Когда Барбара пришла в себя, она была в квартире одна. В ее памяти были пробелы, но, к ее удивлению, она не умерла.
Она по-прежнему ничего не чувствовала ниже солнечного сплетения, а вернувшееся сознание было в лучшем случае интуитивным. В какой-то момент ее стало тошнить, и каким-то чудом ей удалось не захлебнуться.
Но где же отец? Что они с ним сделали? Джокер что-то сказал о «гвозде программы». Что бы это могло значить? Как они смогут найти его без включенного устройства слежения?
Ее накрыла волна отчаяния и паники, но она подавила ее. Взгляд упал на блестящий, немигающий глаз объектива — по какой-то причине они оставили его тут. Но зачем, если…
Он все еще включен, поняла Барбара, и ее начал распирать гнев. Больной ублюдок. С гневом пришла свежая решимость. Она могла в конечном счете проиграть эту битву за выживание, но будь она проклята, если позволит этой штуке записать еще хоть секунду ее мучений.
На преодоление трех футов до проклятой камеры, казалось, ушло много часов. Она потеряла счет тому, сколько раз по пути теряла сознание, но безудержный гнев заставлял ее двигаться к ненавистному немигающему глазу.
К тому времени, как она обхватила его пальцами, ее ярость достигла критической отметки. Подняв его как можно выше, она позволила гравитации взять верх и, уронив, разбить его о паркет. Раздался ласкающий ухо хруст, и телефонная трубка соскочила со странной резиновой подставки. Из нее выскочила сверкающая, яркая фишка. Барбара схватила и сжала ее так сильно, что тонкие металлические края впились в ее ладони до мяса. Это было что-то важное, какая-то зацепка, но девушка просто не могла собраться с мыслями.
Она чувствовала себя умирающим животным, рациональная мысль была уничтожена чистым инстинктом выживания.
Тьма снова поглотила ее.
Гордона окружали уроды.
Теперь, когда колпак с него сняли, он мог видеть трех своих крошечных похитителей. Это были точно не дети, но у них как будто не было очевидных вторичных половых признаков. Тонкие, пестро-зеленые волосы на огромных головах были собраны в одинаковые пучки и украшены кокетливыми, женственными розовыми бантами, но под одинаковыми черными портупеями уродливые, горбатые торсы были обнажены, открывая впалую, неразвитую грудь, которую точно нельзя было считать женской.
Один был одет в пояс с подвязками и чулками в сеточку, он ходил на высоких каблуках, которые даже на вид были слишком большими для таких коротких ног с вывернутыми внутрь коленками. Другой резвился в рваной, грязной пачке. Третий был одет в то, что напоминало лишь женское нижнее белье и ничто другое. У всех троих к портупеям были прикреплены крошечные выгнутые крылья летучих мышек. Крылья были сделаны из ржавых каркасов зонтиков и тонкой кожи в пятнах, которая по цвету и текстуре тревожно походила на их собственную.
Они были не похожи друг на друга, но вполне вероятно, что они были родственниками, поскольку все они страдали от одного и того же необычного генетического заболевания. Их узкие кривые челюсти были слишком малы, чтобы вместить такое количество острых зубов, теснившихся в почти безгубых ртах. Их глаза были огромными и мутными, несоразмерные бледно-серые радужки едва отличались от белков. Гордон подумал бы, что они слепы, если бы они не смотрели на него так пристально и не хихикали над его затруднительным положением.
Смеялись не только они. На самом деле, вокруг него собралась небольшая толпа: каждая ненормальная, безобразная форма была более странной, чем предыдущая, и на всех лицах читалась грубая, насмешливая жестокость. Там была одетая в бикини девушка с кожей аллигатора, толстые шелушащиеся губы растянулись в отвратительной усмешке. Сутулый, тощий гигант в набедренной повязке хихикал, прикрыв рот рукой размером с бейсбольную перчатку. Ухмыляющаяся силачка в леопардовой майке держала хихикающего человечка, который был размером с ребенка, с перепончатыми руками и ногами и плоской головой, резко скошенной назад, начиная от прищуренных глаз. У другого мучителя нижняя часть тела, казалось, оканчивалась под ребрами, он ездил — ездила? — на старом ржавом скейтборде.
