Барбара Гордон проснулась не до конца. Это больше было похоже на погружение в ледяную воду с привязанными к телу обрывками отвратительного сна, который она не могла вспомнить. Она охнула от холодной шокирующей реальности, когда попыталась сесть, но не смогла.

Что это? Она привязана к кровати? Кровати? Чьей кровати?

Где я?

Она произвела логические расчёты, затуманенный мозг пытался сложить факты. Из ее руки торчала игла капельницы. Резиновые трубки, светящиеся зеленые экраны, подозрительные аппараты, мерившие биологические данные с помощью сигналов и загогулин на мониторе.

Больница.

Металлические рельсы на узкой кровати. Нижнюю часть тела скрепляла какая-то сложная шина. О, Господи, это катетер?

Но почему она в больнице? Что случилось? Ее память была предательской и фрагментарной. Ненадежной. Она была у папы, пила какао, а потом…

Что?

И тут она вспомнила о нем. Тошнотворно-сладкий химический запах, как от жевательной резинки и формальдегида. И эта улыбка. Мерзкая желтая улыбка.

Джокер.

Воспоминания нахлынули на нее, она начала задыхаться и хватать ртом воздух. Любая подробность была ужасна. К горлу подкатила желчь, и она запаниковала, пытаясь сесть, но тут ее вырвало. Почему она не может сесть?

Рядом с ней была медсестра, которая помогла ей, нежно повернув голову и поднеся стальной тазик под подбородок.

— Все в порядке, мисс Гордон, — сказала медсестра, когда Барбару вырвало. — Теперь вы в безопасности.

— Почему… — Барбара сплюнула кровавую пену в таз. — Почему я не могу встать?

Женщина занервничала, как олень в свете фар. Спустя мгновение она, похоже, приняла решение:

— У вас проникающая травма грудного отдела позвоночника, — сказала ей медсестра. — Потребовалась срочная операция, вы были в искусственной коме, чтобы вам было легче…

— Позвоночника? — перебила Барбара. Она оттолкнула таз и схватила сестру за блузку, сердце бешено колотилось, когда волна тревоги накрыла ее с головой.

— Вы хотите сказать… — она не могла подобрать слова. Потом ей это удалось: — Я парализована?

— Пожалуйста, постарайтесь сохранять спокойствие, мисс Гордон. — Медсестра говорила мягким, нарочито спокойным голосом. — Лучше дождитесь доктора Ли, чтобы обсудить долгосрочный прогноз.

Но ее слова не произвели желаемого эффекта. Барбара зажала в кулаке ее халат и лишь потом поняла, что она делает.

— Скажите! — зашипела она сквозь стиснутые зубы, притягивая к себе лицо женщины. — Я. Действительно. Парализована?

Затем вдруг вошла еще одна медсестра, бесшумно передвигаясь в резиновых туфлях, и ввела что-то в капельницу.

Они обменялись взглядами, разделяя усталое, молчаливое понимание и жалость.

Барбаре хотелось выбить им зубы.

Все звуки стали приглушенными и далекими. Пиканье аппаратов. Разговор персонала больницы. И, наконец, пронзительное, нездоровое хихиканье Джокера, преследовавшее ее в темноте.

* * *

Барбару держали на сильном медикаментозном лечении. Для ее же блага, как говорили врачи. Чтобы облегчить ее беспокойство и травму и дать ее телу зажить. Что бы это ни значило.

— Все травмы позвоночника отличаются друг от друга, — говорила ей серьезная доктор Ли мягким голосом. — И каждый пациент с течением времени реагирует по-разному. Важно понимать, что термин «паралич» на самом деле охватывает широкий спектр функциональных нарушений различной степени тяжести.

Доктор Ли была превосходным врачом. Она говорила напрямую, не стеснялась в выражениях и относилась к Барбаре как к равной, способной понять сложную медицинскую терминологию, а не как к паникующему ребенку, которому надо просто дать леденец на палочке и погладить по голове. Но каждый раз, когда Барбара ее видела, она чувствовала бессознательную волну враждебности. Словно, если бы она не говорила все эти вещи — о закрытой травме позвоночника Барбары, отеке и прогрессировавшей неврологической дегенерации, — они бы не появились у нее на самом деле.

Но ярость была мимолетной. Как и все внутри нее, она была склизкой и все время норовила выскользнуть. Большую часть времени она проводила, просто глядя на пустую белую плоскость потолка, а люди то приходили, то уходили. Что-то делать или говорить было бессмысленно.

Приходил Бэтмен, выражение его лица под маской было непроницаемым, а рот был сжат в жесткую, угрюмую линию. Он пошел остановить Джокера, спасти ее отца, и когда она узнала, что он добился успеха, облегчение захватило её целиком. Но слова не шли у нее с языка. Все, что она могла делать, это молча кивать, лицо у нее было такое же мрачное, как у него.

* * *

Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем она увидела отца в ногах кровати. Он был бледен и молчалив, небрит и одет в непривычную мешковатую рубашку, которая почему-то делала его меньше, как ребенка во взрослой одежде.

