Нестор медленно открыл глаза. Он сильно исхудал, лицо было покрыто многодневной щетиной. Смотрел по сторонам, пытался вспомнить комнату, в окно которой скреблись ветки верболоза… Увидел Галину, сидящую возле его кровати… Юрка, придремавшего в углу…

– Де мы? – ровным голосом спросил Махно. – В Крыму?

– Лежи… Все хорошо. – Галина положила руку на лоб Нестора, затем поднесла к его губам кружку: – Попей. Для прылива силы…

Махно сделал несколько глотков, Галя поддерживала его голову.

– Главное, Перекоп закрыть, – прошептал он. – А Сиваш в холода им не одолеть…

Видно, мысль о спасении в Крыму преследовала его и в бреду. Галя пригладила его волосы, тихо прошептала:

– Теперь пойдешь на поправку.

– Долго я… от так?

– Все холода проболел, – пояснила Галина. – Снега уже сходят. Но ты лежи, набирайся сил. Скоро солнышко выглянет, станет теплее, травка зазеленеет. А потом соловьи заспивают. Очень хочется соловьев послушать…

Под убаюкивающий голос Галины он закрыл глаза.

…Через некоторое время Махно уже сидел на лавке возле хаты. Ивы и верболоз вокруг распушили почки. Батько был уже выбрит, но все еще опирался на палку. Рядом с ним примостился Черныш, чертил прутиком на песке несложную схему.

– Мы уже было пробились до Мелитополя, до Крыма рукой подать. Но Красна армия вцепилась – не одолели. А пока мы с ней грызлись, Слащёв успел в Крым уйти – и все! Сейчас белые войска в Крыму. Заперлись и сидят там.

– В Крыму… – медленно произнес Махно, осмысливая новость. – Я всегда знал, шо Слащёв – один из самых умных генералов… А де ж наши хлопцы?

Черныш только вздохнул, отвел глаза.

– Шо ты меня жалеешь? – спросил Махно, и в глазах его возник слабый еще, но такой знакомый огонек гнева. – Не надо меня жалеть!

– Кто помер от тифа та от ран, а кого красные расстреляли, – стал негромко рассказывать Черныш. – Кой-кто из командиров на хуторах прячутся… Твой Григорий и Сашко Лепетченко на Надеевом хуторе… Словом, кто где… А большинство хлопцив замобилизовалось в Красную армию.

– А наши батьки-анархисты?

– В Харькове. Там теперь красные, но их не тронули. Вроде им «Набат» издавать разрешили. А Зельцер остался, недалеко тут, на хуторе Бугаи. Тоже перетифовал. Счас типографию налаживает. Бабу ему нашли, вдовую молодицу. Она его и выходила. Новые гроши для селян малюет, на базарах берут. Не бедствует. И в смысле харчей, и так…

– А Лёвка Задов? Феня?

– На Донбасс подались. Сперва возле тебя были. Оголодали. Какой здесь, в плавнях, достаток? Одна рыба…

– Так кто ж у нас остался?

– Человек пять охраны от тифа померли. Остальные есть. Восемь человек. Да Галина, да я, да Юрко… Такая компания.

Махно окинул взглядом Черныша, Юрка, стоящего у дверей хаты:

– И шо ж, это вся наша армия?

Черныш промолчал. Махно палкой зачеркнул нарисованную Чернышом на песке схему, как ненужное прошлое, встал и, стараясь не хромать, пошел по песчаной тропке. Юрко и Черныш следовали за ним. Махно остановился, обернулся.

– Не може быть, шоб все кончилось, – сказал он почти со слезами на глазах. – А як же Третья революция? Як наша республика? Зачем меня Бог, чи кто там наверху есть, в живых оставил? Шо-то ж он думав? Нет, это ще не конец, хлопцы! Ще не конец!

И он с силой ударил палкой, словно шашкой, по кусту верболоза. Но гибкие ветви тут же выпрямились, словно бы доказывая тщетность батькиных потуг. Только желтая пыльца с зацветавших почек еще долго легким облачком висела в неподвижном воздухе.

