…языковые расстройства не возникают в изоляции; афатические нарушения редко происходят без нарушений памяти или проблем с вниманием/исполнительными функциями.

Один из способов проверить гипотезу о врожденности языка и жесткой физиологической предрасположенности к локализации в определенных частях мозга — это изучение языковых расстройств. Если язык — инкапсулированный врожденный модуль мозга, то следует ожидать, что могут быть обнаружены языковые проблемы, связанные исключительно с конкретными чисто языковыми областями мозга. С другой стороны, если язык — это культурно приобретаемое изобретение, то специфических языковых расстройств существовать не должно. Хотя последняя идея (об отсутствии наследственных, чисто языковых расстройств), судя по всему, верна, есть множество почтенных исследователей, которые утверждают обратное. Установить истину нам поможет информация о так называемых специфических языковых расстройствах.

Начнем мы с нарушения со сложным названием «специфическое расстройство речи» (СРР), которое, предположительно, затрагивает исключительно языковые функции. Утверждается, что другие части мозга или другие аспекты когнитивной деятельности этот синдром не затрагивает. Как заявляют некоторые исследователи, СРР показывает, что мозг генетически предрасположен к определенным лингвистическим знаниям, поскольку это расстройство как раз и поражает только лингвистические знания.

В действительности название вводит нас в заблуждение, поскольку предполагает, что было обнаружено нечто, на самом деле не обнаруженное, — а именно расстройства, затрагивающие только наши языковые способности. Напротив, с этим расстройством всегда связаны неязыковые аспекты познавательной деятельности. Следовательно, какой бы ни была природа таких расстройств, они не являются специфически языковыми.

Даже если бы СРР соответствовало своему описанию, то и это не указывало бы на генетическую предрасположенность определенных участков мозга к обработке языка. Все потому, что другие приобретенные навыки и знания помимо языка тоже могут попадать под воздействие. Амнезия, травма от удара тупым предметом, употребление алкоголя и пулевые ранения — вот неполный список причин языковых расстройств. Следовательно, само существование расстройства ничего не говорит о том, является ли способность, на которую оно действует, врожденной или выученной. С другой стороны, модель, в рамках которой язык принимается за врожденную способность человека, предсказывает крайне специфические языковые нарушения. Представление о языке как об изобретении, культурном артефакте предполагает, что языковые нарушения не более вероятны, чем хлебопекарные.

Таким образом, утверждение о том, что мозг — это универсальное устройство, предсказывает как раз то, что мы обнаруживаем. Нарушения, затрагивающие язык, многоаспектны. Последствия со стороны языка сами по себе никогда не проявляются, но оказываются частью общего синдрома. Следовательно, необходимо более детальное рассмотрение нескольких так называемых дефектов речи. Майкл Т. Ульман и Элизабет И. Пирпонт, нейроученые из Джорджтаунского университета, определяют СРР следующим образом:

Специфическое языковое расстройство (СРР) обычно определяется как расстройство развития речи при отсутствии очевидных неврологических повреждений, серьезных экологических проблем или умственной отсталости… Также используются другие термины… например, дисфазия развития, нарушение речи, ограниченные способности к освоению языка, расстройство развития речи, задержка развития речи и языковые отклонения.

Некоторые исследователи считают СРР дисфункцией или дефектом «языкового модуля» мозга — области, отвечающей исключительно за язык. Поэтому был предложен ряд трактовок СРР с точки зрения синтаксиса (структуры предложений), фонологии (звукового строя) или морфологии (строения слов). В некоторых теориях они считаются четко определенными субкомпонентами языка. Одним из прогнозов СРР может быть следующее: ребенок с таким нарушением не в состоянии строить в уме правильные синтаксические древовидные схемы, как бы они ни формировались в мозге. Лингвист может сделать предсказание: существует вероятность рождения человека, неспособного осуществлять синтаксическую операцию соединения.

