Из главного города Золотой Орды Сарая ехал в Москву ханский посол Бочюка. За его кибиткой, крытой белым войлоком, тянулись кибитки трёх жён, детей и слуг. А за ними табунщики гнали косяк лошадей. Бочюка лежал на кошме в кибитке, напевал придуманную им песню и радовался жизни, молодости и отличному здоровью.

Вот скоро степь зацветёт, и весело Бочюке: трава поднимется, кони разъедятся, кобылицы жеребиться начнут, молока прибавят. Ну разве не радость в этом?

А ещё веселится Бочюка потому, что недавно в одном из становищ он приобрёл себе и новую жену, совсем девочку. И всего-то отдал за неё трёх кобылиц…

Радуется Бочюка и тому, что выбор ханского посла на него пал, Ахмат доверяет ему.

С послом едут десяток верных ему воинов. Они скачут вокруг кибитки посла, какой везёт московскому князю ярлык от великого хана.

Ахмат зовёт Ивана Третьего в Сарай и требует привезти дань за все годы, в какие Русь не платила Орде…

Бочюка задремал, и под стук колёс, конское пофыркивание привиделось ему далёкое детство. Орда отца, темника Бочюки, совершила набег на страну болгар, что в горах Балканских.

Короткий бой, крики, и вот уже гонят татары пленниц. Они связаны друг с другом длинными волосами. Женщины не плачут, они покорились судьбе. Но там, где были их жилища и храбро сражались болгарские мужчины, остались порубленные тела…

Доволен маленький Бочюка, он визжит, хлопает в ладоши. Кто может сразиться с татарскими воинами, разве только Аллах?

Открыл глаза посол, приподнял полог кибитки. Земля уже местами покрылась первой зеленью. Поезд тянулся вдоль какой-то речки. Камыши пускают зелёные побеги. На плёсе плавают утки. Табунщики подогнали коней на водопой, и Бочюка дал знак остановиться на отдых.

Выбравшись из кибитки, посол прошёлся по земле, размял ноги и подозвал слугу-татарина. Тот побежал исполнять повеление хозяина.

Бочюка пожелал, чтобы дальше в его кибитке ехала молодая жена. Посол даже имя её не успел запомнить. Да и к чему?

Молодая жена должна быть послушной и исполнительной…

От Ельца посла сопровождали конные разъезды великого московского князя. В Новосиле их сменили другие, и так до самой Калуги. А от Калуги до Серпухова, а потом и Москва…

В Москве Бочюка поставил шатры на Таганке. А за Земляным городом, где на сочных лугах трава поднялась, табунщики коней на выпас пустили.

Неделю и другую живёт ханский посол в Москве. Побывал у него боярин Борис Матвеевич Слепец-Тютчев, грамоту Ахмата принял, а когда великие князья посла примут, не сказал.

Запоздалые дожди успели выправить зеленя, они поднялись, заколосились в срок. Наливалось зерно, желтело, радовала и греча, а на огородах удался лук и капуста, репа и просо. Год, грозивший неурожаем, обещал быть щедрым.

В то утро великий князь Иван Молодой намерился съездить на заимку, где уже много лет живёт отпущенный на волю великим князем старый холоп Матвей.

День сулил быть ясным и по-весеннему тёплым.

Санька подвёл коня, намерился сопровождать, но Иван отказался.

Едва проторённая дорога вела лесом. Молодой великий князь ехал один, и ничто не мешало ему думать. Вернул отец братьев. С виду будто помирились князья Андрей и Борис, признали власть великого князя, а так ли на самом деле? Может, до первой обиды?

Лес ожил, зазеленел. Огласился криком птиц, щебетом и какими-то таинственными звуками, неведомыми Ивану.

Посла ханского Бочюку вспомнил. Видать, понимает Ахмат, с Москвой лучше в мире жить…

От главной дороги, что вела к Троице-Сергиевой лавре, в лес сворачивала редко хоженная тропинка. Великий молодой князь свернул на неё.