Сердито зашвырнув палку в кусты, Махно направился к хате.

Весна вторгалась в Великую Степь. Ей, весне, никто не в силах был оказать сопротивление. Бесполезно! Яблони в садах уже набухали цветочными почками. Пчелы делали свой первый весенний облет…

…На Надеевом хуторе Сашко Лепетченко и Григорий Махно сушили в амбаре семенное зерно. Высыпав из мешков на брезентину, расстилали его тонким слоем.

– Ничого. – Григорий зачерпнул зерно ладонью, жадно принюхался. – Озимые пропали. Може, хоть ярови вродять…

– Мало ж на две семьи, – заметил Лепетченко. – Ну шо таке три мешка?.. А до лета ще ж и шось есть надо!

– Якось переживем. Главне – отсеяться… Ты пахать не розучився?

– Може, й розучився. Ничого, выучусь заново. Главне, за плуг вцепыться. А тоди, може, само вспомнится… Правда, мозолей тех нема. – Сашко стал рассматривать свои руки. – Другие есть, ось на цьому пальци. – Он согнул и разогнул правый указательный палец, как бы нажимая на спусковой крючок.

Они засмеялись, но не слишком весело. И вдруг услышали, как несколько человек с криками пробежали по улице.

– Та хай бигают, – видя беспокойство друга, сказал Сашко. – Наше дело теперь селянске… Я чув: амнистия объявлена.

Но мимо клуни пронеслись еще несколько селян. Сашко и Григорий оставили работу. Прислушались. Услышали возбужденные голоса, нарастающий гомон. Где-то неподалеку собиралась толпа. Чей-то женский жалобный крик разносился по улице:

– Ой лышенько! Последне забырають!.. Шо робыться, люды добри!..

– Идем, Сашко, розберемся, – предложил Григорий.

– Не надо, Грыць! Мы чужие в хуторе. Мало шо там. А ты ж Махно. Тебя первого в тюрьму упекуть!

– Потому и пиду, шо я Махно, – сказал Григорий другу. – Скажуть, брат самого батька, а сховався, як крыса… Нестор бы не ховався. – И он пошел к выходу. – А ты, Сашко, пока тут побудь.

– Ну да! – усмехнулся друг и пошел следом за Григорием.

Неподалеку стояли несколько возов, в которые разномастно одетые люди сносили мешки с зерном. Некоторые, с винтовками в руках, обеспечивали охрану.

– У мене всього два мешка й було! – продолжала кричать баба. – А дитей годувать? А отсияться чем?

Остальные угрюмо молчали.

– Кто такие? – спросил Григорий, выступив из толпы. Так как тон у него был командирский, а вид начальственный, один из вооруженных продотрядовцев неуверенно, словно оправдываясь, ответил:

– З литейного мы… За хлебом.

– Бачу, шо за хлебом. А хиба не знаете, шо посивна скоро?

– Так голодують рабочи, – снова стал оправдываться продотрядовец.

– Ну, попросить. Може, у кого лышне? – подсказал Григорий.

– Шо тут за балачкы? – вмешался человек в свитке, но перекрещенный ремнями и с кобурой, видимо, командир. – Загружайте! Сказано, шо в махновских селах подчистую все забирать!.. Ще трех свыней надо…

– А ну сгружай назад! – закричал Григорий.

– А ты хто такый? – спросил командир отряда.

– Я – Махно!

Командир стушевался. Исподлобья посмотрел на все возрастающую толпу, на Григория, который в отсутствие брата как бы взял на себя роль вожака.

– А, черт з имы! – махнул рукой командир. – Хай начальствие розбирается! Сгружай, хлопцы!

Продотрядовцы стали неохотно стаскивать мешки на землю.

Едва начало светать, Григорий и Сашко, спавшие одетыми, начали быстренько собираться в дорогу. На ходу выпили молока, заедая хлебом.

– Отсеялысь… дай Бог ноги! – мрачно усмехнулся Сашко.

