Через два дня высокий бородач в английском френче вручил Нестору несколько бумажек:

– Документы… справки… Прочитайте, запомните!

Длинноволосый Зельцер в своем фартуке стоял, скрестив грязные руки. Со странной усмешкой наблюдал за Нестором.

– «Народный учитель Шепель Иван Яковлевич… Шепель Иван Яковлевич… – повторяя, пытался запомнить Махно, – …находился на излечении в Яузской больнице на Швивой горке по поводу туберкулеза»… – Махно коротко взглянул на Зельцера. – А вы откуда узнали насчет туберкулеза?

– Тоже мне загадка Сфинкса… Вы присмотритесь к бумагам: нигде не жмут?

– Хорошые бумаги… Потертые, помацанные… Нам бы такого колдуна! – Нестор с восхищением посмотрел на Зельцера. – Мы бы там, на Украине, такие бумаги сочинили, шо я бы до гетьмана возрос, а то и до генерал-фельдмаршала…

– А то! – усмехнулся Зельцер – И вот еще для вас… к документам. Будет не лишнее. – И протянул пачку украинских карбованцев, каких Нестор еще не видел. Карбованцы были тоже уже помяты и не пахли типографской краской. Нестор догадался, что отпечатаны деньги не этой, как ее, Центральной радой, которая, как он полагал, все еще заседала в Мариинском дворце города Киева.

– Свеженькие, оккупационные… Да вы не беспокойтесь. – Зельцер улыбнулся. – Даже у немцев за настоящие проходят.

– За гроши тоже большое вам спасибо. Потратился в дороге.

После Кремля Махно забежал в каморку к Сольскому. Ни его жены, ни падчериц дома не было.

– Ну что, получил ордер? – первое, что спросил Сольский.

– Зачем ордер? Документы получил. Так шо все! Нечего мне здесь сидеть, – угрюмо ответил Махно. – Вечером уеду!

– Как? Так сразу? И куда?

– Как – куда? Додому, на Украину.

– Так там же сейчас немцы! Уже, наверно, до ваших краев добрались. Говорят, по самый Дон будет оккупация.

– Германцы так германцы, – сказал Махно. – Я ж не собираюсь их коням в хвосты ленты вплетать.

– А наши надеялись с тобой еще разок встретиться… И Шомпер, и Аршинов. Что-то вроде проводов устроить.

– Хватит времени – увидимся. А сейчас, пока светло, хочу ще одно важное дело сделать: с Петром Лексеичем Кропоткиным повидаться. Он вроде бы в Москве.

– В Москве. Но не у дел старик. Мечтал о революции, а эту большевистскую не принял. Ленина, правда, уважает, не раз встречался с ним, но их власть не признаёт… И реальное современное анархическое движение тоже не принял. Ни одной статьи в нашу анархическую газету не дал! На приглашения прийти в Союз даже не ответил. Не понял, отстал! – Сольский горестно развел руками, отчего его блуза, которая явно стала ему велика, после того как закончилась «бутырская кормежка», распахнулась и открыла тощий, поросший белым волосом живот. И это особенно оскорбило Нестора, поскольку словно бы имело отношение и к Кропоткину: как жест пренебрежения.

– Старик – великан! – резко сказал Махно. – Нам до него ще расти и расти. И тебе, Зяма, тоже!

Сольский вздрогнул. Поистине, не один лик был у этого маленького запорожского воителя. Зяме показалось, что перед ним лермонтовский Вадим, попавший сюда из другой эпохи. Из времен Разина или Пугачева.

– Адресок не подскажешь? – спросил Нестор уже более миролюбиво.

– Отчего же. Его адресок теперь вся Москва знает! – Сольский бросился к столу, заваленному бумагами, грязными тарелками, книгами, лежавшими «лицом вниз», раскрытыми на нужной странице.

Семья Сольского держалась исключительно на идейной общности, а не на каких-то там нежных чувствах и взаимной заботливости. Новая, революционная, анархическая семья!..

– Вот газета! – Зяма, напрягая зрение, отыскал необходимые строки: текст был слегка расплывчатым из-за добитого до ручки шрифта и плохо читался. – Ага, вот! «На злобу дня»… «Так называемый вождь и теоретик анархистов, бывший князь-аристократ, воспитанник прогнившего Пажеского корпуса…»

– Плевать мне на их слова. Ты мне адрес скажи! – вскипел Нестор.