Ветки деревьев опускались низко, то и дело хлестали по лицу. Иван отводил их, попускал повод. Конь знал дорогу.

Придерживая сумку с едой, молодой великий князь всё думал о ханском после. По всему, долго намерился тот жить в Москве, эвон, целый табун пригнал с собой!

Выехав на просторную поляну, князь придержал коня. Бывая здесь, он всегда любовался этим местом. Вокруг лес, а тут тишина, солнце светит. Изба Матвея и борти, колоды лесные. Пчёлы гудят, облёт идёт. Скоро и взяток начнётся…

Завидев князя, старик направился к нему. Сойдя с коня, Иван подал Матвею сумку, а сам накинул повод на сук.

Старик по-доброму улыбнулся, спрятав улыбку в седую бороду.

— Небось ключница Аграфена ковригу хлеба передала? И пирог? То-то добрая женщина!..

Они уселись у вросшего в землю одноногого столика. Матвей принёс соты с прошлогодним мёдом, подвинул их к Ивану.

Князь ел не торопясь, рассказывал пасечнику новости, делился своими сомнениями. А было о чём поведать старому Матвею. Всю зиму Иван не был на заимке. О Новгороде рассказал, что с западных рубежей ждут прихода ополченцев и боярских дружинников. Но больше всего привлекло внимание старика появление в Москве ханского посла.

— А что великий князь?

— Государь посла ещё не принимал. А в ярлыке хан зовёт великого князя в Орду, а ещё дань за все лета требует.

Старик взметнул седые брови.

— Государь заколебался, — сказал Иван, — а Дума против.

— Ты-то, княже, как?

— Я как и Дума.

— На том и стой.

Старик долго молчал, жевал бескровными губами.

— Много лет прожил я, княже, немало повидал. Но вот одно запомнил: не ронять честь свою. Коли не убережёшь, ничем её не поднимешь… Довелось мне повидать князя Шемяку.

Как бы раздумывая, рассказывать или нет, Матвей заговорил:

— Так вот, появился князь Юрий со своими дружинами, боярами-отступниками. О чём-то говорили долго. Понял я, чёрное дело замыслил князь Шемяка. Потом только узнал, деда твоего, князь Иван, ослепить намерились.

Молодой великий князь слушал внимательно. А старый Матвей продолжал:

— Человек делом своим красен либо позор на себя и на род свой навлечёт. Как тот князь Шемяка… Тебя, княже, судьба высоко вознесла, а может, так Богом указано, но гляди, великий князь Иван, не оступись…

Снова придвинул к князю чашу с кусками сот, облитых янтарными каплями мёда.

— Ешь, княже. А ты хошь меня слушай, хошь пропускай слова мои мимо ушей… Много вам ноне, князьям великим, в жизни начертано, сам же сказывал, Новгород мыслил по старине жить, немцы руки к землям русским тянули, а теперь вот ордынцы! Привыкли с Руси кормиться, не уймутся, пока им место не укажут…

И замолчал. Долго сидели не разговаривая. Вдруг Матвей спросил:

— С великой княгиней-то как? Уловил кислую усмешку на лице князя.

— Ты, князь Иван, с мачехой, с царевной византийской, поосторожней будь. Она ведь у великого князя, государя, завсегда перед очами… Так ли, нет, один Бог знает. Ты уж прости, князь, коли что не то молвил.

Поднялся молодой великий князь и в сопровождении старого Матвея направился к коню. Уже поставив ногу в стремя, сказал:

— Хорошо здесь у тебя, дед Матвей. К чему мне заботы княжеские дадены?

— Нет, князь, каждому Господь свою дорогу определил, иному тропку, а кому шлях широкий. Только ты не сбейся с него.

Обратная дорога всегда короче. Пока ехал, слова старого Матвея голову не покидали. И прежде замечал, что холодеет к нему отец. Не иначе, Софьино влияние сказывается.

Крымчаки, как саранча ненасытная, промчались по западному окоёму, Десну перевалили, Чернигов и Гомель пограбили и, переправившись через Сож, ушли в земли Литовского княжества, оставляя после себя дым пожарищ.