Ульман и Пирпонт предлагают альтернативный анализ этого недуга. Они считают, что СРР следует рассматривать, как «процедурный дефект». Выдвигаемое ими контрпредложение заключается в том, что «существенная часть индивидов, у которых диагностируют СРР, страдает от нарушений в работе мозговой сети, приводящих к расстройствам языковых и неязыковых функций, зависящих от нее»[107]. Кроме того, они делают вывод, что центр Брокá — это область мозга, связанная не только с грамматикой, но и с большинством процедурных двигательных навыков, а также с процедурной памятью (нашей способностью запоминать, как выполнять различные последовательности действий). Это означает, что, хотя воздействие заметно в языке, корни СРР сами по себе неязыковые, а более высокого порядка — это память и процедурное обучение, лежащие в основе многих видов деятельности человека. Язык — лишь один из них. Вот как эту идею формулируют Ульман и Пирпонт:

Разные структуры процедурной системы обеспечивают особые и дополняющие друг друга вычислительные и функциональные задачи. Например, базальные ганглии исключительно важны для обучения новым процедурам, но для обработки уже освоенных действий могут быть уже не так важны… Потому нарушения различных структур в системе должны приводить к различным видам расстройств процедурной памяти[108].

Хотя есть множество подобных исследований, опровергающих существование СРР, считать вопрос закрытым было бы преждевременно. Но применительно к данной работе можно сделать вывод, что СРР никак не подтверждает идею о врожденности грамматики или языка, противопоставляемую идее о том, что оба они являются культурными инструментами — гибкими, изменяющимися со временем и каждый раз выучиваемыми заново каждым ребенком в ходе естественных бесед и взаимодействий с другими членами общества.

Тем не менее, в статье, опубликованной в журнале Cell в 2014 г., Стивен Пинкер и Хезер ван дер Лели приводят совершенно иной взгляд на СРР. Они утверждают, что СРР очень часто передается по наследству и затрагивает только язык. Наследуемость СРР — это интересное наблюдение. Будь оно правдой, это означало бы, что причина дефекта заключается в какой-то врожденной, генетически предопределенной способности, которая в случае нарушения работы определенных генов может быть утрачена.

Но авторы других работ по этой теме заявляют, что наследуемость СРР может быть лишь отблеском в глазах смотрящего. Определение, которое вы даете болезни, может повлиять на то, что вы обнаружите. В одном из исследований приходят к следующему выводу: «Данные о наследуемости специфического расстройства речи были противоречивы… последний отчет исследования в области раннего развития близнецов указывает на то, что влияние генов незначительно»[109].

Кроме того, наследуется нечто большее, чем просто расстройство речи: затрагиваются и другие аспекты познавательной деятельности. Значит, генетическая проблема не столько связана конкретно с языком, сколько с деятельностью мозга вообще. То, что СРР является расстройством более общего характера, отлично сочетается с идеей об отсутствии в мозге единого языкового модуля, о чем очевидно свидетельствует эволюционная летопись.

Другие исследователи пишут об этом следующее:

Выбор определенных средств и методов оценки, а также интерпретация результатов очень сильно зависят не только от личных представлений специалиста о языке, но и от используемой модели оценки. Языковые расстройства не возникают в изоляции; афатические нарушения редко происходят без нарушений памяти или проблем с вниманием/исполнительными функциями. Продуцирование и понимание языка — сложные когнитивные навыки, которые не следует рассматривать в изоляции[110].

Еще одна проблема, оказывающая влияние на человеческий язык, — полная или частичная неспособность говорить, которую называют афазией (от греч. ἀ — «без» и φάσις — «речь, высказывание»). Афазия возникает вследствие повреждения мозга. Только в США от нее страдает около миллиона человек. Основной причиной, по-видимому, является нарушение мозгового кровообращения, часто возникающее в результате инсульта[111].

Люди, страдающие афазией, демонстрируют одно из нескольких отличных друг от друга нарушений. У них могут быть проблемы с пониманием услышанного (слуховое восприятие) или сложности с членораздельной речью, а также чтением и письмом. Афазия чаще всего возникает в результате обширных повреждений левого полушария. Уже довольно давно известно, что эта часть мозга в значительной мере связана с различными сложными задачами, в том числе с языком. Однако поскольку левое полушарие не занимается исключительно языком и речью, то и афазия воздействует не только на язык. В прошлом некоторые подходы к изучению афазии главным образом опирались на анатомию, а специалисты работали с тем, что считалось языковыми частями мозга, в частности с областью Вернике и зоной Брокá. И действительно, есть особые виды афазии, связанные с этими регионами мозга. Афазия Брокá, также известная как «моторная афазия», или «экспрессивная афазия», характеризуется относительно хорошим восприятием, но затрудненной речью. Однако пациенты с такой формой афазии обычно также страдают параличом или слабостью правых конечностей — руки, ноги, или и того и другого.