Ещё один, одетый в лохмотья, в брызгах крови и перьях, хихикал и поглаживал безголовую тушу толстой белой курицы. Женщины-близнецы, тощие и горбатые, с волнистыми светлыми волосами, имели на двоих одну массивную тазовую кость, из которой торчали две толстые, но нормальные ноги и два узких, кривых торса, увенчанных острыми подбородками и омерзительными лицами, завывавшими от злобного смеха.
Все они смеялись, смеялись над ним. Единственным, кто не смеялся, был Джокер, который сохранял не свойственное ему серьезное выражение лица, наблюдая, как Гордон пытается разобраться в своём странном окружении.
Они были в каком-то заброшенном парке развлечений. Над ними возвышались искореженные, потрепанные непогодой каркасы американских горок, на фоне которых беспорядочно громоздились старые вывески. Некоторые были сделаны в форме того, что они рекламировали, — там висел гигантский хот-дог, карусельная лошадь и сексуальная девушка в блестящем розовом костюме. На других были странные слова и фразы, написанные потрескавшейся флуоресцентной краской, кое-где был виден пыльный, не работающий неон и разбитые лампочки. ДЕСЯТЬ в ОДНОМ, рядом — КИНЬ в ВЕДРО и ЖИВОЙ!
Импровизированный помост Джокера был увенчан креслом, которое взяли с детского аттракциона-вихря. На первый взгляд казалось, что он балансирует на огромной груде мертвых младенцев, пухлых, перекошенных и испачканных, с черными дырками вместо глаз. Это не могло быть правдой, но Гордон понимал, что не может доверять своим чувствам. Он до сих пор был одурманен, его разум был одновременно вялым и сверхчувствительным ко всем сюрреалистическим деталям. Без предупреждения Гордона накрыло мощное сенсорное воспоминание, настолько чистое и яркое, что она накрыло его с головой. Это было родильное отделение, он первый раз держал на руках новорожденную Барбару. Она перестала плакать, как только медсестра передала ее ему. Когда он ей улыбнулся, упиваясь сладким запахом смешного пучка светлых волос, то почувствовал, как крохотная ручка сжимает его палец. В тот момент он ощутил, как его сердце широко распахнулось, словно запертая дверь, и понял, что с радостью умрет за эту маленькую девочку.
Но где сейчас его малышка?
Настоящее захлестнуло его зыбкие воспоминания, резко вернув его к искаженной реальности. Как удар в живот.
Барбара? Где Барбара?
Младенцы. Они не могли быть настоящими…
Это были не дети. Просто куклы. Сотни голых кукол-пупсиков собрали в кучу, словно в больной насмешке над братской могилой. Но почему? Кто мог такое сделать? Мертвые куклы. Мертвый младенцы. Мертвые дочери…
Мертвые.
Его разум закружился, провалившись в распадающуюся спираль ужаса и разрушенной памяти. Может, он спит? Или мертв? Или в аду?
Резкая вонь горящего пластика оттащила его от края безумия. Сосредоточиться. Надо сосредоточиться. Он сконцентрировал ускользающий разум на этой вони. Подняв глаза, он нашел источник. То, что он сначала принял за самодельные факелы, на самом деле было горящими кукольными головами на палках. Капли расплавленной резины шипели на земле вокруг них, а мягкие ангельские личики медленно плавились на ухмылявшихся пластиковых черепах с вытаращенными стеклянными глазами.
Сосредоточиться. Надо сосредоточиться.
И вновь на него нахлынули непрошеные воспоминания о Барбаре. В последнем она лежала на полу, в крови и со сломанными костями. Там был Джокер, который навис над ней с холодными, безумными глазами и ужасной улыбкой.
— Ты, — сказал он, устремив затуманенный взгляд на Джокера, развалившегося на троне из мертвых пупсов. — О, нет. Я… я вспомнил.
— Вспомнил? — повторил Джокер. — О, я бы не стал этого делать.
— Если вы хотите позвонить…
Нет, голос был настоящий. Черная пластиковая телефонная трубка была прямо там, в нескольких дюймах от ее лица. Ее затуманенный взгляд остановился на аккуратном круге отверстий в центре трубки. Голос доносился из телефона.
