Уже через сутки махновское войско выступило на Екатеринослав. Далеко по Гуляйполю растянулись повозки, брички, сани…

– Батько Нестор Ивановыч, визьмить мого Васыля! – просила гуляйпольская баба, догнав тачанку с Махно. – Добрый солдат буде!

– Сколько ему?

– Шистнадцять.

– А винтовка есть?

– Берданка.

– И мого Петра! – кричала другая. – У нього шабля, а ружжо добуде.

– Люди нам нужни будуть, – подсказал Лашкевич. – Город велыкый…

– Главное, богатый, – усмехнулся Махно. – Они ж на грабеж рассчитывают. – И повернулся к бабам, бегущим рядом с тачанкой и все еще ждущим ответа: – Ладно. Пусть идуть. Но если грабить будут, расстреляю!..

– Спасыби, батько. Мий не буде. Хиба шось в карман визьме. Маленьке!

Далеко по степи растянулись вереница людей и повозок. Первый большой поход Махно…

Еще задолго до рассвета почти тысячное войско остановилось близ Игрени.

Батько молча ходил вдоль стоявших в ряд на дороге телег. Никто не понимал, почему остановились, тихо переговаривались между собой, гадали.

– Батько диспозицию продумуе, – прошелестело по телегам. Мудреное слово успокаивало. Внушало уважение. С диспозицией-то уж точно победим!

На самом же деле Нестор ждал Кляйна, которого накануне отправил в Екатеринослав на разведку. Тот уже должен был его здесь ждать. Но его не было, и это нервировало батьку. Он верил в народную примету: если что в начале не заладится, не жди в конце удачи.

Махно впервые командовал такой армией, собранной с миру по нитке. Не все были хорошо обучены. Хромала дисциплина. Понимал: не надо бы пока идти на Катеринослав. Большой город, около двухсот пятидесяти тысяч жителей. Не брал он еще такие города. Не было опыта…

Бывший приказчик появился почти вовремя, опоздание на какой-то час в таком деле вполне простительно. В форме австрийского цугфюрера, в сопровождении еще одного махновца, Кляйн бесшумно возник из темноты, словно проявился на фотографической пластинке.

– Ну, докладай! – с ходу попросил Нестор. Его тяготило бездействие, волновала неопределенность.

– С железнодорожниками в Нижнеднепровске договорено. Хлопцев перевезут. В пять утра рабочу смену в город повезут. С ними.

– Шо в городе? – спросил Махно.

Кляйн рассказал о том, в чем за короткое время смог сам разобраться. В городе еще держались оккупанты, не успевшие покинуть Украину из-за нехватки транспорта. Они скучились в одном районе, никого не трогали, ни во что не вмешивались, однако бешено сопротивлялись, если возникала угроза их жизни. В нижней части города формировался какой-то офицерский корпус. По слухам, деникинцы. Но их пока было мало, и никакой опасности они не представляли. Гнездышками, как птицы на большом дереве, обосновались большевистские группы. У заводов и промышленных кварталов начеку стояли «рабочие дружины», неплохо вооруженные, подчиняющиеся профсоюзам.

И при всем этом в городе как бы властвовали петлюровцы, которые, однако, ни один из своих приказов не смогли провести в жизнь. Разве что из учреждений изгнали служащих, плохо говоривших на украинском языке. Поскольку город был в основном русскоязычный, то учрежденческая жизнь до поры до времени замерла.

Рабочие дружины и большевики были готовы вышибить Петлюру. Надеялись на помощь Нестора.

– А бронепоезд? Бронепоезд этого, мать его, генерал-хорунжего не стоит там, у моста? – вспомнил вдруг Махно.

– В городе его нет, это точно, – улыбнулся Кляйн, сверкнув в темноте зубами. – В городе он был бы как коняка в церкви.

У Махно отлегло от сердца. Бронепоезда он побаивался. А если бы он стоял у моста, пришлось бы бесславно сворачивать поход…

К рассвету они уже были у Днепра. Впереди был длиннейший мост, за ним тусклыми огоньками мерцал большой город. Река еще не стала, по темной воде плыли огромные льдины, поднимался пар. Но забереги уже застыли. Реку вот-вот скует мороз…

Темно, только фонари тускло светились на станции в Нижнеднепровске. Отсюда, как положено, на рассвете отправлялись в город несколько «рабочих поездов». Теплушки, покрикиванье «овечек», простуженные сиплые гудки. Серо, тускло.

– Первый поезд! – разнесся в сыром воздухе голос дежурного. – Приготовиться к отправлению!

Рабочие стояли в товарном вагоне, облокотясь о перегораживающий широкую дверь брус.