Еще одна известная форма афазии — афазия Вернике; ее также называют «рецептивная афазия», или «сенсорная афазия». При этой форме афазии пациент может свободно говорить, но не в состоянии понять, что говорят ему. Кроме того, «свободная» речь у таких пациентов часто изобилует ошибками вроде бессмысленных слов, которые, хоть и похожи по общему звуковому строю на слова их родного языка, ничего не означают и вообще словами не являются. Есть и другие формы афазии. Это, конечно, неудивительно, поскольку у языка множество аспектов и вариантов, когда с ними что-то идет не так, тоже много, особенно если язык является артефактом. Эдвард Гибсон и его соавторы в статье для журнала Aphasiology приводят подробный анализ стратегий преодоления проблем с восприятием языка при афазии, разработанных самими афатиками[112]. То, что удалось выяснить коллективу исследователей, напоминает язык G₁. Афатики из исследования Гибсона в значительной мере опираются на контекстуальные подсказки для интерпретации сказанного в их адрес больше, чем участники исследования, не страдающие афазией.

Homo erectus, по крайней мере, в рамках моей модели, продуцировал высказывания, которые были крайне двусмысленны или неопределенны (а может, и то и другое), в зависимости от способности собеседника связывать речь с контекстом и интерпретировать ее примерно так, как подразумевал говорящий[113]. Следовательно, Homo erectus мог использовать стратегию, схожую с теми, какими пользуются афатики для интерпретации предложений. Но это делают все люди. Все высказывания интерпретируются, по крайней мере, на основе знаний о культуре, контексте и мире вообще.

Обсуждение языка и мозга, однако, нельзя закончить, не обсудив еще один набор когнитивных расстройств с общим названием «расстройства аутистического спектра» (РАС), которые указывают на важность общества для языка, а также на роль разговора как высшей точки языкового опыта. Следовательно, для целей нашей работы эта тема будет особенно важна. Ричард Гриффин и Дэниел К. Деннет из Университета Тафтса на основании исследования множества различных типов аутизма пришли к выводу, что у страдающих этим недугом есть общая черта — «преобладающая склонность обращать внимание на локальные, а не глобальные характеристики». Такое качество иногда называют «слабой центральной когерентностью»; это означает, что человеку сложно охватить всю социальную ситуацию в ее общем контексте[114].

Первые два человека с РАС, которых я встретил в своей жизни, — мои друзья. Один из них, такой же рыжеволосый, как я, — брат моего друга по средней школе. Второй — мой собственный троюродный брат.

Что касается брата моего друга, я и не знал о его существовании, пока как-то раз не зашел к другу домой, а брат, учившийся в другой школе, не приехал к нему в гости. Он не выглядел достаточно взрослым для колледжа, так что мне было не вполне понятно, почему он не посещает ту же школу, что и мы. Когда нас представляли друг другу, он молчал и постоянно оглядывался по сторонам. Мне было около 12 лет. Ему, наверное, около 14 лет. На мои вопросы он не отвечал, поэтому я спросил у своего друга: «Эй, что не так с твоим братом? Он дурачок?» Друг рассмеялся. «Нет, он не дурачок. Он очень умный. Показать?» Я тут же ответил «Да!», хотя и не вполне представлял, как брат моего друга мог бы продемонстрировать свой ум.

Ответ нашелся быстро. Мой друг снял со стены календарь и передал его мне. Он предложил выбрать любой месяц и дату и спросить у брата, какой это был день недели. «Зачем?» — спросил я. Он ответил: «Просто спроси — сам увидишь». Я полистал календарь и выбрал дату ближе к началу года. Спросил: «Какой день недели выпал на 21 января 1963 года?» Он без промедления назвал правильный день. Я спросил еще примерно про 20 дат текущего года. Потом спросил у него про другие годы. Он всегда отвечал без промедления и ни разу не ошибся. Я готов был признать, что он значительно превосходит меня интеллектом. Брат моего друга начал хихикать и смеялся все громче с каждой названной мной датой. В свои 12 лет я ни о чем подобном не слышал, а уж лично и подавно не сталкивался. «Черт, как он это делает?» — спросил я. «Понятия не имею», — ответил друг. Он сказал своему брату: «Отлично!»