– Да-да! Адрес! Вот, пишут: «…поселился… в особняке на Новинском бульваре в сто одиннадцатом доме, принадлежавшем бывшей аристократке Софье Петрово-Соловово… И хотя особняк был подвергнут пролетарскому заселению, Кропоткину с семьей оставили самую большую комнату. Наш великий анархист мирится с тем, что в соседней с ним комнате проживает князь Трубецкой, этот потомок Гедиминовичей, выселенный из своего дворца… Вот кого предпочитает анархист! Вместо того чтобы поселиться в пролетарской семье и набраться революционного…»

– Хватит! – прервал его Махно. – Хватит всякие пакости про Кропоткина! И кто ж такое написал?

Нестор прищурился, словно высматривал цель, и глаза его сверкнули странным блеском, похожим на вспышку дульного винтовочного пламени. Зяма, хоть и не был знаком с действиями гуляйпольской «черной гвардии», сразу понял, что ожидало бы бойкого автора заметки, живи он в тех краях.

– Подписано: «Захар Зоркоглазый».

– Сволочь, – коротко выразился Нестор. – Пойду! Значит, Новинский бульвар, сто одиннадцать.

– Если Кропоткин там еще проживает. – Сольский стал вновь рыться в газетах, отыскивая еще что-то и при этом продолжая бормотать: – Где-то тут… ну да… тоже короткая заметка… и очень непонятная. Не то большевики его высылают… в Дмитров, не то он сам туда едет. К своей родне, графьям или князьям Олсуфьевым. Не слыхал?

– Я и своих, катеринославских, не шибко хорошо знаю, не то шо… А як это – высылают? За шо?

– Ну, вроде заботятся о нем. Года-то у него немолодые. Вот и решили его подальше от Москвы, на «молочко и сметанку», для его же здоровья, – усмехнулся Зяма.

– Понятно. Не нужен им в Москве Кропоткин.

Благодаря своему умению ориентироваться на местности, Нестор быстро нашел Садовую улицу, что опоясывала собственно Москву. Садовая действительно была садовой: здесь дома, как высокие дворцы, так и особнячки, скрывались в начинающих уже зеленеть садах, и с само́й улицы, довольно узкой, означенной двумя колеями трамвая, невозможно было разглядеть номерных табличек на домах, а нередко и самих домов, хотя день занимался солнечный, пахло летом.

Словно странная река, без истока и устья, Садовая разделялась на дюжину подназваний: Самотечную, Каретную, Кудринскую… Когда-то номерные таблички с указанием улиц и полицейского участка, белые или бронзовые, ярко начищенные, крепились к крашеным заборам или воротам. Сейчас же от них остались только темные следы на выгоревших и ободранных заборах.

Сами же хозяева, как правило, люди состоятельные, и сбили эти таблички, чтобы запутать тех, кто явится с обыском или просто с целью грабежа. Пока нежданные гости ищут, стучат, перекликаются, есть время улизнуть, спрятаться или хотя бы убрать самое ценное подальше от недобрых глаз.

После посещения Кремля, с надежными документами в кармане, Махно чувствовал себя уверенно и не боялся расспрашивать прохожих. Так язык довел его до Кудринской, а дальше он отыскал и Новинский бульвар.

Здесь тоже были сады! Да какие! Не хуже, чем где-нибудь в Новороссии. Тут и волк заплутал бы в зелени…

Нестор увидел мужчину, который, оглядываясь, деловито отдирал от деревянного забора штакетины. Был он в куртке, перешитой из старой шинели, в кепке, стоптанных юфтевых сапогах. Похоже, близкий по классовой принадлежности человек.

– Эй, дядя! – позвал Нестор.

«Дядя» вздрогнул, уронил штакетину и посмотрел за плечо, явно выбирая путь к бегству. Но, присмотревшись, все же принял Нестора за своего.

– Чего? – спросил он, смелея на глазах.

– Не подскажешь здесь номер дому?

Мужик сбил на затылок кепку:

– А черт его знает. Я переехамши, еще в городу не шибко обвык.

– Ну хоть шо за улица?

– Улица-то, ясное дело… Черт ее знает, какая улица. – Мужик звучно высморкался, вытер пальцы о куртку. – Была, вишь ли, ране Новинская. А щас, говорят, будет эта… черт его… в общем, имени… за заслуги… Может, уже и не Новинская… Вот так! Москва, мать ее: живешь не знаешь где. Не то что у нас в Трофиловке, на Белгородщине.