А с тыльной стороны в вагоны забирались махновцы. С винтовками, ручными «Льюисами», Фома Кожин со своими подручными даже втащил «Льюис»…

Народу в вагонах – не продохнуть. Многие махновцы присели на пол. Тыльные двери закрылись.

Дежурный ударил в колокол. «Овечка», тяжело вздохнув, тронулась, потянула состав к мосту. Медленно въехала на мост. Здесь располагался первый петлюровский пост – впускной.

Паровоз замедлил ход, остановился возле дощатой будки. Здесь стояли человек пять-шесть петлюровцев в папахах со шлыками и в жупанах. Два фонаря высвечивали французский пулемет «гочкис», установленный на деревянном помосте, и двух пулеметчиков.

Кто-то из рабочих бросил вниз цыгарку. Она летела, роняя искры.

– Не курыть на мосту! – сердито выкрикнул петлюровский бунчужный.

– Це ты, Григорий? – спросил рабочий. – Здорово!

– Здоров, Петро! – подобревшим голосом отозвался бунчужный. – Никого не забулы? Нихто не проспав?

– Все на месте… Така вже наша жисть заводська! В тры вставай, в десять вертайся. Жинку только рукою помацаю, та й сплю.

Петлюровцы ответили хохотом.

– Рука, це не те, шо баби треба! Позовы – поможем!

Снова рассмеялись.

– Шо они за базар розвели! – сердился зажатый в тесной массе тел Щусь.

– Терпи, – прошипел ему Махно.

– Вси свои? – спросил бунчужный.

– А якый дурак в таке время в город поедет! – ответил Петро. – Открывай семафор, Григорий!

Один из петлюровцев помахал фонарем, и на дальнем конце моста, на выпускном посту, загорелся зеленый огонек. Поезд набрал ход. Уже совсем рассвело, и внизу был хорошо виден могучий ледоход…

Пулеметчики на первом посту, глядя на проплывающие мимо них вагоны, получше укутывались в полушубки. В фермах моста посвистывал декабрьский ветер.

– Хорошо им там, в вагонах. Затишно! – завистливо вздохнул один из них.

А поезд двигался над покрытой льдом рекой, и, несмотря на стук колес, было слышно, как с глухим шорохом и треском ломались, наезжая одна на другую, огромные льдины. Кое-где они уже смерзлись. Ворча, неохотно, река останавливалась…

В паровозной будке, помимо машиниста и кочегара, находился и Трохим Бойко.

– Ты мне так подгадай, шоб третий вагон аккурат став супротив тех пулеметив, – высмотрев вдали приближающийся петлюровский пост и пулеметное гнездо на нем, попросил Трохим машиниста.

– Не сумлевайся.

Пост приближался… Вот уже паровоз сравнялся с постом, где в рассветной дымке горели фонари. Слева на небольшом возвышении стояли два пулемета. Рядом с паровозом возник петлюровский унтер с фонарем в руках, детская кисточка на шлыке его папахи нелепо болталась на спине.

– Та тормозы ж! – сердился он.

– Заело, Савельич! – прокричал из будки машинист. Но притормаживал…

И вот уже третий вагон подкатился прямо к пулеметному гнезду, остановился. И тотчас вагонная дверь широко распахнулась, раздалось короткое «Руби дрова!» и прозвучали две экономные пулеметные очереди Фомы Кожина.

– Шо там таке? – всполошился петлюровский унтер.

– Тикай, Савельич! Може, спасешься! – посоветовал машинист.

– Шо?.. Чого?.. Куды?.. – бормотал унтер, глядя, как распахиваются двери вагонов и из них сыплются на железнодорожную насыпь обвешанные оружием махновцы. Стреляли только вверх, пока для острастки.

Федос Щусь вместе с Юрком Черниговским возникли возле коновязи, где мирно жевали сено четверо заседланных коней.

– А цього, в яблуках, для батьки! – отвязывая коней, сказал Юрко.

– Цей издаля дуже приметный. Бери гнедого! – посоветовал Щусь.

Они вскочили на коней и, ведя под уздцы еще по одному, врезались в сутолоку покидающих мост людей.

Юрко остановился возле бегущего вместе со всеми Нестора.

– Сидайте, батько!

Нестор тут же вскочил на коня. К нему приблизился Федос, он тоже уже где-то раздобыл коня.

– Смотри, Нестор! Улицы, улицы!.. Город!

Перед ними в рассветных сумерках проступал угрюмый пугающий город. Серые дома, темные окна с кое-где теплящимися огоньками. И уличные неяркие фонари.

– Ну, город, – спокойно ответил Нестор. – Ну и шо?

– От я й думаю: куды теперь?

– Бери своих хлопцев – и вдоль по этой улице. Шмаляйте вверх. Наводите шорох, панику, страх.

– А опосля?

– Спросишь, где у них тут почта чи телеграф. Займешь обое… Словом, действуй по обстановке.