Так я узнал (хотя осознал гораздо позже, осмыслив увиденное), что у брата моего друга было, по крайней мере, два необычных качества: очевидные проблемы с социальными способностями и мозг, который с некоторыми вещами справлялся намного лучше, чем я мог до этого представить. Однако проблемы с социализацией сильно затрудняли ему общение. Мой друг исключительно хорошо понимал своего брата и заботился о нем. Он сказал: «Ну, хватит с него. Пошли». Так мы и сделали.

Следующая встреча с РАС — мой троюродный брат, с которым я каждый день встречался в школе. Другие дети его постоянно дразнили. Как-то раз он закричал на своего мучителя, слов было почти не разобрать: «Нет, черт тебя возьми!», и начал бить его обеими руками сразу. Тот сначала засмеялся. Но бил он довольно сильно, так что задира решил извиниться. Мой брат перестал драться и ушел, не сказав ни слова. Ни у меня, ни у кого-либо из моих друзей тогда не было представления о том, что такое нейроразнообразие. Всякий, кто не вел себя в точном соответствии с нашими ожиданиями, считался «неполноценным».

Так что я своего троюродного брата обычно жалел. Но как-то раз на школьном собрании, где присутствовали все средние классы, директор начал вручать награды за особые достижения. Он дошел до двух наиболее почетных наград за год: за успехи в обучении и за общественную работу. Когда он произнес: «Впервые в истории школы обе награды достаются одному человеку», я не удивился. Я ожидал, что их вручат моему хорошему другу. Но нет. К моему изумлению, директор назвал имя моего троюродного брата. В первый раз за всю мою жизнь я осознал, что не разбираюсь в людях. Я прослезился, потому что знал, какие страдания доставлял моему кузену каждый день в школе, а его награждают за общественную работу — за помощь другим ученикам! Разговоры для него были просто мучением. Когда он все-таки вступал с кем-нибудь в разговор, то сильно волновался, а речь быстро становилась неразборчивой. Но он ходил в школу. Всегда ел в одиночестве. А потом всех поразил не только умом, но и добротой.

На самом деле нет ни одного заболевания или конкретной этиологии, связанных с тем, что обыватели называют аутизмом. Есть только набор симптомов, которые специалисты решили объединить под собирательным названием «расстройство аутистического спектра». Не все люди с таким расстройством ведут себя одинаково, как было и в двух случаях из моего детства. Есть следующие симптомы, по которым РАС разделяют на две отдельные категории[115]:

Коммуникация. Аутисты испытывают сложности при общении и взаимодействии с другими людьми. У таких людей есть сильная привязанность к привычным или повторяющимся действиям, которые также называют стереотипными действиями. К первому году жизни аутисты не отзываются на свое имя, им сложно объяснить, чего они хотят. Также они обычно не в состоянии следовать указаниям взрослого. Иногда они демонстрируют, что слышат сказанное, а иногда — нет. Они, как правило, не указывают пальцем и не «машут до свидания».

Социальное поведение. Люди с аутизмом обычно не улыбаются в ответ, не поддерживают зрительный контакт и предпочитают играть одни. Если они что-то берут (например, игрушки), то обычно только для себя. Аутисты выглядят достаточно самостоятельными для своего возраста, но они как будто пребывают в своем собственном мире. Они ведут себя так, будто отрешились от людей, им неинтересны другие дети; к 14 месяцам они все еще не указывают на интересующие их предметы (в норме дети в этом возрасте с такой задачей уже легко справляются), не играют в «ку-ку». Аутисты не пытаются привлечь внимание родителей.

Стереотипное поведение. Аутисты «застревают» в определенных действиях и не могут переключиться на другие, демонстрируя необычную привязанность к игрушкам, предметам или распорядку (всегда держатся за шнурок или обязательно сначала надевают носки, а потом штаны), подолгу аккуратно складывают вещи или выкладывают предметы в определенном порядке. Они повторяют определенные слова или фразы. Такое явление называют эхолалией.

Прочие действия. Дети с аутизмом не притворяются другими людьми к 18 месяцам. Их движения необычны, они не знают, как правильно играть с игрушками, даже несмотря на сильную привязанность к ним. Аутисты некоторые вещи начинают делать «рано» в сравнении с другими детьми, например ходят на цыпочках, зато не любят забираться на предметы, иногда даже по лестнице предпочитают не ходить. Такие дети не корчат рожи, смотрят в никуда или выглядят так, будто слоняются без цели. Они могут закатывать очень сильные истерики. Аутисты могут быть чрезмерно активны, неконтактны, упрямы или чувствительны к шуму. Они не любят резких движений, в частности им не нравится, когда родители их подбрасывают и т. п.