– Н-да, – хмыкнул Нестор. – Случаем не знаешь, где тут Кропоткин живет? – Главе гуляйпольских анархистов казалось, что каждый человек в Москве, даже такой темный, как этот заселенец, должен знать Петра Алексеевича. Да и как может быть иначе?

– Знаю, чего ж! – обрадовался человек. – Энтого, товарищ, все хорошо знали. А только всё! Замели его надысь! Сам видал, как вели.

Мужичок весь светился от радости. Он не злорадствовал, просто был горд своей осведомленностью.

– Как «замели»? – спросил ошеломленный Махно.

– Обнаковенно… Щас это просто. Пришли, забрали. Пущай посидит, а то и того хужее. Все-таки энтот… элемент!

– За шо? Какой элемент? – продолжал недоумевать Нестор, холодея внутри и одновременно ощущая прилив горячей ненависти, желание немедленно выручать, мстить, убивать. Светоч мировой революции – и в кутузку.

– За што? – усмехнулся мужичок. – Так ведь булочная у него была! На углу Смоленско-Сенной. Супротив чайной, не знаешь, што ли?

– Какая булочная? – прошипел Нестор. – Шо ты мелешь!

– Ну, как же… На ней так и написано было: «Булочная Краваткина». Чего не отнять, витушки и сгибни знатно выпекал. – Гражданин вздохнул, сглотнул слюну.

– Краваткин?! Я тебя про князя Кропоткина спрашиваю!

Мужичок недоуменно заморгал.

– Ну, Кропоткин Петро Лексеич! – разъяснил Махно.

– Князь, говоришь? – Мужик даже отступил шага на два, не выпуская, однако, из рук штакетины, которые он, как бурундук, запасал впрок, предчувствуя далеко впереди холодную зиму. – Ты чо, мужик, с Луны свалился? Князя-то уж непременно замели. Тут булочника и то… А ты – про князя.

И он, пятясь, скрылся за кустом слегка зазеленевшей сирени, цепляя штакетинами ветки.

Дом, где проживал Кропоткин, все же отыскался. Девушка, стоявшая у открытых настежь ворот и читавшая в таком неудобном положении книгу, ответила неопределенно, но подавая некоторую надежду:

– Вы погодите, я сейчас узнаю.

Девушка исчезла, а Махно, ожидая, повернулся и увидел на противоположной стороне улицы красивый особняк, проглядывавший фасадом сквозь кусты и деревья. Это был знаменитый особняк князя Гагарина работы Бове, украшенный фронтоном с горельефами летящих гениев, покровителей рода.

Гениев Нестор принял за каких-то несущихся по воздуху людей и решил, что это изображения святых. Неистовый анархист сплюнул и подумал: «Гады, загнали нашего батьку Петра Лексеича в осиное гнездо. Нет, чтобы поселить в Кремле, со всем уважением».

В глубине двора, куда ушла девушка, у большого дома с мезонином стояли телеги. Одна была почти доверху нагружена добром. Другая ждала. И тут же стояли легкие дрожки. Возчики носили какие-то узлы, мебель.

Нестор догадался: Кропоткин уезжал в Дмитров. Уезжал к дмитровским аристократам и землевладельцам, дальним своим родственикам Олсуфьевым. Подобно другим «бывшим», их сильно уплотнили и урезали, отняв земли и усадьбы, но особнячок в Дмитрове пока оставили. Некогда славившиеся хлебосольством Олсуфьевы обещали седобородому «дедушке русской революции» тишину, хлеб, сметанку и молочко.

Но главная причина его отъезда заключалась в том, что дом на Новинском, где он занимал одну комнату, постоянно «трясли». Один за другим следовали обыски, как правило, ночные. И аресты. Пока временные. Логики в действиях новых властей было мало, а вот суеты много. Старик стал плохо спать, волновался, хватался за сердце и явно нуждался в покое. Но о каком покое могла идти речь в России в восемнадцатом году? Так родилась мечта о Дмитрове, где якобы было относительно сытно и тихо, потому что уезд отличался зажиточностью и относительно высокой грамотностью мужичков.