– А ты?

– На вокзал. А дальше… куда крива вывезет. – И, пришпорив коня, Махно поскакал вслед за бегущими махновцами.

Федос проводил его взглядом и обернулся к Кляйну, который держался чуть сзади на тоже где-то реквизированном сером коне. Скорее всего, у извозчиков.

– Слыхав, Сашко? Надо спросить у когось, де у них тут та почта?

– Я так думаю, где-то в центре.

Щусь с Кляйном поскакали по широкой и пустынной пока улице, догоняя свою скрывавшуюся вдали сотню.

Махновцы растекались по улицам, переулкам…

Нестор и Юрко спешились и, придерживая за уздцы лошадей, теперь побежали вместе со своими бойцами.

Неподалеку раздался артиллерийский выстрел, за ним сразу же второй. За невысокими привокзальными строениями взорвались снаряды.

– Артиллерия, батько! И не одна пушка!

– Слышу.

Они остановились, стали прислушиваться.

Снова раздался выстрел. Полыхнуло совсем близко, на невысоком пригорке, у вокзальных строений.

– Марко! Сашко! – Нестор указал Левадному и Лепетченко в сторону бухающих пушек. – Артиллерия! Надо бы с двух сторон зайти!

Хлопцы, на ходу разделяясь на две группки, исчезли.

Солнце еще не взошло, но стало уже совсем светло. На улицах появились горожане. Они шарахались в стороны, жались к стенам домов.

Махновцы пробегали мимо, не обращая на них внимания.

Артиллеристов они нашли быстро. С двух сторон взобрались на пригорок.

Зарядные ящики, вопреки уставу, стояли рядом. Когда между ними разорвалась граната, петлюровские артиллеристы бросились в разные стороны. Завязалась потасовка.

Лишь сотник в жупане с красными петлицами не суетился. Он присел на лафет, закурил. Подле него остались еще двое подчиненных.

Махно с пистолетом в руке, на ходу выстрелом свалив набегавшего на него здорового артиллериста-петлюровца, подошел к сотнику. Молча постоял возле него. Тот продолжал курить.

– Чего ж не удираешь? – спросил Нестор.

– А зачем? – Сотник бросил себе под ноги окурок, аккуратно его затоптал. – Счас хтось в зарядный ящик попадет – и ни нас, ни пригорка.

– Ты из кого? Из панов? – спросил Махно.

– Похожий? – невесело улыбнулся сотник и показал грязные руки.

– За батька Махна воевать будешь? За свободу, за землю?

– А чего ж! Махно – с Гуляйполя, а я з Чубаровки. В одной речке купались.

– Земляки, выходит.

– А ты тоже… того… у Махна воюешь?

– Так я и есть Махно!

– От только брехать не надо! Махно, россказывали – о! И – о! – Сотник поднял руки высоко вверх, а затем широко развел их. – Здоровый, россказывають, бугай.

– Якый есть… А пока, для знакомства, очисть мне от пулеметчиков мост, там, на входе.

– Это можно. – Сотник повернулся к двум уцелевшим артиллеристам: – Степан, подавай шрапнельни. Головку – на тридцать.

Степана опередил Мыкола, махновский хлопец, из имения пана Резника. Он извлек из ящика шрапнельный унитарный патрон, потащил к пушке. Степан ключом подкрутил дистанционную трубку, вглядываясь в деления на алюминиевом кольце боеголовки.

– Неси ще, пушкарь! – скомандовал сотник теперь уже Миколе.

Шрапнель разорвалась над мостом. Пулеметчики оставили свои гнезда, бросились врассыпную.

На мост ворвалась кавалерия, которой командовал Каретников. Помчалась по настилу. Следом за ней потянулись брички, телеги, тачанки, линейки… Хорошо: у моста два яруса. Верхний – для гужевого транспорта, нижний – для поездов.

Махно вглядывался в смутно виднеющихся на мосту конных…

– Стой! Не стреляй! – остановил Махно унтера, готового еще раз дернуть кожаную «сосиску». – То – наши!

Еще минута – и махновская конница стекла с моста, ворвалась в город. Звонко цокали подковы по булыжной мостовой.

Юрко ждал конников у подножия пригорка, придерживая своих коней.

Семен Каретников скакал во главе своей кавалькады. Заметил Юрка, резко и картинно осадил возле него своего коня.

– Де батько, Юрко?

– Там, на горци! С пушкарямы!

– З якымы пушкарямы? Откудова у нас артиллерия? – удивился Семен.

– Та батько на ходу загитирував. До нас примкнулы!

Каретник, пришпорив коня, взлетел на пригорок.

– Шо тепер, батько?

– Не знаешь шо? Город брать.

– Як?

– Побольше шуму, стрельбы, криков… А потом пошукайте оружейни склады. Для этого и город занимаем.