Они тихо вышли на улицу. И у калитки столкнулись с красноармейцами…

…В пустующую хату с заколоченными окнами, давно брошенную хозяевами, красноармейцы втолкнули нескольких селян. Среди них были Сашко Лепетченко и Григорий. Руки у всех были связаны.

Следом в хату вошел плотный человек с белесым, словно мукой обсыпанным лицом. Он стал медленно расхаживать перед арестованными, пристально вглядываясь в их лица.

– Я есть начальник тивизии Пальверре, – сказал он с заметным акцентом. – И я имею полномочия покончить с бунтом… Кто из вас есть зачинщик бунта?

– Во, нови германци знайшлысь! – заметил старый дед, скрюченный жизнью и годами и, должно быть, от этого особо смелый.

– Я не немец, – спокойно ответил Пальверре. – Мы, эстонцы, не любим немцев. Мы воюем вместе с Красной армией, чтоб не было больше стар-рой России.

– Стара Россия в Крыму, – сказал дедок. – Може, й вам бы туды?

– Имею приказ здесь наводить пор-рядок, – все так же спокойно, словно на уроке перед несмышленышами, продолжил эстонец. – А кто у вас Махно?

– Ну, я Махно, – отозвался Григорий.

Пальверре, усмехнувшись, покачал головой:

– Молодой! Зачем говор-рить неправду? Махно мертвый.

– Я брат его, Григорий! – заявил Гришка и упрямо добавил: – Махно живый!

Пальверре посмотрел на него, потом на остальных. Присел на подоконник. Какое-то время размышлял.

– Все равно, – сказал он сам себе. – Здесь все Махно! – И снова посмотрел на арестованных. – Мы будем вас немного расстр-реливать.

Лица арестованных вытянулись.

– Мы никого не обижалы, – вступился за всех Григорий. – И ще знаем, шо есть такое решение властей об отмене смертной казни. И амнистия повстанцам вышла.

Пальверре покачал головой. Пальцем подозвал помощника. Тот достал из командирской сумки какую-то бумагу, передал начдиву.

– Вот есть дополнение к постановлению, – сказал Пальверре. – «Смертная казнь применяется в местах, где идут боевые действия…»

– Здесь уже давно нема нияких боевых действий!

– Где есть Махно, там есть боевые действия, – устало произнес Пальверре и сделал знак подчиненным. Красноармейцы с винтовками вытолкнули арестованных во двор. Выстрелы загремели сразу же за дверью…

Соседка ворвалась в хату, где ютилась со своим многочисленным семейством старая мать Махно.

– Матвеевна! Твово Гришку вчора на Надеевом хутори вбылы! И ще Сашка Лепетченка. Ну, у нього ще батько полицаем був!..

На замшелой крестьянской лошадке в плавни к Нестору Махно приехал гость – Аршинов, «теоретик». Махно встретил его, однако, без особой радости. Выйдя из хаты, наблюдал, как тот устало и неуклюже слезал с седла.

– Что, Петро Андреевич, проводили мы с тобой Третью революцию, як тещу з Бердичева. Была – и нема… А ты ж где прятался все это время?

– Не прятался… В Харькове был, в конфедерации анархистов. В «Набате»!

– Лекции читав? – усмехнулся Нестор.

– И это было, – не обращая внимания на иронический тон Нестора, ответил гость и соратник. – А потом большевики запретили. Пришлось уехать.

Аршинов, почувствовав настроение Махно, тоже суховато поздоровался с ним за руку.

– Ты чего? – спросил он и, не дождавшись ответа, сказал: – Третья революция, батько, это не огонь над соломенной скирдой: полыхнуло – и через час погасло. Это костер, в который все время надо подкладывать сучья. Иначе – пепел. Раздувать придется… Но это – отдельный разговор!

Потом они сидели на борту вытащенного на берег рыбацкого каюка. Ивы. Камыши. Рыба, поднявшаяся из зимовальных ям, играла, поблескивая над поверхностью воды серебряной чешуей. Рай, да и только!