После возвращения из эмиграции весной семнадцатого года, почти одновременно с Лениным, Петр Алексеевич находился в состоянии перманентного ужаса. Это чувство возникло у него еще на Финляндском вокзале в Петрограде. Встречали его куда более радостно и пышно, чем вождя большевиков. Толпа была странная: почетный караул Семеновского полка вместе с полковым оркестром, министры Временного правительства, дамы с цветами, больше всего было рабочих, многие под черными знаменами, но в конце концов в первые ряды пробились анархистски настроенные матросы-балтийцы и от восторга стреляли в воздух.

Кропоткин на броневик не полез и сказал довольно короткую речь о необходимости социального мира, взаимопонимания и союза сословий ради победы. Мир с Германией – хорошо, но это будет означать поражение, а за поражением последует унижение и страшный братоубийственный хаос, а далее по логике вещей откат к диктатуре.

Анархист выступил против хаоса! Но он же высказался и против диктатуры! Против любой диктатуры. Только в единении народа видел князь залог победы, а вслед за победой, получив опыт социального единства, Россия двинется к безвластному устройству… Министры аплодировали, оркестр играл, в толпе плакали и восторженно кричали, морячки разряжали в воздух маузеры и карабины. Но Кропоткина это вовсе не радовало. Пахло грозой! То, что у морячков и рабочих было столько оружия, рождало дурные предчувствия. Как и благодушный вид растерянных министров, явно не имеющих навыков практического управления и улыбавшихся во все стороны. Позеры! Случайно выскочившие на сцену любители…

У старика были зоркие глаза.

Оттеснив всех, матросы понесли его на руках от вокзала до «Астории». Было очень неудобно и неловко. Слетели калоши, исчезла шляпа.

Чуть позже Петр Алексеевич видел, как те же матросики, вкупе с солдатами в шинелях с оборванными пуговицами и хлястиками, расстреливали или поднимали на штыки офицеров и просто тех, кто им чем-то не понравился.

Он перебрался в Москву, казавшуюся ему спокойной и благополучной. Грезилась ему почему-то Англия, зеленая, ухоженная, даже несмотря на войну, думалось о тред-юнионах, медленно, но уверенно, без потрясений завоевывавших социальные блага для рабочих. Он стал писать именно об этом, об английских профсоюзах и кооперативах, как бы не замечая происходившего в своей любимой России. Сам себе боялся признаться, что русский бунт, о котором предупреждал Пушкин, оказался не похож на его, Кропоткина, мечты и призывы, а великая анархия, прародительница общего счастья, обернулась грабежами, голодом, брошенными заводами и пустеющими полями. На что же была потрачена жизнь?

Жена с дочерью уехали в Дмитров осваиваться. Он заскучал, работа валилась из рук, и наконец тоже решил ехать и теперь бродил по гостиной, натыкаясь на стопки перевязанных бечевкой книг, чемоданы и узлы.

В гостиную вошла горничная Маша.

– Простите, ваше сиятельство, – сказала она. – Там у ворот какой-то человек вами интересуется. Явно не чекист. Похоже, приезжий, из Малороссии.

– Вы так считаете? – спросил Кропоткин.

– Я думаю, ваше сиятельство, что это кто-то из ваших поклонников, провинциал. Приехал увидеть и побеседовать, – ответила Маша, морща носик.

– А вот и не угадали. – Князь-анархист замахал руками. – Это, верно, Степан Васильевич прислал человека для помощи в погрузке. Я просил.

Петр Алексеевич не хотел принимать своих многочисленных надоедливых поклонников. Тем более в тысячный раз беседовать об азах анархизма. Он уже видел, что в России победили не большевики, победила русская бессмысленная, разгульная анархия, которую марксисты тоже взяли на вооружение: чтобы развалить армию и все, что составляло костяк державы. Затем последует укрепление власти победивших и искоренение анархии, ибо она несет лишь разложение и разрушение. Собственно, искоренение уже началось в самом прямом, расстрельном смысле. Ну и о чем же тут беседовать?

– Да, может, пришел от Степана Васильевича, – согласилась Маша, которая знала, что старик видит только то, что хочет видеть.

Махно вслед за Машей вошел во двор. Аллейка привела его к парадному подъезду, где он еще издали разглядел телеги и дрожки.

На крыльцо, заставленное всевозможными коробками, вышел представительный старик с окладистой белой бородой, с высоким лбом и львиной гривой, с пышными баками, ясно глядящими сквозь стекла очков глазами. Он указал возницам на большую продолговатую коробку:

– Этот поставец еще, пожалуй, поместится. Только оберните его чем-нибудь, одеяльцем, что ли!