Каретников спустился вниз. Взмахом руки призвал своих конников. Одетая в устрашающе разнообразную форму (жупаны, свитки, доломаны, венгерки, шинели всех цветов), махновская кавалерия со стрельбой, гиками, свистом помчалась по широкому городскому проспекту.

– Даешь губернию! Слава батьке!

– За землю! За волю!

Хотя какая тут в Екатеринославе земля? Разве что палисадники да крохотные садочки. А так – богатый торгово-промышленный город, который почти не грабили. Сотня магазинов, дюжина рынков.

Большинство махновцев в таких городах и не бывали никогда. На каждом шагу сокровища!

…Сашко Калашник со своими бойцами подбежал к пустому трамваю, они ввалились в него, громыхая винтовками, обрезами и ручными пулеметами.

Испуганный вагоновожатый хотел было выскочить, но кто-то успел схватить его за ворот гимназической шинельки.

– Ты шофер? – спросил Сашко.

– Ну, примерно… Вагоновожатый.

– Давай, вожатый, гони до завода «Металлист»!

– Не могу!

– А через «не могу»! – Калашник поднес к лицу вагоновожатого пистолет.

– Я б с превеликим удовольствием! Но, господа, туда нету рельсов!

– А ты без рельсов?

– Без рельсов не получится. Потому – трамвай.

– Ну, тогда… тогда давай жми по рельсам!

– А куда?

– Вперед! Куда ж еще!

Звонок. Трамвай тронулся с места. Набирая скорость, помчался по городу.

…Тем временем Махно говорил артиллерийскому сотнику:

– Хороший ты хлопец! Як звать?

– Павло Тимошенко.

– Будешь у меня в армии начальником артиллерии.

Раздался звук зуммера телефонного аппарата. Он чем-то напоминал утиное кряканье. Сотник вопросительно посмотрел на Махно. Нестор кивком головы «разрешил».

– Сотник Тимошенко слухае, – взяв трубку, сказал Павло.

– Сотнык, шо там у вас за стрильба? Перепылысь, чи шо? – прозвучал начальственный голос.

– Та ни… Тут… – замялся сотник. – От… я передаю трубку…

Махно принял трубку:

– Слухаю.

– Хто це? Шо там у вас творыться? З вамы розмовля генеральный хорунжий Суховерхый!

– Доброго ранку, пан Суховерхый! Шо за стрильба, пытаете? Це я займаю Катеринослав. Пробачьте, шо не извистыв вас заранее…

– Хто це? Хто?

– От тоби на! Договорылысь зустриться, обицялы просвитыть мене насчет экономикы. Я й спишив… Це Нестор Махно!

На том конце торопливо бросили трубку.

– Видать, пока еще сам слабый в экономической науке. Не захотел меня просвещать.

Нестор опустил трубку, взглянул на сотника. Тот наконец поверил, что перед ним действительно сам Нестор Махно. Вытянувшись в струнку и став едва ли не вдвое выше, он ел глазами Махно.

– Слышь, Павло! А давай шмальнем десяток снарядов по городу.

– А в шо стрилять?

– В шо хочешь! Главное, шоб побольше шуму!

– Неси гранаты! – прокричал сотник Мыколе.

…А трамвай с махновцами мчался по городу. Шум, гогот, стрельба из винтовок…

Где-то далеко впереди от них разорвался снаряд. Следом еще один, ближе.

– Братцы, счас в нас вмаже!.. Стой! – скомандовал Калашник.

Трамвай резко остановился. Как горох из стручка, махновцы посыпались из вагона, побежали прятаться под кирпичную арку.

– Это ж надо, зараза! Нащупав!

– Хто?

– Та, видать, Петлюра …Артиллеристы суетились вокруг пушек. Махно любовался их стрельбой.

– Уровень двадцать пять, трубка сорок!

Стволы пушек задрались повыше.

– Перше! Огонь!.. – сам себе скомандовал «сотник» и дернул за «сосиску».

Выстрел.

– Дай-ка я стрельну! – попросил Махно. Он сейчас был похож на ребенка, увлеченного боем, как игрой. Дернул за «сосиску». Откатившийся затвор едва не ударил его по плечу.

– Отскакивай, дура! – закричал петлюровский унтер, командир второго орудия.

– Ты на кого рявкаешь! – озлился Юрко, неотлучно находящийся при батьке.

– Та пускай, – миролюбиво сказал Нестор Юрку. – То ж он не по злу, а для науки!.. – И уже унтеру: – Давай ще разок!

…Снаряд разорвался совсем рядом с трамваем. Зазвенели, посыпались на мостовую выбитые стекла.

Следующий снаряд рванул уже далеко позади.

Хлопцы опять бросились к трамваю, вместе с ними и вагоновожатый.

