Всё началось ещё со второй половины XV века, когда на земли некогда могущественной Византийской империи накатились, сметая всё на своём пути, орды турок. Не устояла армия императора, не выдержали стены могучего Константинополя, пал город. Погиб последний император Византии Константин Палеолог, не осталось в живых и его брата Фомы Палеолога. И только сын Фомы и совсем малолетняя дочь Софья нашли приют в Ватикане.
Это был 1453 год.
Появление в Малой Азии могущественной империи османов потрясло Европу. Турки продвигались на Балканах, через шесть лет они захватили Сербию, затем Черногорию и Валахию, а в 1463 году уже появились в Боснии. Европейские народы со страхом ожидали турок, сравнивая их с татаро-монголами.
Возможно, именно тогда в Ватикане зародилась мысль сблизиться с Московской Русью, которая уже набрала силы для окончательного освобождения от ордынского ига. Папа Павел Второй решил, что брак между его воспитанницей Софьей Палеолог и овдовевшим великим князем Московским Иваном Васильевичем тому наилучшее средство. В руке Софьи было отказано и французскому королю, и миланскому герцогу…
В возведённом по проекту великого архитектора Ватиканском дворце, в одном из его многочисленных залов, расписанных выдающимися художниками, на высоком троне восседал папа римский Павел Второй и слушал никейского патриарха Виссариона, перекинувшегося в дни Флорентийского собора на сторону латинян и подписавшего унию.
За ту подпись в признании унии и удостоили Виссариона титулом римского кардинала. С Флорентийской унии папа проникся к Виссариону доверием. И сейчас, когда он говорил о том, что Павла Второго заботило с давних лет, папа слушал внимательно. Да, мусульманский мир наступает на Европу, грозит христианству. Как спасти паству Христову? Какие силы противопоставить туркам? Не эти ли вопросы волновали последних византийских императоров и константинопольского патриарха?
Об этом ведёт речь и Виссарион. Он как бы утверждает Павла Второго в его раздумьях, в мыслях, в каких папа уже почти утвердился, когда отказывал в руке Софьи прежним просителям.
А Виссарион расписывал преимущества брака Софьи с московским великим князем Иваном.
— Если, — говорил Виссарион, — этот брак состоится, Москва станет на пути османов. Она заступит место Третьего Рима, христианского Рима. Софья Фоминична, как истинная воспитанница папы римского, повлияет на московского государя, чтобы он принял унию на Руси.
Ах, как хорошо говорил Виссарион, проникновеннее унии! Сколько мер было предпринято: натиск на Русь католической Польши, Флорентийской собор, — а московиты упорно сопротивляются. И вот теперь надежда на Софью. Она покорна, и папа Павел Второй уверен, что Софья, его послушная дочь, не станет противиться такому браку.
С малых лет Софьи папа вложил в неё, в душу её, каноны католицизма, и, конечно, оказавшись в Москве, она будет верна им. А ко всему Павел Второй даст ей в наставники нунция[31], кардинала Антония.
Перебирая янтарные чётки, папа прислушивался к каждому слову Виссариона. А тот говорил о достоинствах московского великого князя, о его летах, не старых, но уже зрелых, о его достойном противостоянии князьям-усобникам и угрозе для Орды…
Павел Второй и без Виссариона был склонен к браку Софьи с московским великим князем, но пока не был уверен, сумеет ли тот осилить Орду. Если это ему удастся, тогда Московская Русь станет заслоном и османам. Но в одном папа убеждён: Москва станет хранителем христианства, будет оно православием или католицизмом. И в том, что на Софью падёт обязанность сломить своего будущего мужа Ивана Третьего и повлиять на принятие унии, Павел Второй тоже убеждён.
Папа делает жест и произносит тихо:
— Я объявлю Софье своё решение.
В дальних покоях папского дворца расположены комнаты Софьи. Много лет назад, когда турки-османы овладели Константинополем и в бою погибли последний император Константин Палеолог и его брат Фома, маленькую Софью взял под своё покровительство папа римский.
