По возвращении с охоты Ханс усаживался бы рядом с королевским троном, по правую руку от отца, и они обсуждали бы с ним политические перипетии или вместе строили планы захвата вражеских земель. «Ханс, – говорил бы ему отец, – как бы ты поступил в этом случае? Ты ведь знаешь, как я ценю твое мнение». А Ханс отвечал бы ему рассудительно и красноречиво, и его уверенная речь разносилась бы по всему залу, ободряя всех, кто ее слышал. «До чего ты мудр и разумен, сын мой, – говорил бы ему отец. – Воистину я самый счастливый из королей, так как знаю, что мой трон перейдет к достойнейшему наследнику».

Эти мечтания обычно завершались тем, что отец вверял королевство в его руки. «Время настало, – говорил король. – Пусть ты все еще очень молод, но я знаю, что ты готов занять мое место на престоле Южных островов. Я так горжусь тобой, мой мальчик. Ты – главное свершение моей жизни…»

Как всегда, в этот момент Ханс встряхивал головой, прогоняя волшебные видения. Он знал, что подобными несбыточными мечтами только обманывает себя. Не имеет значения, сколько раз он будет наблюдать восходы и закаты над Южными островами, – это королевство никогда не будет принадлежать ему. В конце концов, он всего лишь тринадцатый сын. Он просто бесполезен. Так, запасной игрок. А впрочем, даже нет – какой он игрок. Всего лишь никому не нужная, никчемная, незаметная букашка. Невозможно даже представить себе такой поворот дел, когда он может на что-нибудь сгодиться.

Будто нарочно, в этот самый момент что-то больно ударило его в затылок. Резко обернувшись, он увидел близнецов – Руди и Руно, которые стояли у него за спиной, ехидно хихикая. Хоть они и делили между собой материнскую утробу, общего между ними было разве что пристрастие к злобным выходкам, а внешне они различались, как день и ночь. Руди был среднего роста, с густой копной рыжеватых, как у Ханса, волос, а Руно вымахал длинный и тощий, как каланча, белобрысый и вечно нечесаный. Из-за слишком светлых глаз и белесых бровей вид у него все время был какой-то потрясенный.

– В чем дело, братишка? – поинтересовался Руди, вкрадчиво, но при этом достаточно громко, чтобы его слова услышал отец. Король на своем возвышении отвлекся от беседы и повернулся к сыновьям.

– Что, головка бо-бо? – без всякого сочувствия поддразнил Ханса Руно. – Ну же, беги скорее к мамочке! Она поцелует, чтобы перестало болеть, а?

Ханс стиснул кулаки, с трудом борясь с искушением ответить на оскорбление. Но за долгие годы бесконечных насмешек и издевательств он успел убедиться, что воевать с обидчиками бесполезно – ни кулаками, ни словами их не одолеть.

– Все в порядке, – тихо сказал он.

– Что-что? – нарочито громко переспросил Руди, приложив ладонь к уху. – Мы тебя не расслышали. Тебе стоит научиться говорить погромче, дружок. Отец терпеть не может мышиного писка, верно, отец? – и он обернулся к королю, ожидая поддержки.

– Вестергарды – львы, а не мыши, – торжественно кивнул король. – Ханс, тебе стоило бы послушать своих братьев. Возможно, ты сумеешь научиться у них чему-нибудь полезному, вместо того чтобы попусту воображать себя лучше других.

Подобно акулам, почуявшим кровь в морской воде, еще несколько братьев Ханса забыли про остальные дела и с удовольствием присоединились к травле. После каждого брошенного оскорбления или укола они поворачивались к королю, жадно ловя знаки его одобрения – пусть даже за счет самого младшего из братьев.

Ханс сидел молча, опустив глаза и бездумно разглядывая столешницу – местами гладко заполированную, а местами шершавую и занозистую, как будто к этому дереву вообще не прикасались инструменты столяра. Он с силой проводил пальцами по зазубренным краям, морщась от боли, когда занозы впивались в кожу. Но отчасти эти ощущения были ему даже приятны. Физическую боль он может вытерпеть, это не страшно.

Внезапно Ханс резко поднялся и зашагал к выходу. Отец потом наверняка устроит ему выволочку, но ему было наплевать. Чего ради сидеть здесь, терпя эту пытку в ожидании все новых издевательств? Проходя мимо близнецов, он вежливо кивнул им, но ничего не сказал. Близнецы у него за спиной забурчали, разразившись новым потоком оскорблений, зато следом не увязались.