Было высказано много предположений о причинах РАС, в том числе проблемная социализация, плохое воспитание, неврологические проблемы, избыток тестостерона и «слепота ума» (предполагаемое отсутствие теории сознания, то есть неспособность понять, что у других тоже есть сознание). Исследования часто дают разрозненные результаты, хотя ученые предпочитают получать простые результаты. Идея о «слепоте ума» как причине РАС — это изящное обобщение, но оно просто не может объяснить весь спектр аутистических расстройств. Как и другие гипотезы. Скорее, следует говорить о том, что у различных гипотез есть определенная объяснительная сила — у одних большая, у других меньшая. Доктор Хелен Тагер-Флусберг, один из ведущих мировых исследователей, дает следующее определение: «Аутизм — это сложная и гетерогенная патология, которую не следует сводить к одному из связанных с ней когнитивных расстройств»[116].

Поскольку я не являюсь специалистом по РАС и не имею соответствующего опыта клинических исследований, то от формулирования определений воздержусь. Следующее будем считать моей личной точкой зрения: РАС — это нарушение способности выстроить компоненты «темной материи» сознания, структурированные культурные знания, лежащие в основе развития психологии каждого индивида как культурного существа. Другими словами, я согласен с общей оценкой, разделяемой большинством специалистов: РАС — это, в сущности, социальная проблема. Но это определенно очень необычный тип социальной проблемы, влияющий на способность правильно понимать намерения и мышление других или структурировать представления о других на основе культурных знаний.

Симптомы РАС согласуются с идеей о том, что аутисты не в состоянии встроить в свою психику приоритетность или ранжирование ценностей других людей, взгляды, намерения, социальные роли и структуры знаний. Им сложно улавливать социальные последствия своих апперцепций. Но у них есть и другие особенности, включая определенные аспекты чувственного восприятия. Есть вероятность, что неприятие определенных физических ощущений и наличие своеобразных предпочтений формируют схожие явления в психической сфере. Аутисты крайне негативно относятся к вторжению в свою жизнь. Звуки, прикосновения, игры, неустранимое нарушение привычного распорядка и фатические речевые акты могут доставлять аутистам страдания. Но эти вещи, конечно, имеют решающее значение для построения определенного бессознательного, необходимого для понимания человеком культуры своего сообщества и собственного места в ней.

Сложности с фатическим языком особенно заметны. Сюда относятся фразы-прощания («До свидания!», «Пока!», «До скорой встречи!», «Бай-бай!»), приветствия («Привет!», «Чувак, как сам?», «Здравствуйте!»), выражения благодарности («Спасибо!», «Ух ты, не знаю, как вас отблагодарить!») и т. д. Лингвисты и антропологи уже давно изучают фатический язык как форму проявления «груминга», то есть признания другого в качестве человека, которого вы цените. Что интересно, в английском есть фатический язык, а груминг в качестве обычного культурного ритуала отсутствует в большинстве сообществ. У пираха такой ежедневный груминг есть: люди сидят рядком и ищут друг у друга в волосах вшей (или просто перебирают волосы), хотя фатический язык у них отсутствует. Другими словами, культуры, по-видимому, вырабатывают механизмы, лингвистические или иные, для демонстрации принадлежности к сообществу и заботы друг о друге. У аутистов отсутствует возможность к «груминговым» действиям, указывающим на то, что два индивида испытывают взаимную принадлежность, считают друг друга близкими людьми.

Иначе говоря, аутисту часто не удается выстроить теорию окружающей культуры или намерений тех, с кем они взаимодействуют. Что не менее важно, они не в состоянии развить в себе полный спектр культурных знаний, ценностей и понимание социальных ролей, необходимое для выстраивания социальной идентичности.

Причиной изоляции и социальной дисфункциональности аутистов может быть, в той или иной степени, невозможность нормально общаться с другими людьми, связанная, в свою очередь, с невозможностью чувствовать взаимную принадлежность и разделять общие идеи. Для нормального общения необходимо выработать достаточно хорошее владение грамматикой того языка, на котором происходит общение, понимание контекста разговора, его цели, психического состояния собеседника (собеседников), культурные знания и знания о мире в целом. Такие различные способности и формы знаний сводятся к пониманию культуры и приложению сил, направленных на то, чтобы к ней принадлежать. Видимо, в этом и заключаются главные этнолингвистические сложности, с которыми сталкиваются люди с РАС.