Софья знает, её судьба зависит от папы. Какой она будет? Одно известно: пока отказано всем желающим получить её руку. До Софьи докатился слух, что её прочат в жёны московскому князю Ивану. И ей страшно, страшно потому, что Москва — это где-то далеко-далеко, в земле со снегами и лютыми морозами, где живут медведи и бояре ходят в меховых шубах, где бывали набеги свирепых татар, а они Софье видятся турками. И ещё она боится будущего мужа, какой владеет многими землями с дремучими лесами и имеет взрослого сына от первой жены.
Старая нянька рассказывала ей, что русские бородаты, нечёсаны, неласковы к своим жёнам и даже поколачивают их.
Софья православная, но она склонна к католицизму — такой её воспитал с детских лет папа римский. Она живёт по католическим обрядам и молится, чтобы Павел Второй не отдал её в жёны московскому князю.
Здесь, в папском дворце, она ничего не лишена. Много читает не только католические книги, писанные по-латыни, но и светскую литературу. Знает «Историю» Геродота, читала Гомера, Горация и Овидия, а там, в Москве, её ждут дремучие порядки.
Когда Софья смотрит на себя в большое венецианское зеркало, она видит молодую, слегка полноватую девушку с большим бюстом, тёмными волосами и чёрными, как зрелые маслины, глазами.
С той поры, как турки лишили Софью отечества, она бесприданница. Но папа обещал дать за нею хорошее приданое. Правда, и без того Софья уверена: самым большим её приданым будет её имя, она наследница императоров Палеологов, а значит, имеет право на герб Византии, двуглавого орла, и быть хранительницей православия. Даже здесь, во дворце папы римского, в сердце католического мира, Софья чувствовала, что рождена православной.
Не раз, оставаясь со своими мыслями, Софья вдруг смутно вспоминала — а может, всё это ей казалось — и мраморные византийские дворцы, и Софийский собор с его великолепием, и ангельский хор голосов…
В тот вечер, когда в её комнате уже зажгли свечи, к ней явился папа Павел Второй. Он редко бывал у неё, да она и не помнит, когда это было. Обычно, если папа лично хотел что-то сообщить Софье, кардинал приводил её в палату к папе. Она опускалась перед ним на колени, целовала ему руку, и Павел Второй говорил, зачем звана.
Но в этот раз папа сам появился у неё. И сердце Софьи затрепетало. Неспроста его приход. Она опустилась на колени и после поцелуя жёлтой бескровной руки с синими прожилками услышала:
— Дочь моя, выслушай мой выбор. Ты отправишься в жёны великому князю Московскому…
Но это случилось не скоро. Тому минуло ещё два года…
Давно отошла ко сну боярская Москва, а великий князь Иван Васильевич всё ещё отбивал поклоны святым образам. Молился истово.
А накануне он с боярами совет держал и с митрополитом Филиппом советовался. Разговор шёл о Софье, царевне византийской: достойна ли она быть женой великого князя Московского?
На Думе бояре, какие сторону Софьи держали, говорили:
— Оно, конечно, недурственно, коли византийская царевна великой княгиней Московской назовётся, однако парсуну[32] бы её поглядеть.
А иные бояре сомневались:
— То так, да она царевна без царства. Не лучше ли тебе, великий князь, по себе сук срубить? Разве мало на Руси княжеских аль боярских девиц?..
Молодой великий князь Иван отмолчался. Он хоть и предчувствовал, что такое случится и во дворец войдёт новая великая княгиня, но решил положиться на волю отца. Ему с ней жить, а кто она будет, из какого рода, поди узнай…
А с чего всё повелось? Явился на Москву посол от никейского патриарха Виссариона с письмом. Тот отписывал Ивану Васильевичу, что при дворе папы Павла Второго в Риме проживает племянница последнего византийского императора Софья Палеолог, та девица совсем молода и пригожа, а ума превеликого, и руки той царевны добивались многие, но всем им было отказано... А коли великий князь Московский её в жёны возьмёт, то тем в родство с Палеологами вступит и христианская Русь преемницей Византийской империи назовётся…
Посол патриарха грек Юрий о красоте и достоинствах царевны Софьи немало хвалебных слов высказал, чем великого князя Ивана Васильевича всерьёз заинтересовал.
Иван Третий позвал митрополита Филиппа, один на один стал с ним совет держать. До Думы то было. Письмо никейского патриарха Виссариона дал ему прочитать.
