– Народ вересковых топей? – переспросил он спустя какое-то время. – Это то, что мы обычно называем крылатыми тварями и деревьями-убийцами?

Филипп нахмурился, бросив на Персиваля предостерегающий взгляд.

– Следите за своим языком, генерал, – сказал он. – Вы же ничего о них не знаете.

Разумеется, Персиваль ничего не знал о волшебном народце. Своё мнение о нём он составил исключительно на мифах и легендах о событиях, в которых сам он участия не принимал и своими глазами не видел. Война, которую вёл с вересковыми топями король Стефан, прошла без него, поэтому Персиваль не был свидетелем тех жутких преступлений, которые творили против фей люди. Он, как и большинство его земляков, предпочитал верить чудовищно преувеличенным историям о жестокости злых фей. Для него Малефисента была настоящим монстром, исчадием ада.

– Я знаю, что Малефисента убивает людей, – возразил Персиваль. – Это совершенно точно. Она в одиночку уничтожила почти половину армии Стефана...

– Она вовсе не такая, генерал, – перебил его Филипп, вставая на защиту тёмной феи.

«Это же моя будущая тёща, – внезапно подумал он. – Ох и посмеялась бы она, узнав об этом!»

Отношения с Малефисентой у них были сложными, точнее – почти никакими. Когда им изредка доводилось сталкиваться друг с другом, дело ограничивалось лишь сухими приветствиями. Впрочем, нет, Малефисента обычно ещё интересовалась тем, хорошо ли чувствует себя принц – интересовалась так, словно надеялась услышать в ответ, что чувствует он себя неважно.

– Моя работа – защищать наше королевство, – продолжал гнуть своё Персиваль. – И для этого я, не задумываясь, сделаю всё необходимое, мой друг. Не задумываясь.

Он пришпорил коня и поскакал вперёд, оставив Филиппа позади. Филипп вздохнул, чувствуя, что его радость слегка поблекла. Они с Авророй были уверены, что любят друг друга. Много раз мечтали, как объединят свои королевства и покажут и феям, и людям, что можно мирно уживаться друг с другом. Но путь к этой цели был долгим и тернистым. Филипп отлично понимал, что Персиваль отнюдь не единственный, кому идея объединённого государства людей и фей кажется неприемлемой.

Филипп туже натянул поводья и рысью направил своего коня в сторону замка, чувствуя холодок под сердцем. Он догадывался, какой окажется реакция родителей на новость, которую он им везёт.

Королю Джону ужасно хотелось встать и потянуться, размяться после тех часов, которые он просидел на троне, придавленный плотной узорчатой мантией и тяжёлой короной. Кроме того, по требованию жены сверху на него была ещё наброшена меховая шкура с головой животного. Да ещё приходилось держать в руках длинный скипетр. И без того неудобный, трон после долгого позирования для королевского портрета становился настоящим орудием пытки.

Но ради того, чтобы жена была довольна, король Джон был готов терпеть любые муки.

Заметив краем глаза движение в тронном зале, король улыбнулся – чуть-чуть, едва заметно, потому что уже не раз получал за подобные вольности суровый выговор от рисующего портрет придворного художника.

– Ингрит, – обратился он к жене, – ты единственная, кому я могу доверять. Скажи честно, как я там выгляжу.

Королева подошла ближе. Её кожа матово светилась и была молочно-белой, как луна. Платье плотно облегало тонкую хрупкую фигуру. Светлые, почти белые волосы королевы были гладко зачёсаны. Глаза, которыми она пристально изучала портрет, были холодными и прозрачными, словно льдинки. Скорее это она, а не король, выглядела произведением искусства. Холодной мраморной статуей.

– Как величайший король в истории Ульстеда, – ровным, лишённым интонаций голосом ответила она.

Король то ли не заметил её тона, то ли решил попросту не обращать на него внимания.

– А на портрете и для тебя останется место, – сказал он, явно обрадованный оценкой жены. – Прямо рядом со мной.

Пошевелить головой король Джон не мог, а потому не увидел гримасу, перекосившую точёное красивое лицо его жены. Не заметил, как она стиснула кулаки и резко вдохнула. Но когда королева заговорила, её голос снова стал ровным и спокойным:

– Там, где я буду всегда.

Ингрит ненавидела своё положение королевы. Терпеть не могла, что ей всю жизнь приходится оставаться в тени своего слабого, никчёмного мужа. Человека, от одного вида которого её начинало мутить. А когда он говорил, неся несусветную цветистую околесицу или впадая в сентиментальную чушь, ей всегда хотелось заткнуть уши и закричать. Их союз не был браком по любви. Это был брак по расчёту. Шансы на то, что Ингрит сможет полюбить своего мужа, изначально равнялись нулю. В юности она мечтала выйти замуж за человека, которого будет обожать. Или за того, кто будет ей хотя бы нравиться. А пришлось выйти за слабака, который постоянно бубнит о своей любви, а у неё от этого мурашки бегут по коже.