Трамвай снова помчался по городу, пугая прохожих беспрерывными звонками. Сашко увлеченно дергал за веревку.

Вскоре трамвай бежал уже по городским окраинам. Впереди встало огромное и мрачное темное здание, обнесенное высоким забором.

– Шо то за хата? – спросил Калашник у вагоновожатого.

– Тюрьма.

– Так шо ж ты мовчишь? Стой! – приказал Сашко. – Батько казав, при анархизме тюрьмы надо сничтожать!..

И они вновь покинули трамвай, побежали к тюрьме…

…Нестор и Юрко Черниговский неторопливо ехали верхом по одной из главных улиц города. Их сопровождали человек десять вооруженных до зубов бойцов. Где-то недалеко еще гремел бой. На их пути то и дело попадались лежащие на мостовой убитые петлюровцы, некоторые уже без сапог.

Навстречу Нестору вышел Сашка Кляйн:

– Батько, мы тут какой-то штаб обнаружили. Видать, большое начальство було. Може, сам губернатор чи комендант.

Махно и сопровождавшие его спешились, оставили лошадей коноводам, а сами пошли вслед за Кляйном.

В очищенном от товаров магазине, похоже, действительно располагался чей-то штаб. Торговые витрины в большом зале были сдвинуты к одной стене, и сюда натащили кресла и стулья. На двух сдвинутых столах вместо скатерти была расстелена карта города. На ней стояли пепельница, полная окурков от папирос и сигар, пустые бутылки из-под дорогого коньяка и не менее дорогих вин, бокалы. На стульях и подоконнике – несколько телефонных аппаратов в роскошных кожаных футлярах. В углу стояла застеленная одеялом кровать…

Из соседней комнаты появился Щусь в белой папахе с красным шлыком и кожаной куртке, на рукаве которой была зигзагообразная, золотом шитая полоса.

– Это шо за маскарад?

Хлопцы Щуся были довольны видом своего командира. Хохотали.

– Це, Нестор, мы тут нашли. Тут папаха лежала. – Щусь снял и кинул на кровать папаху. – А тут, на кресле, кожанка. Видать, начальственна. – Щусь сбросил с плеч и кинул на кресло куртку. – Мы когда сюда ворвалысь, Нестор, тут ще дым от папирос по хате плавав.

– И горилка в бутылках була, – сказал Нестор.

– Була, не отказуемся.

– Интересно, в чем же он сбежал, пан генеральный хорунжий Суховерхий? – разглядывая оставленную одежду, задумчиво спросил Нестор. – Не в одном же исподнем?

– Та хрен з ним, Нестор! Удрав и удрав! Може, хлопцы его ще где-то поймають, – сказал Щусь.

Время от времени кто-то входил или выходил, и дверь отзывалась на это легкомысленным перезвоном колокольчика.

Махно резким движением руки смел со стола пустые бутылки, бокалы и склонился над планом города. Вместе с ним план изучали Чубенко, Щусь, Кляйн, Левадный и Лепетченко.

– Черт его розбере, де мы, – сказал Левадный. – В степу хорошо, все кругом видать и без карты… и связь через конных. А тут? Хужее, чем в лесу. С донесением чоловек часа два буде блукать по цых вулицях, покы кого найде… Куда нас черти занеслы?

– Учитесь! – отрезал Махно, продолжая блуждать взглядом по сплетению улиц и водя по ним заскорузлым пальцем. Затем поднял глаза на Щуся: – Почту взял?

– И почту, и той… як его… телеграф. И ще якыйсь банк нашли. Хлопци охраняють.

– Тимош, – обернулся Нестор к Лашкевичу. – Дуй в банк! Разбирайся! Гроши – в мешки и на вокзал, в вагон. И опечатай! Чи охрану поставь!.. А закончишь с банками, проводь конфискации у буржуазии. Город богатый!.. Тебя, Федос, нацелюю на оружейни склады. Каретников со своими хлопцами тоже этим же займется, тебе в подмогу.

– Легко сказать – склады.

– Если б легко, я б Мыколу послал! – Нестор указал на Мыколу-артиллериста.

Щусь неохотно покинул помещение. Кляйн, который до сих пор состоял при Щусе, вопросительно посмотрел на Нестора.

– Кляйн при штабе останется. За толмача. Тут, в городе, всяких иностранцев як блох на собаке. Алёшка Чубенко, будешь начальником штабу!.. Марко, проследи со своими хлопцамы за Камьянкой – неспокойный пригород… Ты, Трохим, возьми на себя базар на Озерном, – обратился он к Бойко. – То – пупок в городе. Оттуда чего хочешь можно ждать. И проконтролируй, шоб хлопцы не грабили. Разве шо для пропитания…

– Тут черт голову сломае, – сказал Чубенко, глядя на телефонные аппараты, на карту. – Якый з мене начальник штаба? Дуже высоко ты мене поставыв, батько!