Оказавшись в коридоре, он облегченно перевел дух. «Могло быть гораздо хуже», – подумал он. На этот раз, по крайней мере, в него кидались всего лишь хлебом, а не тяжелыми бокалами. Вскоре он оставил дворец за спиной, направляясь к морю. Гавань располагалась на другом конце острова, самом дальнем от Вестергардского замка, что в глазах Ханса придавало ей особую привлекательность. Обычно его братьям не хватало азарта тащиться в такую даль, просто чтобы еще подразнить его, так что среди корабельных доков и причалов он получал возможность наконец насладиться покоем и тишиной, которых ему так не хватало. А кроме того, там у него появлялось время подумать – что остальным его братьям, прямо скажем, особенно и не требовалось. Все, что их действительно интересовало, – это собственное отражение в мириадах зеркал, покрывавших стены замка. Было общепризнано, что принцы из рода Вестергардов – за исключением разве что Руно – отличались весьма привлекательной внешностью. Хотя бы в этом отношении Ханс тоже походил на своих братьев: рослый, стройный, с рыжевато-золотистой шевелюрой и пытливым взглядом больших голубых глаз. С тех пор как несколько месяцев назад ему исполнилось семнадцать, он заметно окреп. Его плечи раздались вширь, а руки набрали силу благодаря долгим часам фехтования – обязательного занятия для принца, даже если ему вряд ли когда-нибудь предстоит выйти на поле боя.

За последние месяцы Ханс все увереннее приходил к очевидному выводу, что, несмотря на его ум, привлекательную внешность и умение ценить в жизни не только примитивные удовольствия, но и более возвышенные вещи, для отца он не представляет ни малейшего интереса. Калеб женился несколько лет назад, и его жена довольно скоро родила первенца, что во многом освободило остальных сыновей от обязанности как можно быстрее производить наследников. Хотя, конечно, это их не остановило. Все братья Ханса, за исключением близнецов, уже тоже были женаты и имели детей. И даже близнецы встречались с девушками, хотя Ханс с трудом представлял себе, что такие противные и злобные грубияны могут хоть кому-то нравиться. Но хотя Ханс не раз слышал, как отец обсуждает со своими приближенными подходящие партии для старших сыновей, он ни разу не уловил даже намека на то, что кто-то собирается подыскать жену и для него тоже.

Ханс тряхнул головой, пытаясь разогнать одолевающие его мрачные мысли. Он и так признавал за собой склонность излишне плакаться на судьбу, но что в этом толку? Можно подумать, он только сегодня узнал, что родился последним из тринадцати братьев и что отцу нет до него никакого дела. Так было всегда – сколько он себя помнил. И так будет всегда – до конца его дней. Ничего никогда не изменится, и чем скорее он сможет примириться с этим, тем будет лучше.

Глава 3

Король и королева Эренделла отбыли уже неделю назад, но вопреки всем надеждам Анны их отсутствие ничуть не сделало Эльзу более общительной. Пожалуй, даже наоборот. Они не встречались даже за столом – еду Эльзе всегда подавали отдельно в ее комнату, и ее занятия с Каем тоже проходили уединенно. Если за весь день Анне и удавалось хоть разок увидеть сестру, то только в виде неясной тени, исчезающей за очередной дверью.

К счастью, перед отъездом мать Анны наказала Герде навести порядок в дворцовой библиотеке. Анна тут же вызвалась помогать, не сомневаясь, что столь грандиозное мероприятие потребует немалого времени, а значит, и одинокие дни пролетят быстрее.

– Боюсь, я не совсем уверена, что Анна может быть полезна в наведении порядка где бы то ни было, – сказала королева Герде, лукаво подмигнув Анне. – Ты ведь видела ее комнату, не правда ли?

«И все же, – напомнила себе Анна, шагая по королевской галерее, – мне нужно чем-то занять целых три недели».

– А за три недели очень много всего может случиться, не правда ли? – спросила она, обращаясь к портрету своего прапрапрадедушки. Тот, по обыкновению, ответил ей строгим и высокомерным взглядом. Анна улыбнулась и кивнула, как будто портрет и впрямь поддерживал с ней разговор. – Что такое? Неужели вы лишились своих волос всего за три недели? – Она отступила на шаг и оглядела портрет. Лысина предка значительно поблескивала в свете канделябров. – Не переживайте, прапрапрадедуля, мне кажется, вам так очень даже идет. Выглядите очень достойно.

Тихонько посмеявшись собственной шутке, Анна двинулась дальше. Портреты, которыми были увешаны стены по обеим сторонам галереи, очень различались размерами: одни были совсем маленькие, не больше книги, которую она несла под мышкой, а другие – просто огромные, раза в два больше ее роста. Задержавшись возле одной из своих любимых картин, Анна украдкой глянула по сторонам и, убедившись, что никто ее не видит, без всякого приличествующего принцессе изящества плюхнулась прямо на пол. Широко раскинув по полу юбку, чтобы оказаться как будто посреди озера из голубого шифона, она уставилась на большой портрет прямо перед ней.

На холсте был изображен молодой человек рядом с юной красавицей. Ее голову украшал простенький венок из цветов, одна рука была приподнята, словно она нежно поглаживала яркие лепестки. Другую ладонь она положила на локоть мужчины, глядя ему в лицо с открытой, искренней любовью. Разобрать выражение лица мужчины было не так легко, но он обнимал женщину за плечи уверенным, собственническим жестом.