Ушли татары, а пожары продолжались. Горела и Москва в суше великой.

Сгорели подворья Андрея Меньшого, огонь сожрал и хоромы Андрея Большого.

Доселе Бочюка таких пожаров не видывал. Ежели степь горела в суховей, так ветер уносил огонь, а тут бревенчатые строения пламя лизало весело.

Москвичи на огонь кидались дружно, все выходили, даже великие князья брёвна растаскивали, жар сбивали.

А едва с пожарами справлялись, как тут же стучали топоры, везли кругляк из лесов, ставили хоромы заново.

Всё лето великие князья ханского посла не принимали. Боярин Патрикеев говаривал Бочюке:

— Недосуг, вишь, полыхает!

Только осенью повели посла в Кремль во дворец великокняжеский.

Бочюка всё удивлялся, идя по коридорам в палату, где расселись по лавкам бородатые бояре. На помосте восседали Иван Третий и сын его Иван Молодой.

С ханским послом разговор в Думе был короткий. Государь через переводчика, дьяка Василия Далматова, Бочюку выслушал, за приглашение посетить Орду поблагодарил, однако выплачивать дань отказался, заявив:

— Казна наша скудна. Обедняла земля Московская…

И сызнова предстояла Бочюке дорога. Заторопился он, хотелось до морозов и снегов из Урусии выбраться…

Едва кибитки потянулись дорогой на Серпухов, а табунщики погнали изрядно поредевший косяк коней, как из Золотой Орды выехал новый посол Ахмата с грозным предписанием, чтобы в Москве не медлили с выплатой дани. Если же великие князья не пожелают выход возить, то хан к тому силой принудит.

Грозный ярлык. В прежние лета при получении такого предписания дрожь пробирала великих князей, и они спешили в степь на поклон к повелителю. Даже такие, как Александр Невский, бивший шведов и немцев, торопился к Бату-хану, или Даниил Галицкий, заявлявший, что злее зла честь ордынская, и тот спешил в Сарай.

Везли русские князья дары обильные, и не одному хану, но и жёнам его, и царевичам, и иным вельможам, какие на хана влияли.

Посылая такой ярлык, Ахмат был уверен, что великие князья московские дрогнут и поторопятся в Сарай. Если не сам государь Иван, то пошлёт сына своего Ивана Молодого. Или, наконец, отправит в Орду кого-то из своих князей.

А накануне, перед тем как вручить послу этот грозный ярлык, Ахмат созвал своих вельмож, мурз, темников и спросил:

— Все ли готовы к походу на Урусию? Вельможи склонились в поклоне:

— Аллах всемогущ! От времён великих Чингиса и Батыя мир повиновался законам Ясы[37]. И только ныне урусы посмели его нарушить.

— Мы поставим их на колени! Подай знак, великий хан, и именем Аллаха мы приведём урусов к повиновению…

Новый посол хана Ахмата не кибиткой добирался до Москвы, верхом, и с ним оружные воины с запасными конями.

Через Дикое поле перебрались — морозы землю и траву прихватили, мучным налётом посеребрили.

Молчалив посол, со строгим наказом спешит. Велел Ахмат урусов к покорности вернуть.

Небо холодное, всё в звёздах.

Зябко Саньке. Из дворцовых покоев вышел, вроде не холодно, а пока в седло садился, дрожь пробрала. Под короткополый тулупчик забралась и шебуршит, роется в рубахе.

Поднял Санька голову — будто россыпь в небе. То все души покойников. Где-то там отец Александра и родственники. У каждого своя звезда. Уйдёт Санька на тот свет, появится и его светлячок мерцающий.

У ворот Фроловской башни караульные развели костёр, руки греют, сказками друг друга потешают.

На Саньку внимания не обратили. Что им Санька, ратник полка дворянского!

Позванивая удилами, конь шёл широким шагом, вскидывая головой. Александр о князе Иване подумал. Видел намедни, чем-то он озабочен. По всему, несладко ему живётся.