Долго думал Филипп, потом письмо снова перечитал. Отложил.
— Чую, рукой патриарха Виссариона папа римский водил. Вспомни, государь, не патриарх ли никейский во Флоренции первым за унию с латинянами ратовал и первым к тому руку приложил? Не случилось бы того, что царевна по папскому наущению начнёт тянуть церковь нашу православную к унии, под власть папы. Я тому воспротивлюсь и стоять буду до конца, как стоял во Флоренции святой Марк Ефесский…
Иван Третий слушал митрополита, не перебивая и не переча. А голос у Филиппа вдруг помягчел:
— Мнится мне, государь, надобно в Рим посольство править, в достоинствах той царевны воочию убедиться. Я на то тебе, великий князь, согласие своё даю…
Великий князь Иван Молодой возвращался в Москву. С самого начала листопада, с сентября месяца, в Воробьёвом селе передыхал. В охоте и иных потехах не заметил, как время пролетело. А осень в Подмосковье знатная. Лиственные леса в позолоте и киновари, а сосновые в зелени. На бабье лето теплынь, солнце выгрело, паутинная прядь в воздухе плавала, за кусты и ветви цеплялась.
В такие дни в лесу грибов и ягод полно. Шуршит под ногами опавшая листва, и пахнут нагретые ели.
Нет у Ивана Молодого желания уезжать в Москву, а надобно. Отец позвал. Давно скрылось за холмами село Воробьёво с княжескими хоромами и крестьянскими избами. Вьётся дорога у самой реки. Одной стороной колёса княжеской колымаги с лошадьми, запряжёнными цугом, того и гляди, в воде окажутся.
За княжеской колымагой идут человек шесть ратников из дворян. Версты за три до Москвы остановил князь Иван колымагу, приоткрыл дверцу. Подбежавшему дьяку Фёдору Топоркову сказал:
— Коня мне, Фёдор. Хочу верхоконно ехать. Один из рынд придержал стремя, дьяк Фёдор едва на коня взгромоздился, как князь взял с места в рысь. Дьяк насилу догнал его. Иван Молодой оглянулся, проговорил со смешком:
— Постарел ты, Фёдор. Дьяк ощерился:
— Лета, великий князь, что воду расплёсканную, не собрать. Ан о прожитом не жалею.
— Ноне на Думе государь совет держать будет. Жениться решил.
— У государя года позволяют…
На Думе Иван Молодой сидел молча, бояр слушал. А они всяк своё говорили, но к одному склонялись: государю жениться надобно.
Так заявили да и разъехались.
А Ивану Молодому, хоть и считавшему, что женитьба — это дело отца, что-то в душу закралось: какова царевна византийская, не станет ли она козни против него, великого молодого князя, творить?..
Всю неделю эта мысль точила. И не с кем сомнениями поделиться. Саньку в Тверь услали, воротится через месяц, с духовником, митрополитом, не осмелился говорить.
Однажды увидел Глафиру, комнатную девицу великой княгини Марии, улыбчивую, добрую. Вспомнилась та ночь, какую она подарила ему, молодому великому князю.
Подозвал:
— Тревожно мне, Глафирушка, душу червь точит. Та всполошилась. Подошла, в глаза заглянула:
— Что тревожит тебя, княже мой?
— Аль слухи тебя миновали?
— О чём ты, княже?
— Великий князь, государь, жениться решил. Глафира улыбнулась:
— Эка печаль. Давно бы пора. Доколь великому князю глазищами по девкам зыркать? — Чуть погодя добавила: — На ком князь выбор остановил?
— В том и печаль, Глафира. Коли б из своих княжон, а то на девице из рода царского, византийского. Племянница последнего императора константинопольского, Софья Фоминична. Она у папы римского от турок укрывается.
Глаша удивлённо подняла брови:
— Аль государь видел её?
— Нет.
— Чудно. В прежние лета невест на смотрины со всех княжеств свозили.
Припечалилась, головой покачала:
— Видать, не по любви государь женится, а по расчёту. Да ты, княже, не огорчайся. Бог даст, ко двору придётся, как у нас в Коломне говаривают. — И прошептала: — Хочешь, я к тебе нонешней ночкой приду, утешу?