— Папа? — она сказала или, скорее, попыталась. Трудно было сказать, слетел ли звук с ее потрескавшихся губ.

Его волосы, обычно уложенные, казались тусклыми и немытыми и спадали на один глаз. На его шее виднелись уродливые отметины, кольцо исчезающего синяка, примерно того же пурпурного оттенка, что и круги от усталости под страдальческими голубыми глазами. Он едва сдерживал слезы, отчего она почувствовала, что внутренний порядок Вселенной тайком подменили. Она никогда не видела отца в слезах.

Даже из-за потери матери.

В коридоре раздался громкий металлический лязг. Оба резко вздрогнули, словно в синхронном танце. Как только они поняли, что сделали, то печально друг другу улыбнулись.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Нет, — сказала она. — А ты?

— Не-а.

Он подошел к кровати и накрыл ее руку своей, и они надолго замолчали. Ей так много хотелось ему рассказать. Объяснить, как сожалеет о том, что не смогла спасти его от перенесённых им пыток. Она хотела добавить, что она по-прежнему рядом и любит его, и все то приятное, что говорят человеку после глубокой личной травмы, которую самому никогда полностью не понять. Но она знала, насколько бессмысленны эти приятные слова, потому что ненавидела, когда ей пытались их сказать другие.

Помимо этого ей хотелось рассказать ему или кому угодно другому о горе, которое грызло ее кости, как она чувствовала, что внутри нее умирает Бэтгёрл. Её тайное «я», которое она скрывала, упиваясь бесстрашной силой и мощью этой личности, пока другие об этом ничего не знали.

Когда умирал друг или любимый человек, проводилась поминальная служба. Все передавали друг другу старые фотографии, рассказывали знакомые байки и говорили, как им будет не хватать этого человека. Но ее лучшую версию убил неадекватный, непредсказуемый маньяк, который даже не понял, что он сделал. Никто не понял.

Все видели ее обнаженное, истерзанное тело, но никто не видел, что произошло на самом деле.

Бэтгёрл ускользала медленно и мучительно, шаг за шагом, в затянувшемся наркотическом тумане, и теперь Барбара была единственной, кто знал, что с ней случилось. Что ее убили только для того, чтобы доказать какую-то безумную, непостижимую истину. Барбара никому не могла сказать, как сильно скучает по себе.

Однако, взглянув на отца, она поняла, что он тоже борется с тем, чего она никогда не узнает и не поймет. С личными демонами, возможно, такими же, как у нее. В этот момент, несмотря на молчаливую, эмоциональную пропасть между ними, они разделяли глубокую, ужасную связь, в которой ни один из них не мог признаться.

Странно, но от этого она чувствовала себя еще более одинокой.

* * *

— Мисс Гордон, — говорил угодливый социальный работник, — насколько я понимаю, вы снова отказались от физиотерапии.

Это был невысокий рыжеволосый парень с неприятно бодрым нравом, который напоминал Барбаре бурундука в дешевом костюме. Она отвернулась, глядя в единственное окно на ту же унылую, дождливую часть Готэма, на которую смотрела неделями. Казалось, что дальше этого она уже не заглянет. Туда, где когда-то весь город принадлежал ей, теперь…

— Прошу вас, мисс Гордон, — сказал Бурундук. — Ваша самостоятельная жизнь зависит от вашей готовности работать с нашими физиотерапевтами. Они лишь хотят вам помочь.

— Помочь мне в чем? — отрезала Барбара. — Помочь мне выкатить дурацкое кресло в город, чтобы наблюдать, как тысячи незнакомцев притворяются, что не смотрят на меня? Они уже достаточно развлеклись за мой счет. Нет уж, спасибо.

— По крайней мере, подумайте о том, чтобы поговорить с нашим консультантом, она поможет вам справиться с эмоциональной травмой, — в его голосе слышалась мольба. — Ее зовут миссис Колберт. Она очень милая.

— Если она такая милая, — сказала Барбара, отвернувшись, — то идите и поговорите с ней сами. Уверена, это будет веселее, чем разговаривать со мной.

— Подавление чувств — плохая стратегия, мисс Гордон.

— Неужели вы не понимаете? — Она повернулась к нему спиной, горькая ярость свернулась в ее животе холодным кольцом: — Я ничего не чувствую.

Она ударила кулаком по онемевшим, бесполезным мышцам бедра.

— Я не могу…

Она замолчала, не находя слов, чтобы выразить пустоту, боль утраты, пробившей дыру в сердце человека, которым она всегда считала себя. Сильного. Могучего. Храброго. Который сражался бок о бок с Бэтменом на уважаемых, равных правах. Теперь все было кончено.

Все, что от нее осталось, — это разбитое тело и расколотая душа. Просто очередная грустная, жалкая шутка на злом выступлении Джокера. И какой смысл в шутке после того, как представление закончилось? Зачем дальше жить?

Бурундук продолжал нести банальности и развлекаться пустой болтовнёй о помощи самой себе, но Барбара его не слушала. Ей было интересно, откроется ли это окно, и если да, то как трудно будет забраться на подоконник. Если бы ей удалось вытащить верхнюю половину тела на улицу, гравитация сделала бы все остальное.