– Высоко – так летай!

Черногвардейцы один за другим, бряцая шаблюками, шпорами и другими железяками, выходили во двор, садились на коней…

Махно посмотрел на оставшихся возле него Григория и Савву:

– А вам, браты, патрулировать на улицах. Шоб не было баловства. А то багато хлопцев видел с пустымы мешками. В случай чего – прямо на месте! Моею рукою!

– А я куда? – обиженно спросил Кожин, решив, что о нем просто забыли.

– Ты, Фома, тоже при штабе. В резерве! Город! Мало шо может случиться!..

У ворот тюрьмы лежали три убитых охранника в синей форме. Вышки были пусты. Ворота распахнуты…

По двору бегали выпущенные на волю радостные арестанты. Кто в полосатой тюремной одежде, оставшейся от «добрых времен», кто в своем, домашнем, а кто и в наброшенных на плечи шинелях, снятых с убитых охранников. Радостные голоса, вопли сливались в один сплошной рев.

– Крычить, черти рогати: «Слава батьке Махно!..» – обратился к ним Сашко Калашник. Но никто его не слушал.

– Додому спешать, – объяснил поведение арестантов кто-то из махновцев.

– Хорошо б додому! – озабоченно почесал затылок Сашко. Он посмотрел на здание тюрьмы. Кирпичные стены были высокие, массивные. – Це ж сколько динамиту надо, шоб цю тюрьму розвалыть! А батько наказував: тюрьмы сничтожать!

Рядом с Калашником остановился один из солдатиков Московского полка, без оружия, в одной драной рубахе. Лицо побитое.

– Ты чого це голый на морозе, Ерофей? – спросил Сашко.

– Раздели, заразы, в колидоре, оружию отобрали, – чуть не плакал хлопец. – Я ж им замки открывал, как тех пташечок на волю выпускал. А они… Хоть бы саблю оставили, я б им головы посносил!

– Да, – задумчиво сказал Калашник. – Похоже, будуть ще з цыми пташечками дела!

На Озерном базаре махновцы пробежали по рядам. И уже кто-то пил из глечика молоко, кто-то рвал зубами шмат сала или круг колбасы. Голодные!

– А платыть? – кричала торговка.

– В штаби гроши. Бижи, там батько Махно роздае, – огрызнулся махновец.

– Зараза ты бандитска! Шоб тебе чорты в свынячому сали варылы. Шоб твои кышкы на ковбасу чортам пишлы!.. – не унималась торговка.

Хлопцы хохотали.

– Ну чего ты кричишь! Не бандиты мы, тетка. Жрать хочеться, а грошей нема!

– Заладыла: гроши, гроши! – даже возмутился махновец, который реквизировал у бабки круг колбасы. – А ты хоть знаешь, тетка, шо грошей скоро вже не буде? В Киеви вже отминылы!

– А шо ж буде?

– Свобода… Доброта до людей!

– Тьфу, придурок! Де доброта, там и голота…

– Не понимаешь, тетка…

…В штабе раздался телефонный зуммер. Кожин протянул трубку Нестору.

– Ты, Махно? Це я, Глыба! Еле нашел! Шо там у тебе?

– А шо у меня? Потихоньку занимаю город!

– А мы тут заседаем. Хотели б и тебя послухать.

– Сами себя слухайте… Соловьи! – Нестор швырнул трубку на рычаги, повернулся к своим хлопцам: – Большевики, леви эсеры… Я так понимаю, власть делять…

Вечером в одной из богатых квартир с резной мебелью и тяжелыми шторами на окнах, с электричеством, радугой играющем на хрустальных люстрах, семья в испуге выстроилась вдоль стенки. Один из трех зашедших сюда махновцев, старший, пояснял:

– Несить, панове, шо лышне з одежи. Бачите, пообносылысь. – Махновцы и в самом деле выглядели оборванцами. – И нас не бойтесь. Нам батько Нестор Ивановыч строго наказалы, шоб бралы только то, шо на себе. И у кого шо лышнее… От у тебе скилькы штанив? – спросил старший у главы семейства, благообразного господина в домашнем сюртуке.

– Ну, не знаю, – растерянно ответил тот, глядя на жену.

– Бачь, не знаешь. А я знаю. У мене одни, та й ти з диркамы. Так шо роздилым по-братски и розийдемось як друзья!..

– Господь свидетель, – пробасил пожилой, очень грозный с виду махновец и перекрестился. – Мы не то, шо… а по-доброму… по-селянски… В помочь… бо зима, а воювать надо…

Из квартиры все трое вышли переодетыми, в новой обуви, в штанах со штрипками, в нелепых модных пальто и шляпах.