И пошла, посмеиваясь. Приговаривала:
— Господи, прости меня, грешную. Козни демонские одолевают…
Уже подъезжая к Москве, Санька завернул в стоявшую на пути просторную крестьянскую пятистенку.
Пока передыхал и с хозяевами разговоры вёл, в избу девица заглянула. Розовощёкая, косы платком прикрыты. На гридня глаза метнула.
«Дочь хозяйская», — подумал Санька. А отец только знак ей подал, и молодка выставила на стол чашу с кислым молоком, хлеб свежий.
Ест Санька, а сам нет-нет да и взглянет на девчонку. Вышел хозяин из избы, встал и Санька. Поблагодарил молодую хозяйку, поклонился, а покидая избу, осмелился:
— Зовут-то тебя как, девица-краса? И, услышав, сказал:
— Жди, Настёна, сватов жди. Пойдёшь ли за меня?
— Коли всерьёз, пойду…
Однако не суждено было Саньке в то лето сватов засылать к Настёне. Едва он из Твери воротился, как позвали его к Ивану Третьему, и тот велел Саньке готовиться к поездке в далёкий Рим.
На Арбате в деревянном рубленом домишке с оконцами в мелкий переплёт и островерхой черепичной крышей вот уже более десяти лет как поселился италийский монетный мастер Иоанн Фрязин. Прижился на Московской земле, к холодам русским привык.
Жену тоже из Италии привёз и сына, Франца, помощника в делах литейных. Иоанн мастер знатный, монеты для Московского княжества печатал. Из серебра лил под зорким надзором людей государевых. Сколько укажет великий князь, столько и выплавят они с Францем. И за ту великую пользу, какую приносил Иоанн Фрязин Московскому княжеству, Иван Третий пожаловал мастера званием дворянина.
Может, и дальнейшая жизнь его шла бы как по накатанной дороге, не случись события, в котором Иоанну Фрязину отводилось подобающее место.
В малой палате сидели вдвоём, Иван Третий и Иван Молодой. Поначалу государь хотел было братьев позвать, да передумал: разговор-то для них будет не слишком приятный.
В палату последние лучи заходящего солнца проникают через высокие оконца. Ещё час-другой, и наступит сумрак. Тогда дворцовые девки зажгут свечи и в палате запахнет воском. Государь откашлялся:
— Вот, сыне, ходили мы на Великий Новгород, заставили новгородцев признать власть нашу, великих князей московских. Выкуп они дали, от Волока и Вологды отказались, хоть мы и без того давно уже этими городами владеем. И за ту их покорность обещал я держать Новгород в старине, по пошлине, без обиды. Смекаешь, сыне, великий князь Иван Молодой, к чему я речь веду? Вернул под власть Новгороду Торжок и Демон, крёстное целование с них сложив… А что же новгородцы? Не они ли поклялись не отдаться никакому королю или великому князю литовскому, не знаться с недругами великих князей московских?.. Ноне начали забывать новгородцы, что крест целовали на верность Москве.
Говорил государь Иван Третий, а молодой Иван слушал и соглашался.
— Когда карали новгородцев, чуяла душа моя, что корни крепкие в том городе. Затаятся, а потом в неурочный час дадут поросль… Прислал Феофил письмо владыке Филиппу: снова начали бояре сети плести, подговаривать люд против Москвы. Пытался Феофил увещевать их, да попусту: закусили удила.
Иван Третий внимательно посмотрел на сына:
— Вникаешь, Иван, о чём я речь веду? Молодой великий князь кивнул.
— Так вот, сыне, намерен я слать тебя в Новгород, да не с миром, а с чашей яда. Должны знать бояре карающую руку московских великих князей. И ты помни, что уже не малолеток, а великий князь Московский Иван Молодой… Казни их! Двух-трёх смерти предашь, иные уймутся. Страхом покорим новгородцев. Эвон как ведут себя. Не хотят в единении жить. А нам, великим князьям московским, единая Русь нужна, не удельная. Вот ты, сыне, и напомни им о том.
— Исполню, государь.