При этой мысли ее сердце бешено забилось.

— Я говорю, к вам посетитель, — сказал Бурундук. Возможно, он сказал это уже во второй раз, но она не обратила внимания. — Я зайду позже.

— Не утруждайтесь, — сказала она.

— Гм… — Новый, но знакомый голос. — Не знаю, помнишь ли ты меня.

Она повернулась к двери. Это был парень. Парень в очках, который был в тот самый вечер. У нее перехватило дыхание, к горлу подступила тошнота. Она подкатила кресло к прикроватной тумбочке и потянулась к телефону, сжав в руке трубку.

— Назови мне хоть одну причину, почему я не должна звонить в полицию.

— У меня ее нет, — сказал парень, глядя на свои руки. — Наверно, нужно. — Он пожал плечами. — Я бы так и сделал.

Это заставило ее задуматься. Она расслабила пальцы на трубке, но не убрала руку. Она ждала, что будет дальше.

Секунду — ничего. Они просто смотрели друг на друга. Когда он заговорил снова, слова бежали слишком торопливо, голос дрожал.

— Послушай, мне действительно очень жаль, что так вышло, — сказал он, — в смысле, прости за то, что я сделал. Этого бы не случилось без моего чипа. Я хотел не этого, честно. Я думал… — Он замолчал. Сглотнул слюну. — Я пойму, если ты позвонишь в полицию. На твоем месте я бы хотел… Возмездия.

Он посмотрел на нее и снова отвернулся.

— Все начиналось как шутка.

У нее вырвался жесткий, сухой смешок, который она не успела сдержать.

— Да, — сказал Зак. — Ну, все затевалось как смехотворный бунт.

Она нахмурилась:

— Подожди, ты сказал «чип»? Ты имеешь в виду тот, что был внутри аппарата, который взломал все компьютеры в Готэме?

На его бледном лице промелькнула болезненная гримаса. Он кивнул, и ее мозг лихорадочно заработал.

— Он сказал, что собирается устроить неприличный розыгрыш. Я понятия не имел, что он собирался…

— Слушай, забудь, — сказала Барбара, ощущая себя более живой, чем все последние недели. Она жестом подозвала его подойти ближе. — Ты можешь восстановить этот аппарат?

— На это уйдет некоторое время, — ответил он, — и деньги. Мне потребовалось три года, чтобы разработать прототип. Придется начать с нуля.

Сердце Барбары снова заколотилось, но на этот раз от волнения. Она полезла в ящик прикроватной тумбочки и вытащила толстый пластиковый пакет, в котором лежала единственная вещь, бывшая при ней, когда ее сюда привезли. Вещь, которую она сжимала в цепкой смертельной хватке так крепко, что им пришлось вырвать ее из ее пальцев, перед тем как сделать операцию и спасти ей жизнь.

Чип.

— Послушай, парень, — сказала она. — Как, говоришь, тебя зовут?

— Я не говорил, — растерянно ответил он. — Зак.

— Хорошо, Зак, — сказала она. Возможно, она даже улыбнулась, хотя прошло так много времени, что она почти забыла, как это делается. — Давай договоримся.

Она вытащила чип и показала ему.

Он раскрыл глаза еще больше, чем сильно ее удивил.

— Если ты действительно сожалеешь и хочешь загладить вину, можешь использовать вот это, чтобы построить мне аппарат, который сможет давать доступ к компьютерам всех преступников в Готэме. Аппарат, который позволит мне сделать это, не вставая с кресла. Почти как… как высокотехнологичный оракул.

Она на мгновение замолкла, глядя на дождливый город и обдумывая новые возможности, глядя в будущее после Бэтгёрл. Город снова может вернуться в ее власть.

— Послушай, — сказала она, поворачиваясь к Заку. — Забудь о мести и глупых шалостях второкурсников. Это — твой шанс сделать нечто значимое, для чего действительно нужны твои навыки.

Ее пульс участился, и впервые за несколько недель она почувствовала себя живой.

— Мы можем сделать это, вместе. Что скажешь? Ты в деле?

Зак по-прежнему смущался, переводя взгляд с ее лица на чип и обратно. Он был настороже и нервничал, как голодный уличный кот, который не знал можно ли доверять руке кормящего. Учитывая, что с ним сделал Джокер, она могла его понять.

Лучше, чем кто-либо.

— Послушай, я знаю, каково это — пострадать и мечтать отомстить людям, которые причинили тебе боль, — сказала она. — Может, у тебя это и получится, может, ты почувствуешь себя увереннее, но ты станешь не лучше их. Если мы поступим по-моему, у тебя будет шанс стать кем-то значимым. Шанс что-то изменить в этом паршивом мире.

Барбара сняла трубку.

— Ты обещала, что не будешь звонить в полицию! — сказал Зак и попятился к двери. Она подняла руку и жестом пригласила его сесть.

— Я готова к физиотерапии, — сказала она в трубку.