– Сначала покажу тебе кое-какие статейки, – продолжил Аршинов разговор, начатый возле хаты, раскрывая сумку и доставая зачитанные газеты, брошюры, изданные на оберточной бумаге.

– Ты, кажется, знаком с такой дамой – Александрой Коллонтай? – спросил теоретик. – Жена Дыбенко.

– Ну як же! Встречались! – Махно был все еще настроен иронически. – У нее ще есть яка-то дурноватая теория насчет «стакана воды». Мол, мужику с бабой переспать все равно шо стакан воды выпить. Я по болезни проверив ее теорию. Брехня. Вода не заменяет.

Но Аршинов не был настроен на шутки.

– Эта книжечка у нее о другом, – перелистывая брошюрку, сказал он. – Пишет, что… «крестьянство органически, как зараженная мелкобуржуазностью часть населения, не вписывается в социализм…». Понимаешь смысл?

Махно кивнул:

– Я это слыхав. От самого Ленина. Поганая теория.

– Вот-вот! Ленин в ряде выступлений и статей доказывает, что в крестьянине, мол, две души. Одна душа – собственника, другая – труженика. И надо эти две души разделить, одну уничтожить, а вторую сохранить. Как? Разодрать душу пополам? Убить?

– Помню. Мы с тобой ще три года назад в Москве про это говорили, – напомнил Аршинову Нестор – Старая песня… Если б не было души собственника, то й революции не было б! Селянину кинули лозунг: кончай воевать, забирай землю у панов. Кто забрал? Собственник. А теперь, когда собственник сказал: «Не трожь моего», он стал неугодный властям. Им тепер подавай не собственника, а труженика… Понятное дело: большевицкие вожди в большести своей кто? Сынкы богачей и генералов. Они думають, шо картошка на деревах растет… Не пойму только, к чему ты ведешь?

– Они не понимают, что без чувства собственности не будет и труженика! – обрадовался словам Нестора Аршинов. – Исчезнет желание трудиться! Сохранять свое добро! Умножать!

– Ну а чего ты так горячишься? – спросил Махно.

– А вот почему! – поднял кверху палец Аршинов, как бы напоминая этим об их бесконечных дискуссиях в тюремной камере. – Большевики, как только загнали белых в крымскую «бутылку», сразу же повели наступление на крестьянство. Кругом продотряды. Даже вооруженную продармию создали. Шестьдесят тысяч штыков! Вплоть до артиллерии! И это притом, что грабить крестьян им помогают и ЧеКа, и ревкомы, и райкомы… В селе теперь комитеты бедноты. Откуда у тебя, Нестор, на Гуляйпольщине беднота? Ты ж землю и все панские и кулацкие богачества по справедливости раздал. Так кто ж тогда эта самая беднота? В основном лодыри.

Махно, слушая, бросал камешки в воду. Глядел на расходящиеся круги. Размышлял.

– Причина вроде понятная: город голодает. Надо хлеб для города забрать. Торговать с селом нечем, приходится так брать!.. Не-е! Главная причина в другом: свести крестьянство до роли голодного пролетариата. Уничтожить независимость крестьянина. Лишить труженика собственности… Видишь, камешек бросил, а круги все идут, идут. Крестьянство поднимается. Уже снова кругом восстания. Третья революция, Нестор, только начинается. Это будет революция вольности. И главную роль в ней сыграет крестьянство!.. Ну, что ж ты молчишь?

Нестор снова, уже с яростью, бросил камешек.

– Думаю, – после долгого молчания сказал он. – Слова твои нешуточные.

Вечером, когда комната была освещена лишь слабым светом лампадки, он лежал, заложив руки за голову, и неподвижно смотрел в потолок.

Галина, в длинной рубахе, поставила на стол возле него кружку с водой.

– Попей! Вода успокаивает!

– Что? Стакан воды? – усмехнулся Нестор.

– Кружка, Нестор.

– Я не про то… Иди ко мне, – позвал он. – Поближе!

