствуют животные» (Beyond Words: What Animals Think and Feel). Сафина убедительно демонстрирует, что коммуникативные способности животных значительно выше, чем думали многие исследователи в прошлом. Другие ученые показали, что у животных есть эмоции, очень сходные с человеческими. А эмоции крайне важны для интерпретации другого и желания общаться с ним, создания сообщества. И все же, несмотря на то что животные пользуются индексами, а некоторые даже иконическими знаками (например, собака, лающая на телевизор, когда видит на экране другую собаку), нет сведений об использовании животными символов в дикой природе[158].

Однако, что касается людей, как мы выяснили, есть свидетельства, указывающие на то, что Homo erectus и Homo neanderthalensis пользовались символами. Если прибавить к символам линейную грамматику, мы получаем язык. Если добавить в эту смесь дуализм структуры, пара маленьких шажков подводит нас еще ближе к более эффективным языкам. Таким образом, обладание символами, особенно при наличии свидетельств существования культуры, которые достаточно убедительны и для эректусов, и для неандертальцев, указывает на высокую вероятность существования и использования языка в их сообществах.

Стоит еще раз упомянуть о том, что в отдельном понятии «протоязык» нет необходимости. Все человеческие языки — полноценные. Считать, что одни языки хуже других, ошибочно. Они просто используют одну из грамматических стратегий: G₁, G₂ или G₃. Поэтому данный термин я не считаю полезным, с учетом приведенной здесь теории эволюции языка.

Вопрос о том, что эволюционировало, снова закономерно приводит нас к рассмотрению двух противоположных точек зрения на природу языка. Одна из них — это точка зрения Хомского, которую философ Джон Сёрл из Беркли описывает следующим образом:

Синтаксические структуры человеческих языков — это продукты врожденных характеристик человеческого сознания, и существенной связи с коммуникацией у них нет, хотя люди, конечно, используют их, помимо прочего, для коммуникации. Существенный, определяющий признак языков — это их структура. Так называемый «язык пчел» — и не язык вовсе, поскольку не обладает соответствующей структурой, а тот факт, что пчелы, очевидно, используют его для коммуникации, значения не имеет. Если люди эволюционировали до того момента, когда у них появились синтаксические формы, пригодные для коммуникации, отличные от тех форм, которые есть сейчас у нас, и они были бы вне нашего понимания, то у людей определенно уже не было бы языка, а было бы что-то другое[159].

Сёрл приходит к выводу: «Следует отметить, насколько своеобразны и эксцентричны подходы Хомского к языку».

Естественно, на это можно ответить: что одному «своеобразное и эксцентричное», то другому «блистательно и оригинально». Нет ничего плохого в том, чтобы плыть против течения. Лучшая работа часто оказывается своеобразной и эксцентричной. Я же призываю к тому, чтобы поставить идеи Хомского под сомнение не потому, что они оригинальны, а потому, что они ошибочны. Он упорно отстаивает свои взгляды уже несколько десятилетий. В недавно вышедшей книге об эволюции языка[160], написанной в соавторстве с преподавателем теории вычислительных систем из МТИ Робертом Бервиком, Хомский представил теорию эволюции языка, являющуюся итогом 60 лет работы в области лингвистического теоретизирования. Работы, обоснованность которой Сёрл ставит под сомнение. Взгляды Хомского для 1950-х гг. были настолько новыми и эпатажными, что поначалу многие считали их подлинной революцией в лингвистической теории и первым выстрелом «когнитивной революции», началом которой многие считают конференцию в МТИ 11 сентября 1956 г.

Но теория Хомского не стала ни лингвистической, ни когнитивной революцией. В 1930-е гг. предшественник Хомского, я бы даже сказал, его вдохновитель, Леонард Блумфилд и Зеллиг Харрис, научный руководитель Хомского, разработали теорию языка, в рамках которой центральным элементом считалась структура, а не значение. Коммуникация признавалась вторичным элементом. Удивительное сходство с теорией самого Хомского. Еще один предшественник Хомского — Эдуард Сепир. Начиная с 1920-х гг. он разрабатывал идею о том, что психология (то, что некоторые сегодня называют познанием) исключительно сильно взаимодействовала с языковыми структурами и значениями. Несмотря на очевидное влияние предшественников, Хомский уже много лет утверждает, что его взгляды оригинальны и самобытны. В своей новой работе, посвященной эволюции языка, он вновь утверждает, что язык — это вычислительная система, а не система коммуникации[161].

То есть для Хомского без рекурсии нет языка. Но данные об эволюции языков и наблюдения за современными языками рисуют совершенно иную картину. Они указывают на то, что рекурсия начала появляться в языке, как мы писали ранее, через язык, просодию и другие варианты декомпозиции голофрастических высказываний.

Звуки речи порождали звуковые символы (слова и фразы), символы постепенно начинали использоваться в рамках более длинных цепочек символов. Жесты и интонация, будь они точно связаны с определенными частями высказываний или только воспринимались в качестве таковых, приводили к декомпозиции символов. Другие символы могли появляться на основе высказываний, у которых изначально не было особой внутренней структуры, но которые постепенно делились на части посредством жестов, интонации и т. п.

Смысл в том, что рекурсия вторична по отношению к коммуникации, а фундаментальная человеческая грамматика, которая обеспечила появление первых человеческих языков, — это грамматика G₁[162].

Теория Хомского (грамматика прежде всего) не соотносится с данными об эволюции человека и культурными свидетельствами о возникновении усовершенствованной коммуникации. Она игнорирует учение Дарвина о постепенной эволюции, ничего не говорит о развитии иконических знаков, символов, жестов, языков с линейной грамматикой и т. д., предлагая вместо этого удовлетвориться генетической сальтацией, которая якобы неожиданно наделила людей рекурсией. Еще раз отметим, что, согласно этой теории, коммуникация не является главной функцией языка. Хотя все существа так или иначе общаются, только у людей есть язык, поскольку только у людей имеются структурно-зависимые правила[163].