– Вы очень любите друг друга, верно? – сказала Анна вслух. Она проводила на этом самом месте долгие часы, сочиняя истории, которые могли бы скрываться за этой картиной. Вообще-то, истории большинства картин в королевской галерее были и так хорошо известны. Кай много рассказывал о них Анне.

– Знание истории вашего народа – одна из основных ваших обязанностей в качестве принцессы Эренделла, – наставительно говорил ей Кай, поясняя, кто изображен на том или ином портрете. Но вот об этом самом двойном портрете Кай почему-то никогда ничего не рассказывал. А когда Анна задала ему вопрос, подбородок дворецкого вздернулся вверх, а уголки губ, напротив, опустились вниз. Он тут же извлек из-за безупречно отутюженного лацкана белоснежный платок и вытер им руки, как будто даже упоминание об этом портрете заставляло его почувствовать себя грязным. «Все, что нам известно об этой картине, это что изображенная на ней девушка не принадлежала к королевскому роду, – только и сказал он тогда с явным оттенком осуждения в голосе. – И вам об этих людях больше знать не требуется. Могу лишь сообщить, что Йорган Биркман, состоявший в то время придворным живописцем, по какой-то причине счел нужным изобразить их».

Анне, разумеется, тут же захотелось узнать о паре на портрете как можно больше. Но Кай так привык видеть мир в черно-белом цвете, что едва ли заметил бы радужные краски великой любви, даже если бы она оказалась прямо у него под носом. Поэтому Анна принялась сочинять историю этой любви сама, и эта история выходила безусловно печальной и безнадежно романтичной. Кем были эти двое? Как они встретились? Была ли это любовь с первого взгляда? Пришлось ли им страдать, разлученным предрассудками окружающих? Если девушка была не из знатного рода, удалось ли им отвоевать свое счастье? Сколько бы раз Анна ни сидела перед этим портретом, ей никогда не надоедало мечтать о нем. Она дала мужчине и женщине имена – Зигфрид и Лили – и сочинила для них множество разных историй. В некоторых из них это были несчастные влюбленные, разлученные злыми и бессердечными родителями Зигфрида. Иногда она воображала, что эту пару поженили по расчету, но затем они полюбили друг друга. В одной из самых любимых версий Анны девушка была путешественницей из далекого королевства, которая пересекла множество морей и земель, пока не очутилась наконец в Эренделле. Все, кто встречался ей на пути, неизменно подпадали под ее очарование, завороженно слушая рассказы о ее приключениях в дальних краях, о страшных опасностях и невероятных открытиях. Даже молодой принц, сын тогдашнего короля Эренделла, не устоял перед ее красотой и обаянием, но, когда он признался ей в любви и попросил ее остаться с ним в Эренделле навсегда, девушка отказала ему. Главная любовь ее жизни, сказала она ему, это сама жизнь. И она не хочет провести ее в замке, оставив все чудесные приключения за его воротами.

В этой самой истории девушка бросила влюбленного принца, но со временем она вернулась, и они – теперь уже вместе – покинули Эренделл и отправились странствовать по свету. Вот почему, решила Анна, никто не решается рассказывать про них. Ведь наследному принцу не полагается оставлять свое королевство ради любви и приключений. По крайней мере, Кай рассудил бы именно так.

Повернув голову, Анна поглядела на другую картину, которая очень ей нравилась. Это был не портрет, а пейзаж, на котором за распахнутыми воротами замка виднелись высокие величественные горы с заснеженными вершинами. Внизу, у подножия замка, раскинулся городской рынок – десятки торговых рядов с прилавками, заваленными всевозможными товарами. Анне нравилось представлять себе, до чего это интересно и весело – прогуливаться среди палаток и лавок, вдыхая ароматы пряностей и свежевыпеченного хлеба, прислушиваясь к сплетням старых кумушек или к солидным разговорам стариков – о делах или о погоде.

На углу рыночной площади возле одного из домов были нарисованы две девочки: они смеялись, держась за руки. Сейчас, глядя на них, Анна снова почувствовала знакомый прилив горькой печали. Ведь и они с Эльзой были когда-то такими – веселыми и неразлучными. Наверняка они даже вместе ходили на рынок, как эти две девочки… еще в те времена, когда им разрешалось покидать замок. Ведь тогда ворота всегда были широко открыты…

Обычно от этой картины у Анны делалось веселее на душе. Иногда ей даже казалось, что она как наяву слышит, как девочки смеются, болтая и напевая, и как они отправляются, все также держась за руки, навстречу новым приключениям. Но только не сегодня. Сегодня ей почему-то стало еще грустнее. Вздохнув, Анна отвела взгляд от картин и раскрыла книгу. Может быть, окунувшись в мир слов, она хоть немного отвлечется от своих огорчений и от того, что сегодня утром сестра снова не захотела сказать ей ни слова…