Миновав Лубянку, Санька свернул на Кузнецкий мост. Москва ночная, тёмная, рогатками огородилась. Собаки пребрёхиваются. Редко в каком домишке плошка светит. Даже в окнах боярских хором не блеснёт огонёк свечи…

К своему домишку подъехал, Настёна его дожидалась. Ворота отворила, коня приняла. Пока Александр в комнате раздевался, на конюшне управилась, корм коню задала.

Отогрелся Санька, горячих щей похлебал, на душе потеплело. Подумал, нет у молодого князя того, чем его, Александра, Бог наделил.

— Власть не всегда сладкая, иногда полынная!

Возвращался Иван Молодой, миновал село Воробьёво. На взгорке стояло огороженное высоким тыном княжеское подворье с бревенчатым дворцом, тесовыми крылечками, слюдяными оконцами и резными наличниками.

В детские годы, летом, Иван с матерью не раз отдыхали здесь. Вблизи села охотничьи гоны добрые, леса сосновые и берёзовые. Чуть в стороне озеро, карасями богатое. Раз невод затянут — полный куль…

Под теми впечатлениями в Кремль въехал. Санька принял повод, сказал:

— Ох, княже, и говорить остерегаюсь. Иван поднял брови, а Санька продолжил:

— Гневен государь. От ключницы известно ему стало, Глафира к тебе, великому князю, повадилась…

В обед, едва Иван Молодой из трапезной вышел, государь спросил его:

— Верно сказывают?

Покраснел Иван, а государь промолвил:

— Жениться надобно, род продолжить. По себе сужу. Дед твой, великий князь Василий, лучше нас-то понимал, хотя и слеп был… Мне едва за десять перевалило, как обручили с Марией Тверской… И счастливы были, сам небось видел. Никогда никого за то не попрекнул. А Глафиру в Коломну отправим…

У Ивана сердце хоть и защемило, но голос в её защиту не подал: язык не повернулся…

Молодой великий князь расхаживал по комнате, тёр первую курчавившуюся бородёнку, хмыкал.

Не о Глаше думал, не она его тревожила. Так, иногда вспомнит её, и тут же свои заботы наваливаются.

Едва убрался из города ханский посол Бочюка, как явились татары с мурзой, рвались во дворец, ханским ярлыком размахивали. Санька им дорогу заступил, а дьяк Фёдор Дал матов намерился грамоту принять. Но мурза бесился, Ахматом стращал. Кричал, что велено в руки Ивану Третьему вручить.

Холмский заметил:

— Не иначе, войну привёз татарин.

Молодому Ивану и самому понятно, что не с добром прибыл мурза. Орал, чуть крыша не поднималась. С саблями рвутся ордынцы в Московскую Русь…

Воротившиеся с западного рубежа полки Иван Третий велел выдвинуть к Калуге. На Думе бояре приговорили: молодому великому князю, не мешкая, отправляться в северные земли, готовить ополченцев, чтобы шли оборонять Москву…

Отъезжал Иван Молодой по первому снегу, не дожидаясь, когда накатают дороги.

Карету, больше напоминавшую колымагу, поставили на санный полоз. Малый поезд, в десяток розвальней, с поклажей и ратниками взял князь с собой в дорогу…

А на Рождество, едва отслужили молебен, велено было великой княгине Софье с чадами и приставленными к ней боярынями отъехать из Москвы в город, что на озере Белом. С ней вместе должен был покинуть Москву и митрополит Геронтий.

Карета княгини Софьи катила вдоль Москвы-реки. Чернели на берегу вытащенные с осени лодки. Слежавшиеся сугробы грязны. От закованной в лёд реки неровными улицами разбегались дома, а позади остались каменные кремлёвские стены с круглыми башнями, маковки церквей, великокняжеские и митрополичьи палаты.

День на исходе, и солнце прячется за дальними лесами. Софья кутается в дорогую шубу, ёжится. Ох, как же неохотно покидает она Москву! Но её страшит и ордынское нашествие.