– Ну от! Мы не то шо… У йих багато всього, а мы по справедлывости, – подвел итог пожилой махновец. – Так, як батько наказаувалы: шо кому надо, по потребности. И не бильше… А польта хороши, – пощупал он материю. – З пидкладкою… тепли… не то шо шинелки.

Они шли по улице, держа винтовки наготове. Всматривались в окна. Под ногами хрустело стекло разбитых витрин.

– А я во… – Молодой вытащил из кармана пальто огромный серебряный половник. – Побачив та сховав… борщ йисты… зразу повный рот, а не то шо ложкою сьорбать… Тилькы чижолый.

– Однесы назад, Харитон. То ж серебро, – сказал старший. – Подумають, шо украв.

– Може, не подумають. А як однесу, так точно скажуть, шо украв… Та, по правди, багато у ных цього добра. Не замитять! – И он спрятал половник в холщовую торбочку.

– Ну, хиба шо багато, – согласились с ним остальные двое.

Неожиданно на улице погасли фонари. Темнота.

– Куды иты, Кузьма?

– А чорт його знае.

– В степу хочь день, хоть ничь – все выдно… а тут просто як в якийсь ями…

Неуютно повстанцам батьки Махно в большом городе. Особенно ночью.

…В штабе зажгли свечи. Огромные. Видимо, их принесли из ближайшей церкви. Благо в городе было больше двадцати православных церквей, не считая лютеранских, католических и дюжины синагог. Трикирий и дикирий ярко горели на столе, оплывая воском. А в углу возле телефона пылало еврейское семисвечие.

Чубенко накручивал ручку:

– Барышня, дай мне начальника электрической станции.

Несколько мгновений «начштаба» вслушивался.

– Станция не отвечае!

– Ну, помоги, дорогенька, може, начальник дома? Скажи, з ным батько Махно желае побеседовать.

Какое-то время Чубенко вслушивался, потом медленно положил трубку.

– Ну что там?

– Шо… Якие-то придуркы щиты на станции разгромылы. Начальника электростанции росстрилялы, а квартиру його ограбылы.

В штабе воцарилась тишина. Нестор беспокойно ходил по комнате, пиная ногой попадавшиеся по пути какие-то штофы, кружки… В углу ворочались спящие махновцы. Стонали раненые. Пожилой махновец, раненный в ногу, раскачивался из стороны в сторону, в полудреме навевая на всех тоску песней:

– Ой, судома, пане-брате, судома, судома…

– Шо ты такое похоронное спиваешь? – обозлившись, остановился напротив мрачного махновца Нестор. – Шо это ще за судома?

– Не знаю. У нас на Житомырщини таки жалослыви писни спивають.

И вновь в штабе тихо и уныло зазвучало:

– Ой, судома, судома…

– Черт знает шо! – выругался Махно. – Не город, а какой-то бордель… Света нема. На квартирах грабежи… убийства… песни хоть сам помирай! Скорей бы день!

Раненый мужик прервал свою тягучую песню, приподнялся на локте. Последние слова Нестора вывели его из полудремы.

– Ага! Дуже богатый город, батько, – сказал он. – Такый богатый… голова кругом… и одни буржуи. Взирвать бы його чи запалыть… Карасину треба, батько!

С грохотом в штаб ввалился Глыба.

– Темнотища, – отдувался он, большой и неуклюжий, как медведь. – Якись дурни хотилы ограбить. «Фраер, дай огоньку!» Я дал! – Он показал здоровенный, с разбитыми костяшками, кулак. – Наверное, курыть бильше не будуть… – Протянул руку Нестору: – А тебя, батько Махно, поздравляю! Только шо ты назначен комиссаром по военным делам города Катеринослава.

Махно, ухмыляясь, вяло пожал руку Глыбы:

– Это хто ж меня назначил? Ты?

– Коллегиально… Поспорили, конечно. Чуть до драки не дойшло! Эсеры за свое, у профсоюзов други интересы… Но мы, большевыкы…

– Постой! – прервал басовитый рокот Глыбы Махно. – Какой же я комиссар? Я ж батько. Это у вас там, у большевиков, комиссары!

– Ты нам подходящий. Революционер, каторжник, боевый командир…

– Я – комиссар, а ты, значит, председатель?

– Не… Председателем у нас старый большевык, двадцать год тюрем и ссылок. Михневич. А я комиссар по мобилизации, продовольствию, и это… по женскому вопросу.

– От это хороший вопрос! – усмехнулся Нестор. – Так иди, пока темно. Самое время заняться женским вопросом.

– Не шуткуй! Это серьезно! – начал сердиться Глыба. – Женщины – большая политическа сила, тилькы надо их малость поднять!

– Голодный? – спросил Нестор у Глыбы.

– Четырнадцать часов тилькы воду з графину пыв!

