Румынский военный врач осматривал Нестора. На лбу у врача поблескивало зеркальце.

– Невероятно, – говорил врач фельдшеру на румынском. – Как он выжил? Это просто не укладывается в голове. А я насмотрелся всякого… – И перешел на правильный русский: все-таки это была вчерашняя Бессарабия, область России, давным-давно отвоеванная у Турции и лишь недавно, в пору смуты, захваченная Румынией с милостивого разрешения Антанты. Теперь он обращался к Нестору: – Вашей выдачи как военного преступника требуют Советы. А также Польша, и особенно Германия. Мы вас уложим в госпиталь месяца на три. А там видно будет… Румыния – гуманная страна! Европейская!

Врач очень гордился своей обновленной, выросшей страной. Его не удивлял диковатый взгляд знаменитого партизана. Варвары!

– У вас есть деньги? – спросил врач.

Нестор отрицательно покачал головой. Врач удивился. Даже очень.

– Газеты пишут, что вы вывезли несметные сокровища. – Он показал на портрет Нестора в газете, лежащей на тумбочке близ кровати. – Это же вы, этот разбойник? Вы – Махно?

Махно попытался улыбнуться сквозь повязку. Но только дернулся от боли.

– Хорошо. Я постараюсь, чтобы вам за счет нашего государства сделали операцию на челюсти и вставили зубы. Но это будет нелегко… Я надеюсь, когда вы достанете свои сокровища, не забудете и обо мне.

Махно только моргал. Он не знал, что ему сказать, но врач понял это по-своему, как знак согласия. Доктор не мог поверить, что знаменитый украинский разбойник, как писали газеты, иногда, впрочем, называвшие Махно борцом за свободу, забравший в банках России несметные сокровища, пересек границу нищим. Зачем тогда бежать из своей страны?

Спустя недели выздоравливающий Махно сидел на скамейке в госпитальном скверике. Он очень исхудал, почти ничего не мог есть, заношенная пижама казалась просторным халатом. Но зато, несмотря на свежий шрам и чуть перекошенное лицо, он уже мог говорить. Правда, пока очень медленно.

– Мы решили вертаться, Нестор, – сказал сидевший рядом с ним Лёва. – В РэСеФеСеРе и на Украине амнистия.

– Ты веришь? – усмехнулся Махно. – Яка по счету?

Он смотрел на Лёвку и удивлялся: за всю войну этого гиганта даже не зацепило. Ни осколком, ни пулей, ни шашкой. А ведь бывал в переделках. Сколько раз выносил его, Нестора, из самых крутых переделок. И при всем его военном опыте у Задова все ещё осталась психология ребенка.

– Вирыш – не вирыш, а з голоду помырать неохота, – вздохнул Лёвка. – И старцювать не умею. Та й не подадуть, вид не тот.

– А там ты куда пойдешь? В свою ЧеКу?

Задов посмотрел на Нестора исподлобья:

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Давно.

– Тогда ты должен знать, шо я тебе ни разу не пидвив! Хотя було… просылы… И гроши предлагалы.

– И это знаю, Лёва.

Задов достал из глубин своего потертого штатского костюма, приобретенного на бессарабской барахолке, кольцо с довольно крупным бриллиантом.

– От… Грешный… Не удержався, у одной графинькы в Катеринослави реквизирував… Дви штукы. Дуже красыви. Одне Фени отдав, а друге – тоби з Галиной… Бильше ничого нема. – Он протянул кольцо Нестору. Луч осеннего солнца, упав на бриллиант, рассыпался радугой. – Возьмы! В трудный час прыгодыться.

– Не надо… Все одно конфискуют. Ще й дело пришьют…

– Бери. Потом жалкувать будешь.

– Ладно… Ты его Галке отдай. Бабы знают, где так спрятать, шоб не нашли. Да и не знаю я, шо со мною дальше будет. Вроде собираються Польше чи Германии выдать. А Галине як-то жить надо.

– В Польше тебя посадят. И в Германии. Оны пишут, ты багато колонистив побыв и попалыв. И нимецькых, и польскых…

– Ну, суд так суд. Куда ж я скроюсь з такимы знаками? – Махно показал на щеку.

– Ты постарайся, шоб Галину у Францию отправылы. Там анархисты вольно живуть, – посоветовал Лева. – Повезе, може, й ты когдась туда переберешься.

Они встали, обнялись. Большой и маленький. Две судьбы и два лика русского бескрайнего анархизма.