— Если вы хотите позвонить…
Она хотела позвонить. Теперь найти бы способ повесить трубку и попробовать снова.
Видимо, она опять потеряла сознание, может, и не раз, потому что по ощущениям прошло очень много времени между ее желанием позвонить и возможностью заставить руку нажать на рычаг. Но каким-то образом ей это удалось, и в награду раздался лучший звук, который она когда-либо слышала.
Телефонный гудок.
Она набрала номер, который знала наизусть. Горячую линию в бэтпещере.
— Альфред, — сказала она в трубку, — соедини меня с ним.
— Вспоминать опасно. — Джокер сменил ленивую, беззаботную позу на резкую напряженность хищника. Его острая, как бритва, ухмылка выступила на передний план в качестве оружия. — На мой взгляд, прошлое — это такое беспокойное, тревожное место. Наверно, его даже можно назвать «прошедшим бременем».
Он хихикнул сквозь стиснутые зубы. Гордон приподнялся на коленях и сделал еще одну слабую попытку согнуть дрожавшее тело и вырваться из рук своих странных похитителей. За это его еще раз жестоко дернули за поводок, перекрыв дыхание, отчего он поперхнулся.
— Память так коварна, — продолжал Джокер. — В какой-то момент ты теряешься в карнавале наслаждений, среди едких детских запахов, сверкающих неоновых вывесок пубертата, всей этой сентиментальной сахарной ваты. А потом тебя приводят туда, куда ты не хочешь идти…
Гордон не мог сосредоточиться на бессвязном монологе Джокера. Его собственный разум потерялся в лабиринте путаных воспоминаний. Он вспомнил, что однажды поздно вечером увидел, как Барбара, еще подросток, тайком вышла из своей комнаты и спустилась по пожарной лестнице, чтобы встретиться с каким-то парнем, тут сомнений не было. Как он закурил сигарету и подумал, что, наверное, стоит хотя бы попытаться ее остановить. Но потом их глаза встретились через залитое дождем окно. Она сверкнула своей наглой улыбочкой, и его сердце оттаяло.
К счастью, его дочка была слишком похожа на него.
Где она? Что, во имя всего святого, Джокер с нею сделал?
Почему он не может сосредоточиться? Что не так с его сознанием? Его накачали наркотиками? Отравили? Он умирает?
Барбара! Где ты, Барбара?
В какой-то момент ему развязали запястья, хотя он не мог точно вспомнить, когда и как. Он сжимал в покалывающих руках горсти земли и скрипел зубами, отчаянно пытаясь удержаться за здесь и сейчас. Но все вокруг было таким абсурдным, что он не мог разобраться, где реальность, а где — нет. Суровые, насмешливые лица. Джокер. Это было безумие.
Гордон изо всех сил старался не обращать внимания на грязь между пальцами.
Это. Вот это реально.
— …туда, где темно и холодно, — продолжал Джокер, медленно поднимаясь на ноги и сгибая долговязое тело, не шевеля при этом головой, с застывшей улыбкой на лице. — В место, наполненное неясными формами вещей, которые ты так надеялся позабыть.
Он медленно спустился по ступенькам со своего мусорного помоста, пнув с дороги выпавшего пупса.
— Воспоминания бывают мерзкими, отвратительными мелкими тварями, — сказал он, — можно сказать, как дети.
Он засмеялся, махнул рукой, и истязатели Гордона снова подняли его на ноги и потащили прочь. Над ними висел потрепанный, зловещий баннер с подтекшими красными буквами.
ПОЕЗД-ПРИЗРАК
Но он едва его видел. Вместо него он увидел Барбару.
Барбара!
Двухлетнюю Барбару, голенькую, не считая подгузника и одного красного носочка. Она отказывалась одеваться и бегала по квартире, как маленький демон, упиваясь силой нового слова «НЕТ».
Шестилетняя Барбара держала его за руку и тянула к взрослому отделу библиотеки, потому что книги в детском отделе были слишком скучными, она их все прочитала.
Одиннадцатилетняя Барбара, стоя перед школой, отстранилась от его неуклюжей попытки поцеловать ее в щеку и театрально закатила глаза.
— Боже, папа, — сказала она, — Ты меня смущаешь!