Юрко, не дожидаясь указаний, поставил на стол бутылку «казенки», фужеры и декоративное, огромных размеров блюдо, наполненное солеными огурцами, помидорами и кусками мяса. Глыбу не надо было упрашивать. Ел он поспешно, руками, отхлебывая из фужера «казенку», как воду.

Пиршество Глыбы было прервано появлением Григория, Саввы и еще нескольких махновцев, тащивших за собой двух шестнадцатилетних гуляйпольцев – Василя и Петра. Оба паренька, в свою очередь, волокли за собой объемистые клунки, вцепившись в них мертвой хваткой.

– От, батько, ци двое грабылы по квартирах, – доложил брату Савва. Для него Нестор теперь, в боевой обстановке, тоже был батько.

– Та мы тилькы те, шо батько дозволылы, – попробовал обьясниться Петро, с трудом разлепив разбитые губы. – Трошечкы. Для себе.

Махно сделал знак Черниговскому. Расторопный Юрко извлек из клунков несколько пиджаков, шапки, сапоги, ботинки, какие-то серебряные салатницы, вилки, ложки. Даже говорящих кукол, которые на разные голоса, хлопая голубенькими глазками, жалобно призывали: «Мама!» Черт знает сколько всякого барахла может вместиться в такой с виду небольшой клунок!

– Ну нашо вам столько шапок? – почти добродушно спросил Махно. – Шо у вас – голов як у того змея?.. От дурни!..

– Так то ж, батько, для чого стилькы? Колы одна вещь зносыться, друга буде, – рассудительно обьяснил Василь. – А то у буржуазии стилькы всього, просто обидно!..

Махно махнул рукой: мол, хватит оправдываться. Подозвал к себе Кляйна, который, как и все остальные, с интересом следил за происходящим.

– Сашко! Ты грамотный, пиши приказ! «При занятии Екатеринослава славными партизанскими революционными войсками во многих частях города начались грабежи, разбой и насильства… Подлая тень падае на славных партизан-махновцев, которы борются за счастливу жизнь всего пролетариата и трудового крестьянства. Шоб предотвратить эти паскудства, шо творять люди без чести и совести… – Махно внимательно посмотрел на лица двух стоящих перед ним малолетних грабителей, словно пытался понять, доходит ли до них смысл воззвания, – …объявляю, шо всякие грабежи и прочее в данный момент моей ответственности перед революцией будуть пресекаться в корне…»

Василь и Петро притихли в ожидании самого худшего. Глыба застыл, держа в руках надкушенный соленый огурец.

– «…Объявляю, шо каждый такой преступник рассматривается мною як враг восстановления власти вольных Советов и справедливости и будет беспощадно расстреливаться. О чем и довожу до сведения всем гражданам… Главнокомандующий батько Махно».

– Ну, это ты, Нестор Иванович, уже не по чину замахнувся, – пробасил Глыба. – «Главнокомандующий»…

– Ну не комиссар же! – ответил Махно и повернулся к брату: – Савва! Найди типографию, и шоб утречком листовка висела на всех домах!

– Да як же ночью, братику? – попробовал возразить Савва. – И без света. Де я их…

– Саввочка! Ты як ночью поссать идешь, свой инструментарий в темноте находишь? – ласково спросил Махно и внезапно разразился криком: – Хоть приказы сполняй справно! Там, на Кичкасском мосту, я на тебе понадеявся, а ты…

– Сполню, братику! – схватив листок, Савва, а за ним и еще несколько махновцев исчезли за дверью, стуча о косяки прикладами и бухая сапогами.

– Ты, Юрко, – Нестор вынул из-за голенища свою плеть, протянул адьютанту, – возьми мою плетку, отведи этих двух злодиев на улицу и на морозце моей батьковской рукой всыпь им по десять плетей… для науки!

– Слухаю!

– Детвора! – сказал Глыба Нестору не без укоризны.

– Детвора!.. – Махно плеснул себе в стакан «казенки», выпил и с хрустом закусил огурцом. – Иначе расстрелял бы!.. Может, хоть що-то поймут!.. Города – это паскудство, согласен… Я думав, оккупанты их хоть трошки пограбили. Не! Они, видишь ли, города не трогають. В селах обогащаються. А мои хлопци, выходит, за село обиду на городе вымещають…

– Расстрелами грабежи не остановишь.

– А чем?

– Грабежи – от бедности. Пока народ бедный, нияк ты их не прекратишь.

– Чого я й боюсь. Шоб не превратился мой отряд в армию грабителей! – Нестор поднял с пола тяжелую серебряную супницу. – Ты думаешь, он из нее борщ хотел есть? Чи галушки? Ничего подобного. Он и и сам толком не знает, для чого оно. Блестит – берет. Як щука!