— Не милуй виноватых. А коли ненароком безвинного достанешь, не огорчайся, другим в науку.
Слова отца не удивили Ивана Молодого. Знал, Русь на силе и страхе держится издавна. Ещё Иван Калита, предок его, за великий княжеский стол бился правдами и неправдами, татар на Тверь наводил, козни в Орде против князей удельных творил…
А Иван Третий будто читал мысли сына: — Отчего я братьев своих сюда не призвал, с тобой один на один речь веду, — речи мои им неприятны. Они, ведь знаю, с усобицей не слишком хотят расстаться… Придёт время и для Твери. Твой дядька, тверской князь Михаил, видно, забыл, что в родстве мы, к Литве потянулся… Видит Бог, по-доброму хотел я с ним жить, на поклон к нему ездил. А он возымел о себе, что выше Москвы. Многие его бояре поняли, что пора нашей земле единиться. Настанет час силе ордынской противостоять, и тут, великий князь Иван Молодой, сила с силой столкнётся и чей удар пересилит, за тем и победа… К тому, Иван, князь великий, новгородцев взывай. А тех, до кого слова твои не доходят, не щади!
Москву покидали в дождливую пору. Надвигалась ранняя осень, но ещё не осыпался лист и его не прихватила желтизна.
Из Кремля выехали в крытой колымаге, с занавешенными оконцами. Отстояли заутреню в Благовещенском соборе. Сидели вдвоём на задних кожаных подушках. Под ногами кованый малый сундучок со всеми их вещами.
Дождь барабанил по крыше, и редкие раскаты грома отдавались вдали.
Город заканчивался полем. За последними дворами, огороженное жердями, желтело сжатое поле ржи. В отдалении, на другом конце поля, виднелась деревня избы в три, с постройками, а у темневшего леса лентой большое село. От Москвы к деревне и к селу тянулась избитая колеёй, потонувшая в грязи дорога.
В дальний путь отправились Иоанн Фрязин и Санька. Пока из Москвы выбрались, колымагу кидало и раскачивало на ухабах и рытвинах. А как из города выбрались и на Можайской дороге оказались, колымагу перестало трясти.
Санька с немчурой редко переговаривается. Да и о чём им речи вести? Ещё успеют всё обсудить. О Смоленске, какой Литва с Польшей у славян захватили, или о Варшаве, через которую им предстоит проехать. Сколько же вёрст у них впереди! И сколько утолительных дней провести в колымаге!
Из Варшавы их дорога проляжет через Гамбург на торговый город ганзейской компании Любек. Там они сядут на корабль, поплывут Северным морем, через пролив Ла-Манш, минуя Францию и Португалию, обогнув Пиренейский полуостров, войдут в Средиземное и Тирренское моря и бросят якорь в городе, где не бывает морозов и снегов, городе Неаполь.
Там им предстоит пересесть в дилижанс и отправиться в вечный город Рим, в Ватикан, где и закончится их многомесячный путь.
Московские послы передадут папе римскому грамоту, в какой Иван Третий просит парсуну царевны Софьи, чтобы воочию убедиться в её божественной красоте…
Седые с белёсыми разводами тучи низко плыли над стенами Новгорода, тянулись чередой, цеплялись за башни и звонницы, уползали к ливонскому рубежу, к морю Варяжскому.
К исходу дня сорвались первые снежинки. Лениво кружась, они опускались на бревенчатую мостовую, под ноги прохожим, ложились на крыши боярских хором, торговых складов и лавок, изб крестьянского и ремесленного люда.
Ночью снег засыпал город и дороги, завалил монастырские строения за городскими стенами, хлопьями повис на деревьях, и только дальний лес, что за рекой Вешкой, темнел стеной. Белым покрывалом снег лёг на дальние болота, сделал обманчивыми тропы, ведущие к морошке и иным ягодам.
К рассвету снег прекратился и начал забирать мороз. В избах и домишках новгородского люда пробуждалась жизнь. В оконцах, затянутых бычьими пузырями, загорались огоньки лучин. Их блёклый свет едва пробивался на улицу.
Над Новгородом вставали сизые дымы, хозяева затапливали печи, в стойлах и загонах подавала голоса всякая живность.
День начинался суетливый, хлопотный.