— Барбара! — закричал он, не в силах остановиться, не в силах был сдержать душераздирающие рыдания, сотрясавшие все тело, пока он шел навстречу неизвестной судьбе. — О, нет. О, нет.
— Но можем ли мы жить без них? — Джокер до сих пор говорил позади него, но уже ближе. Казалось, он никогда не перестанет говорить, говорить и говорить. — Воспоминания — это то, на чем основан наш разум. Если мы не можем смело взглянуть им в лицо, мы отрицаем сам разум! Хотя почему нет? Мы не связаны контрактом с рациональностью.
Голос Джокера внезапно оказался слишком близко, его горячее дыхание коснулось щеки Гордона.
— В нем нет пункта о здравомыслии.
Гордон в сотый раз подумал, что сейчас упадет в обморок, но не упал. Не получилось. Ужас не прекращался. Гогочущий смех цирковых уродов кислотой обжигал его обнаженную кожу. Его разум дрогнул, чувства были спутаны, а тело вышло за грань выносливости. Он не мог думать.
Почему он не мог думать?
Эти ужасные мелкие не-дети, которые вели его за собой, толкнули его вперед, так, что он споткнулся и наполовину ввалился в ржавый, выцветший вагон призрачного поезда с выгнутой, облезшей улыбкой, нарисованной под мятым носом. Костлявые руки, слишком сильные для своих размеров, держали его и привязывали к древней вагонетке. Его голова завалилась назад в предобморочном состоянии.
— Поэтому, когда ты оказываешься прикован к составу из неприятных мыслей, — сказал Джокер, — который везет тебя в события прошлого, где крики невыносимы, помни, что там вечно обитает безумие.
Похабный херувим дернул ремни, проверяя, что Гордон надежно пристегнут.
— Безумие — это аварийный выход, — добавил Джокер. — Можно просто шагнуть наружу и закрыть дверь, вместе со всеми ужасными вещами из прошлого. Можно их запереть.
Театральным жестом он потянул за массивный рычаг, увенчанный черепом. Вагонетка рванулась вперед и врезалась во вращающуюся дверь с чеканкой ухмылявшегося клоунского лица, увозя Гордона в темноту.
— Навсегда.
Когда Бэтмобиль с визгом остановился перед баром «Мое алиби», проститутки и карманники, столпившиеся у побитой входной двери, разбежались, как тараканы. Он искал не их. Он искал зацепку и хотел найти ее быстро, у него не было времени маскироваться под «Спичку» Мэлоуна. Где-то в этой портовой забегаловке должна быть ниточка к Джокеру. Он что-то задумал, что-то, чему Бэтмен не мог дать названия, но он знал противника слишком хорошо, чтобы игнорировать инстинкты.
Он показал ориентировку с фотографией Джокера парочке налётчиков, подсевших на «Смешную дорожку». Проклятый наркотик был в дефиците благодаря стараниям Бэтгёрл, которая разорила Питона Палмареса и сожгла его лабораторию.
Затем он пошел проверить любителей легкой наживы, от них — вверх по цепочке до младшего Таланте, выбив дух из пары его головорезов, и даже Освальда Кобблпота, который не был союзником Джокера, пообещав ему дать разрешение на повторное открытие его проклятого клуба «Айсберг Лаундж». Пока он ничего не накопал, но вопрос был только в том, знают ли эти отбросы то, что хотел узнать он.
Внутри был бар, тянувшийся вдоль узкой комнаты с низким и неровным жестяным потолком, за долгие годы пропитавшийся никотином и дурными намерениями. В центре пола был большой ржавый слив, после каждой смены смывать кровь и рвоту. За декор могли сойти лишь старые неоновые вывески пива, криво висевшие на стенах, и лишь одна из них работала, отбрасывая болезненно-зелёный свет на угрюмых посетителей. Циничные работницы панели. Мрачные портовые грузчики и нищие бродяги. Старики с лицами, похожими на сжатые кулаки.
Никто из них не был ни Джокером, ни кем-то из его известных пособников. Бэтмен прорезал себе путь сквозь пьяную толпу и пошел в сторону барной стойки. Никто не преграждал ему путь. Он направился прямо к самому подлому посетителю бара — по крайней мере, этим вечером.