– Нестор! Ты ж слабый, – укоризненно сказала Галина.

– Иди-иди… А то уже совсем стала боевой подругой, а не жинкой…

Потом они лежали рядом, снова отчужденные, и теперь уже оба глядели в потолок.

– Чуешь, Галина… Аршинов сегодня толково говорил про Третью революцию. Говорит, снова надо на коня, снова саблю в руку! – после длительного молчания заговорил Нестор. – А я, знаешь, малость уморился. И хочется мне, шоб был свой хуторок, земля, кони, коровы, овцы. И шоб петух будил спозаранку, собака у ноги ластилась… Шоб дети бегали по двору. На ярмарок поехать, с людьми за кружкой пива поговорить, чи поторговаться… песни поспивать… Всего этого хочу.

– Нет, Нестор, не имеешь ты на это права. Даже на мысли такие, – строго сказала Галина. – Ты – вождь! Батько!

– Да ты шо, Галка? – Он приподнялся на локте, посмотрел на жену: – Чи я уже не человек?

Она не ответила.

– Холодно мне как-то с тобой, Галка, – задумчиво сказал Нестор. – Видать, и ты, як все, любишь меня як батька, як вождя… Может, и согласилась тогда, давненько… без сомнений… в жоны, шо я батько. Но у меня ж душа! – Он усмехнулся. – Собственника чи труженика – не знаю. Какая есть. Одна. Мне по-простому жить хочеться.

– Ой, не получится уже, Нестор, – вздохнув, ответила Галина.

– Это ж почему?

– Потому что ты уже не простой…

– А я хочу буть простым… Хочу!.. От сел бы я в лодку, порыбачил бы… насолил бы рыбы, поехал торговать…

Галина рассмеялась:

– Батько Махно рыбой торгует! Пол-Украины сбежалось бы, чтобы посмотреть на такое… Нет, Нестор, высоко ты забрался, так и живи там, на горе! Назад возврата нема!

– Н-да! Утешила! – вздохнул Нестор.

Права, права была Галина, утверждая, что не сможет уже батько стать простым селянином. Люди не дадут. Они вознесли его, поставили на горе. И стой теперь, Нестор Иванович, на жаре ли, на холодных ветрах перед людскими очами!

Разбудил их не слабенький весенний рассвет, а скрип колес, топот копыт, голоса. Наскоро одевшись, сунув ноги в сапоги, Нестор вышел из хаты. Встревоженная Галина, накинув шубейку, завязав платок на непричесанной голове и, конечно, сунув револьвер за пояс, вышла вслед за ним. Юрко был уже во дворе. И Черныш…

Возле хаты стояла тачанка с пулеметом и человек семь конных, среди них и Семка Каретников. Соскочив с коня, он обнялся с Нестором. На нем и на хлопцах была красноармейская одежда, шинели невесть какого происхождения, жестяные звездочки на папахах. Амуниция, оружие.

– Шо, Сёмка, арестовывать нас приехал?

– Ой, не до шуток, батько! Я як почув, шо на Надеевом хутори Махна вбыли, на коней, та й туда…

– Ну й шо там?

– Брата твого, батько, вбылы. Гришку. И Сашка Лепетченка. И ще человек шесть. Хлеб не давали отбырать. – Слова Каретникова падали камнями.

Постепенно до Нестора дошел смысл услышанного. Лицо его стало жестким. Это снова был прежний Махно: воитель, хозяин.

– Кто убил?

– Якись эстоны. Эстонска дивизия на хуторах хозяйнуе…Махнем туда, Нестор, побьем их сколько сможем. Ленты для пулемета у нас есть, и россыпом тыщи три патронов.

– Остынь, – еще больше нахмурился Махно. Он, как и прежде, ощутил себя не только воином, но прежде всего расчетливым предводителем, батьком. – Давай трошки подумаем. Разведку вышлем… Выиграем первый бой – до нас обиженный большевиками народ потянеться…

Все! Кончилась хуторская пастораль!..