Но королевству – и его королю, разумеется, – нужна была верная любящая королева, нежная жена и заботливая мать. И Ингрит играла эту роль. С улыбкой позировала для портретов. Заключала союзы, начинала войны, укрепляла королевство, а Джон тем временем только болтал, болтал и болтал. Болтал со своим сыном о мире, о возвышенной ерунде, о силе любви.

Всё это Ингрит терпела только по одной- единственной причине: ей нужен был Джон, и королевский титул, и власть, которую давал этот брак. Пусть все остальные считают своим вождём короля. Пусть все верят, что это благодаря Джону их королевство процветает, а Ингрит не имеет к этому никакого отношения. Ничего, вскоре все поймут, как сильно они ошибались.

Услышав, что дверь опять открылась, королева Ингрит повернулась, обрадованная, что появился повод больше не смотреть на своего супруга. В зал быстро вошла придворная советница Герда с большим ящиком в руках. При дворе она была одной из немногих, кто совершенно не боялся королевы. В королевской свите Герда состояла уже много лет, давая королю мудрые советы и, когда тот просил, снабжая его оружием. Однако предана всем сердцем она была не ему, а королеве.

Подойдя к королевской чете, Герда поставила ящик на пол и поклонилась. Королева заглянула в ящик – он был набит до краёв так, что его деревянные стенки потрескивали.

– Ваше величество, – обратилась к королю Герда, – это трофеи. Они прибыли после захвата Мидленда. Оружие.

Король покачал головой, удостоившись за это сердитого взгляда от пишущего его портрет художника.

– Нам больше не нужно оружие, – сказал король Джон. – В наши дни с войнами покончено.

Королева прикусила себе щёку. Её муж осёл! Войны! Они всегда были и всегда будут. Без них невозможно править королевством. Если нет войны с внешним врагом – значит, есть война с врагом внутренним. Если нет врагов вдали – значит, они есть под боком. Сейчас, например, они на противоположном берегу реки. Но Джон смотрит на мир наивно и доверчиво, словно ребёнок-несмышлёныш. Считает войну самой крайней мерой, к которой можно прибегать только тогда, когда исчерпаны все попытки сохранить мир. Отношение Ингрит к войне было прямо противоположным.

Она наклонилась к ящику и вытащила из него арбалет. Принесённое Гердой оружие было устаревшим, но вполне пригодным. Ингрит с привычной лёгкостью взвела курок арбалета.

– Предусмотрительность никогда не бывает излишней, – заметила она, словно невзначай наводя арбалет на короля.

Наблюдающая за королевой Герда заметила, как та ещё сильнее побледнела, а в её глазах появился странный блеск.

– Он заряжен, ваше величество, – предупредила Герда.

Наступил напряжённый момент: королева смотрела на короля, а Герда смотрела на королеву.

– Правда? – спросила Ингрит, прикидываясь дурочкой. И она швырнула арбалет Герде. Та поймала его – ив этот момент оружие выстрелило. Стрела, громко просвистев в воздухе, вонзилась в стоящую возле дверей деревянную статую.

– В следующий раз тебе следует быть осторожнее, Герда, – сказала Ингрит, глядя на дрожащую стрелу.

Герда кивнула, молча принимая упрёк королевы, которого ожидала заранее. Пока она шла вытаскивать стрелу, Ингрит прошлась по залу. В окна били яркие лучи солнца, ложась сверкающими пятнами на серые плитки пола. Ингрит аккуратно огибала эти пятна, стараясь не наступать на них, словно это была грязь.

Двери тронного зала вновь распахнулись, и выражение лица королевы при виде сына стало если не радостным, то, по крайней мере, не таким холодным. А когда Филипп подбежал к родителям, его красивое живое лицо сияло от счастья.

– Отец, мама... – начал он.

– Ну, что? – спросил король Джон, поднимаясь на ноги. Ему стало совершенно не до художника, который опустил кисти и принялся что-то сердито бормотать себе под нос. – Что она сказала?

– Она ответила «да»! –- ещё шире заулыбался Филипп.

– Отличная новость! Просто замечательная! – воскликнул король, подбегая к сыну, чтобы обнять его. – Наконец-то два наших королевства станут единым целым!

Ингрит смотрела, как они обнимаются – старый дурак и молодой олух. Ей нужно было предвидеть, что Филипп последует советам своего папеньки насчёт Авроры. О своих сердечных делах он всегда разговаривал только с ним, а с матерью никогда. С матерью он предпочитал рассуждать о военной стратегии. Впрочем, винить за это Филиппа не приходится – ведь она никогда не скрывала своего отношения к Авроре. Жалеть приходилось лишь о том, что болван муж не предупредил её о готовящейся помолвке.