Проныра Дэнтон сидел в дальнем левом углу, спиной к стене, по бокам от него сидели две распутные дамы. Они были лучшими среди худших, хотя это мало о чем говорило. Пара смазливых крашеных блондинок, своей схожестью напоминавших сестёр. Их едва прикрывали мини-юбки и топики без бретелек. Когда Бэтмен сжал кожаный кулак на груди Дантона, поднимая его со стула, обе женщины быстро вспомнили о важном деле в другом месте.
Дородный бармен без шеи потянулся за обрезом дробовика, закрепленным под стойкой. Бледно-голубые глаза налились кровью. Не отрывая глаз от извивающегося в его руках преступника, Бэтмен вытащил из-за пояса черный длинный кожух с шипами и поднял его вверх, чтобы бармен увидел.
— Лучше не надо, — сказал он. — Здесь хватит взрывчатки, чтобы разрушить место вокруг тебя, дубина.
Бармен неуверенно улыбнулся и поднял руки с волосатыми костяшками, как будто это было глупым недоразумением.
Он тоже вспомнил что-то важное и вышел через заднюю дверь.
Бэтмен положил устройство на стойку, затем достал из внутреннего кармана мятый плакат с объявлением розыска. Он с пугающим спокойствием разгладил его на липком столе.
— Где он?
— Ч… что?
Бэтмен резко ударил Дэнтона головой о дерево, а затем прижал щеку бандита к двумерной рубиновой ухмылке Джокера.
— Куда. Он. Делся?
— Его здесь нет, клянусь! — Дэнтон зарыдал и попытался вжать голову в плечи, как черепаха. — Я не видел его с тех пор, как он сбежал, и мои девочки тоже. Никто не видел, честное слово! Обычно, как только он оказывается на свободе, то навещает своих постоянных подельников, но на этот раз — ничего. Он как призрак, чувак. Исчез.
Темный рыцарь не отпускал его, и глаза Дэнтона практически полезли из орбит:
— Если бы я что-нибудь знал, я бы тебе сказал. Я ничего не должен этому уроду!
Коммуникатор Бэтмена затрещал. Он коснулся края маски над ухом.
— Да? — прошипел он.
— Мисс Гордон? — настойчиво говорил Альфред Пенниуорт на другом конце провода. Неужели она снова потеряла сознание? — Мисс Гордон, с вами все в порядке?
— Соедини меня с ним! — рявкнула она и добавила: — Пожалуйста.
Она сильно прикусила внутреннюю сторону щеки и сжала в руке острые края маленького чипа, отчаянно пытаясь сосредоточиться, чтобы отогнать темноту, которая продолжала к ней подбираться. Когда в трубке раздался знакомый скрипучий голос Брюса, она почувствовала такую сильную волну облегчения, что у нее перехватило дыхание.
— Не задавай вопросов, — сказала она. — Просто слушай. У нас нет времени. Джокер забрал папу.
На другом конце провода повисла тяжелая пауза.
— Я слушаю.
— Я знаю, что ты можешь дистанционно включить слежение за моими часами, — сказала она. — Ты сказал, что не можешь, но не трудись отрицать. — Она сделала паузу, борясь с сильной волной головокружения и тошноты. — Я сунула часы… В карман Джокеру… Выследи его и выясни, куда он увез моего отца.
— Что с тобой случилось? — спросил Брюс, в его обычно спокойном голосе искреннее беспокойство смешалось с гневом.
— Забудь обо мне, — сказала Барбара. Она чувствовала, что быстро слабеет. — На этот раз он доведет дело до конца. Его глаза…
— Сэр, — прервал их разговор голос Пенниуорта. — Сэр, мы получили… необычную передачу через главный компьютер бэтпещеры.
— Найди папу, — прошептала она, — пожалуйста…
Она слышала сирены вдалеке, они приближались.
Когда на этот раз наступила темнота, она приняла ее и нырнула ласточкой в самую глубину. Бэтмен знал, что делать. Теперь он возьмет руководство на себя. Ее отец будет спасен. Ей больше не нужно бороться. Она позволила всему дурному проскользнуть сквозь пальцы, как обрывкам плохого сна.
Если это смерть, пусть будет так.