Нестор понял: это Кропоткин! Ненавистник самодержавия, подхвативший черное знамя из рук Бакунина! Патриарх! Император от анархизма! Властитель революционных умов!

Проследив за установкой поставца, Кропоткин исчез в доме и тут же снова возник на крыльце. В одной руке он нес какой-то тючок, обернутый в старую шаль, в другой держал связку книг.

Махно, одолев робость, приблизился к ступеням. Снял с головы свою пролетарскую кепку.

– Здравствуйте, Петр Алексеевич! А я к вам по важному делу… Хорошо, хоть успел!

– Да-да, голубчик, успели! – пробасил старик Кропоткин. – Вы от Степана Васильевича? Знаю. Спасибо. Рук не хватает, а мелочей-то, мелочей! Держите! Это положите в дрожки!

Нестор отнес принятые из рук Кропоткина сверток и связку книг и бегом устремился по ступенькам крыльца наверх. Но оттуда пятился задом, преграждая ему путь, возчик, поддерживающий пианино. Второй, с другой стороны, едва не падая, толкал его.

– Ну-ка, подмогни, браток! – простонал он, обращаясь к Махно.

– Да-да, голубчик, подсобите, – попросил идущий следом за грузчиками Кропоткин.

Что делать! Махно вцепился в инструмент, подлез под черный корпус, пользуясь тем, что был небольшого росточка. И взял на себя основную тяжесть.

– Гляди, паря, – с облегчением выдохнул пятившийся мужичок, – ежли эфтот черный гроб привалит – надоть буде самделишний колотить… Пудов эдак-то… двадцать!

– Тащи! – теперь хрипел уже Нестор.

Поставили пианино на телегу, увязали. Махно сам проследил, чтобы инструмент закрепили хорошо. Подложил какие-то тряпки, чтобы в пути не поцарапать. Узлы затягивал от души. Если уж музыка нужна вождю для отдыха или для прилива сил в трудах, надо позаботиться.

– Крепкий ты! – похвалил его дмитровский, сворачивая самокрутку. – А по виду не скажешь. Хочешь до нас в хозяйство?

– Не голодаете? – спросил Нестор, расправляясь с последним узлом.

– Не, у нас не Москва. Покедова ничо. Земелька, правда, скудна. Огородничаем, извоз вот, торгуем. У нас, слышь, – он понизил голос, – у нас эти, эсера наверху в уезде. Справных мужиков не трогають, слава Богу. А баринков малость утесняют, это верно. Землицы нам привалило, рук не хватает: война. – Он перешел на шепот: – Только, слышь, гуторют, будто их большевики скоро к ногтю подберут! Ух, до чего ж эфти большевики строги! У нас на заставах коней намерились это… реквизицию… ну, забрать, в обчем. Хорошо, через Петра Лексеича у нас охранна грамота на перевоз. Да-а… Так не знаешь, будуть наших эсеров лопатить?

– Не знаю, – нахмурился Нестор. – А насчет анархистов? Как они?

– А эфти у нас только рази сбегшие матросики… Баламуты.

– Ладно, хватит разговоры разговаривать! – рассердился Нестор.

Он бросился в дом, отыскивая Кропоткина. Торопливо прошел в большую комнату с настежь раскрытыми дверями. Но здесь было пусто. Заметил сидящую на окне кошку, подхватил ее, вынес на улицу.

– Живность забыли. – Он передал кошку одному из возчиков. – А где ж хозяин?

– Эва! Так он уж покатил в дрожках на эфту… на Долгоруковску, а там через Бутырки на шашейку… Мы следом. Садись, до самого Дмитрова доставим.

Нестор, проклиная двадцатипудовое пианино и болтливых дмитровских мужичков, бросился к воротам, выглянул. Справа увидел удаляющиеся дрожки и львиную гриву Кропоткина, возвышающуюся над кузовком.

Догнал, задыхаясь.

– Петр Алексеич! Петр Алексеич!

Ухватился рукой за откинутый верх. Бежать стало легче. Старик уже плоховато слышал, и Махно крикнул почти в ухо:

– Петр Алексеевич!

Кропоткин взглянул на него сверху вниз, виновато улыбнулся.

Дрожки остановились.