Высвободившись из отцовских объятий, Филипп повернулся к Ингрит.

– Мама, – неуверенно начал он. – Я знаю, что это идёт вразрез с твоими желаниями, но если ты проведёшь вместе с Авророй немного времени...

Мать и сын взглянули друг на друга, и повисло неловкое молчание.

«Знай я об этом заранее, смогла бы лучше подготовиться ко всему», – думала Ингрит, в который раз сожалея, что ей в мужья достался такой простофиля. Однако нужно было что-то сказать сыну, и она ответила, покачав головой и стараясь говорить как можно мягче:

– Да... да. Возможно, я вела себя слишком эгоистично и видела всё в неверном свете. Наверное, мне нужно извиниться перед тобой и перед Авророй.

– Мама! – не скрывая своего удивления, выдохнул Филипп.

– Ты сделал свой выбор, – сказала она, продолжая всё сильнее удивлять его. – Значит, пришла пора отпраздновать это событие.

Она подошла ближе и обняла сына. Этот жест был для неё совершенно непривычным. Ингрит и припомнить не могла, когда она в последний раз обнимала сына. Но сейчас ситуация того требовала, и она сделала это.

– Я очень рад, что ты наконец одобрила мой выбор, – неловко застыв в руках матери, пробормотал Филипп.

– Более того, – сказала Ингрит, отступая на шаг назад. Мысли бешено крутились у неё в голове, и внезапно королеву осенила идея. Блестящая, полная злобы идея. Раньше она ничего, буквально ничего не понимала. Считала брак Филиппа и Авроры проблемой. А этот брак вовсе не был проблемой – он был решением всех проблем! Был ключиком, рычагом, позволяющим привести в действие план, который она вынашивала на протяжении многих лет. Раньше это было невозможно. Теперь помолвка Филиппа подносила ей эту возможность, как говорится, на серебряном блюдечке. Разумеется, главное, чтобы Филипп абсолютно ничего не заподозрил. Пусть считает, что его мать действует исключительно из лучших побуждений. Нужно сделать так, чтобы Филипп оставался в полном неведении, а она тем временем потихоньку, из-за кулис, начнёт добиваться своей цели – покончить с феями и прочими тварями, живущими на вересковых топях. Покончить раз и навсегда. Изобразив на губах улыбку, Ингрит сделала следующий ход:

– Я готова с распростёртыми объятиями встретить твою невесту, сын. Послушай, а почему бы нам не пригласить её на обед, а?

Филипп был потрясён, но улыбнулся.

– Это было бы просто потрясающе, – сказал он.

– Но только с одним условием, – добавила Ингрит, и улыбка на лице Филиппа тут же погасла. – Пусть она приведёт с собой свою крёстную.

В зале стало тихо-тихо, и Ингрит заранее знала, что именно такой будет реакция на её слова. Она никогда, ни разу за все пять лет с того момента, когда в жизни ее сына появилась Аврора, не ступала на вересковые топи. Никогда не открывала – и не собиралась открывать – свою дверь Авроре или Малефисенте. Никогда не скрывала своего презрительного, брезгливого отношения к феям и прочей нечисти. И вот теперь она приглашает к себе на обед королеву вересковых топей, да не одну, а с её крёстной, этой тёмной феей! Невероятно!

– Ваше величество... -– решился подать голос пришедший вместе с принцем Персиваль, но умолк, наткнувшись на ледяной взгляд королевы.

– Мы должны повидаться с той, что вырастила и воспитала Аврору, – отчеканила Ингрит. – Здесь, в нашем замке.

Не подозревая, что на его глазах творится заговор, король Джон заулыбался и даже захлопал в ладоши.

– Королева права, – объявил он.

– Но я не уверен, что её крёстная захочет... – начал Филипп.

Вскинув вверх тонкую бледную руку, Ингрит остановила его, покачивая головой:

– Но я настаиваю. В конце концов, вскоре мы станем одной семьёй, не так ли? Иначе и быть не может.

– Королева права, – кивнул король Джон. – Пусть объявят по всему королевству, что мой сын собирается жениться на Авроре. А Малефисента приезжает в Ульстед.

Король вернулся на трон, чтобы позировать художнику, а Ингрит снова изобразила на своём лице улыбку. Этот осёл вновь выдал идею жены за своё решение. Ладно, пусть веселится... пока. Вскоре он перестанет быть для неё проблемой.

Но вначале обед, нужно устроить обед. По этому поводу в голове королевы уже теснились мысли, одна лучше другой. На первое – светская беседа. На второе – дружеская помощь Малефисенте униженно извиниться перед людьми и признать свою неправоту. На десерт – полное уничтожение вересковых топей, вплоть до последней феи, называющей это поганое место своим домом.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