Разговор — не просто высшая точка развития языка; исследования показали, что, вступая в разговор, люди не только выстраивают культурные связи и знания, но и конструируют саму грамматику, необходимую для ведения разговора. Другими словами, как мы уже не раз отмечали, язык синергичен, то есть два или несколько компонентов языка или вариантов его использования взаимно усиливают друг друга. В этом смысле само существование РАС подчеркивает важность связи между языком и культурой.

Рассмотрение проблем, с которыми сталкиваются аутисты в процессе конструирования культурных ролей или устойчивого культурного взаимопонимания, приводит к еще одной гипотезе, популярной среди некоторых специалистов, занимающихся вопросами эволюции языка. Это так называемая «теория построения ниш», которая, применительно к человеку, предполагает следующее: люди объединяют части своего окружения, к примеру детство и разговор, для создания биокультурных и психологических ниш, которые обогащают когнитивное и языковое развитие, то есть люди способны выстраивать все более крупные ниши. Можно подумать, что построение ниши — ключ к пониманию РАС (когда ребенку не удается выстроить соответствующую «нишу»). В определенном смысле это верно. Но отдельная специальная теория тут не требуется. РАС, поскольку они относятся к связи между культурой и сознанием, вполне объясняются уже имеющимися теориями, и в новых необходимости нет.

Теория ниш — отработанный механизм, объясняющий развитие ребенка и вида, основываясь на построении взаимоотношений между индивидами посредством диалогового взаимодействия. В работах по теории построения ниш много привлекательного. Однако в то же время у теории есть три проблемы, из-за которых я склонен полагать, что она не особо полезна ни для моделирования языкового развития индивида, ни для понимания эволюции человеческого языка. Во-первых, многое из того, что пытается объяснять теория ниш, уже вполне достоверно описано психологами в рамках «теории привязанности», нацеленной на то, чтобы установить принципы (если таковые существуют), определяющие развитие отношений между младенцами и родителями, и понять, одинаковы ли они в разных культурах. (По-видимому, могут быть и неодинаковы.)

Вторая причина, по которой теорию ниш можно не считать неотъемлемым элементом истории языка, — она, по большому счету, является метафорой для вполне разработанных этапов психологии развития. И, наконец, эта теория делает неверное предсказание об эволюции человеческого языка, приходя к выводу, что он возник лишь около гоо 000 лет назад. Мы же утверждаем в настоящей работе, что это неверно.

Проявляется это в различных аспектах изобретения языка, в частности в том факте, что язык — «просто приемлемая система». Он не является идеальной биологической системой; язык работает на приемлемом уровне, при этом зачастую передает смысл не так хорошо, как может показаться: слушающим необходимо обращаться к общим фактам и контексту, чтобы интерпретировать сказанное. Таким образом, коммуникативные стратегии афатиков и Homo erectus могут перекликаться. Контекст и общие знания имеют решающее значение для того, чтобы понимать услышанное и выстраивать диалог. Однако применительно к аутистам язык не работает даже на «приемлемом уровне». Он становится дефективным, потому что для таких людей язык не обеспечивает связи с социальными знаниями, необходимыми для главной функции языка — коммуникации. Языковые расстройства приводят нас к поразительному выводу: наследственных чисто языковых расстройств не существует. Причина этого предсказана в рамках предлагаемой в настоящей работе теории эволюции языка, а именно: такие расстройства не могут существовать, поскольку у мозга нет чисто языковых областей. Язык — это изобретение. Мозг не более специализирован для языка, чем для изготовления орудий, хотя со временем и то и другое повлияло на развитие мозга, чтобы он лучше справлялся с этими задачами.

Языковые расстройства — ключ к пониманию работы человеческого мозга и его подготовленности к работе с языком. Но язык — это не только мозг. Это функция всего тела: от легких до рта — всех органов, обеспечивающих устную речь. Хотя нам известно, что язык и речь — не одно и то же, что существуют различные виды «речи» (визуальная речь, языки жестов и звуковая речь), основной формой речи во всех языках мира является речь устная. Поэтому вопрос, на который нужно ответить теперь, чтобы лучше разобраться в работе мозга, состоит в следующем: как эволюция подготовила нас к тому, чтобы мы смогли озвучить свои языки?