– Ах ты! Совсем, голубчик, запамятовал! – сказал Кропоткин Нестору, не вылезая, однако, из дрожек. – Я ведь обещал Степану Васильевичу… – Он вытащил из кучи сложенных у его ног книжных связок один томик, легко разорвав шпагат. Достал из кармана чудо техники, новейшее изобретение заграницы, «вечное перо», блеснувшее на солнце стальным тяжелым корпусом, нажал на поршень, стряхнул куда-то в сторону жирную каплю чернил, что-то быстренько, ровным почерком написал, поставил замысловатую подпись. – Редкое издание, английское! Девяносто четвертого года… Заказывал в Лондоне, у Кантера. Пусть помнит старика!

Махно как завороженный следил за неспешными, но четкими движениями старика, похожими на священнодействие. Принял из его рук книгу, хотел что-то сказать, надеясь, что великий разрушитель, может быть, усадит его рядом и они поедут, сердечно беседуя, хоть до самого этого загадочного Дмитрова, а хоть и дальше!

– Трогай! – крикнул Кропоткин вознице, и дрожки помчались по бульвару, исчезли вдали в зелени садов.

Нестор посмотрел на книгу. «Великая революцiя». На титульной странице было малоразборчиво выведено: «Благодарю за участие, понимание, за общность мыслей!» И – красивая подпись, должно быть, хорошо известная анархистам. Кому – не написано. Может, из целей конспирации.

Нестор стоял посреди Новинского бульвара. Мимо него проехали нагруженные доверху телеги. И, невидимая среди узлов, тоскливо мяукала кошка.

В Союзе идейной пропаганды организовали настоящее пиршество. Собрались все. Помимо Сольского здесь были и Шомпер, и Аршинов, и еще несколько незнакомых Нестору анархистов. В центре стола, невесть каким трудом добытая, стояла бутылка вина в окружении хрустальных бокалов. Но главным украшением были аккуратно нарезанные ломтики хлеба и вобла, почищенная и разделанная на кусочки.

– Друзья, мы провожаем нашего верного друга… – торжественно начал речь Сольский.

– А может, обойдемся без пышных слов? – нахмурился Нестор.

– Нет уж! – не согласился Зяма. – Но я коротко!.. Ты избрал путь нелегкой борьбы во вражеском стане. Это героический поступок!.. Ура Нестору!

Анархисты-теоретики негромко, словно опасаясь чего-то, подхватили клич.

Выпив и вытерев губы газетой, Махно положил на стол книгу Кропоткина. Шомпер, библиофил, тут же вцепился в нее. Открыл обложку, прочитал надпись. Потряс гривастой головой, не веря своим глазам:

– Ты его видел? Беседовал? С самим?

Махно, насупив брови, ел бутерброд. Держал паузу, как актер. Шомпер, Сольский и Аршинов ждали. Нет, другой человек покидал Москву. Знающий себе цену. Самоуверенный. Неужели встречи с Лениным и Кропоткиным смогли так сильно его изменить?

– Два часа беседовали, – дожевав хлеб с кусочком воблы наконец сказал Нестор. – Великий старик! Важные вещи сказал…

– Ну!.. Ну!..

– На все вопросы такие полные ответы дал, я даже не думал! Принял как родного! Благословил…

За столом воцарилось молчание. Похоже, такого поворота никто не ожидал.

– Ну?

– Долго говорили. Он как бы между прочим наказал: «Помните, дорогой товарищ, шо революционная борьба не знает сентиментальностей! Действуйте самоотверженно, не зная жалости к врагам! В духе слов из этой моей книги!» И вот, подарил. – Нестор указал глазами на книгу.

– Так и сказал: «без сентиментальностей»? – ахнул Шомпер.

– Дословно! Это я на всю жизнь запомнил. Как клеймо на шкуре выпек. Много ще говорили, о разном. А на прощанье, уже на крыльце… ну просто до слез прошибло… Берегите себя, сказал, товарищ Махно, потому шо таких людей мало в России. Даже як-то неудобно было слышать такое про мою личность… Но сказал же! Прямо как наказ дал! Великий старик! Кремень! – Нестор встал, поднял свой бокал: – Я предлагаю тост за Кропоткина! За великого Кропоткина! – И выпил. – Ну, мне пора! Книгу оставляю вам на хранение, не хочу рисковать на границе… Провожать не надо! Прощайте, друзья! Ще, надеюсь, увидимся. Ще побываю в Москве!

И Махно стремительно вышел. Чтобы никогда больше не вернуться в столицу.

Некоторое время анархисты сидели молча, как будто чем-то придавленные. Лишь один Аршинов улыбался краешком губ.

– Коллеги, но ведь все это неправда! – наконец произнес Сольский. – Ну не мог Кропоткин наговорить такого! Старик потрясен реальным ликом революции, к которой столько лет призывал. Он теперь проповедует классовый мир, а не «безжалостность к врагам». Совсем недавно в кадетской «Свободе России» он призывал брать пример с цивилизованного английского рабочего движения.

Аршинов продолжал молчать. Все так же, слегка улыбаясь, он неторопливо листал «Великую революцию».

– Позвольте, – озадаченно сказал Шомпер, в возбуждении допивая остатки вина. – Но Махно ведь никогда не врал. Я был уверен, он не способен…

Сольский раздраженно обратился к Аршинову:

– А вы, Аршинов, что улыбаетесь? Что ехидничаете? Вам эта ложь доставляет радость?

Аршинов согласно кивнул: да, мол, доставляет. Объяснил:

– Друзья, это ложь во спасение. Случай не обмана, а самообмана. Нестору нужна была эта апостольская передача завета. От учителя к ученику. Для поддержки собственных сил. Для уверенности – после всех разочарований и сомнений.

– Да! Да! – вскочил в волнении Шомпер. – Да, я понимаю. Это – святое, святое…

– Махно разочаровался в нас, в наших речах и лекциях, – говорил Аршинов. – Он рвется в бой, а мы воевать разучились… или не умели. Этот придуманный им «завет» Кропоткина – укор нам!

– Да! Да! – продолжал волноваться Шомпер. – Нам надо было отправиться с ним… поддержать словом!..

– И дать повесить себя на первом же суку, – сьязвил Аршинов.

– Тоже верно, тоже верно, – заламывал руки Шомпер. – И ничем, ничем нельзя ему помочь…

– Да и я… – как бы укорил себя Зяма, – куда мне с семьей? Подлинный анархист должен быть свободен как ветер!

– Мы ему были бы обузой, – успокоил бывших сокамерников Аршинов. – И не судите его строго. Он увез с собой главное – «завет» великого анархиста. Эти слова скоро будет знать вся Новороссия, будьте уверены. И если Нестор уцелеет, мы о нем еще услышим! Я знаю этих хлопцев, в них еще бродит кровь запорожских козаков!

– «Он должен был родиться всемогущим или вовсе не родиться», – вспомнил, прикрыв глаза, Сольский.

– Да… – Шомпер почесал пятерней лохматый затылок. – Все понятно, все понятно… Удачи ему на его, возможно, очень нелегком пути! Опустошим же чаши, пожелаем ему счастливой дороги!

Он поднял «чашу» и попытался сделать залихватский глоток, но в «чаше» было пусто.

Медленно полз сквозь леса и перелески короткий поезд: три-четыре теплушки да пара старых, давно не крашенных скрипучих пассажирских вагонов. Густой дым тянулся за паровозом. На последней площадке покачивались фигуры кондуктора и охранника в полицейской шинели, но со звездой на фуражке.

В вагоне было тесно, душно, все заполнено дымом. Кашляли прокуренные мужики, кашляли обкуренные младенцы. Крестьяне, мещане, дворяне – все перемешались. Кто мешочничал, кто ехал менять последние ценности, кто от чего-то спасался бегством…

В этом вагоне был и Махно. Он скрючился наверху, давая место однорукому солдату, который сидел согнувшись, упираясь головой в багажную полку. Оба смотрели в окно, где сквозь космы паровозного дыма мелькали нищие деревеньки, унылые разъезды. Даже закатное солнышко не могло украсить пейзаж.

– Рассея! – вздохнул однорукий солдат. – Одно слово!

Покачивался, скрипел изношенный вагон. Тихо переговаривались пассажиры. Кто-то завтракал или уже обедал…

Приникло к окну семейство интеллигентов: благообразный средних лет мужчина, жена, постоянно оглядывающаяся и ждущая всяческих неприятностей, дочь, скрывающая милое личико под напуском старого платка, сын-подросток с выправкой кадета.

Неожиданно поезд, под тревожные гудки паровоза, резко затормозил. Остановился. За окнами послышалась беготня, крики, откуда-то снизу пополз черный густой дымок, завивался штопором у грязных вагонных окон. Запахло гарью…

– Ой, батюшки! Горим! – вскрикнула баба, сидящая на узлах.

– Слышишь, Петя? – забеспокоилась интеллигентка, испуганно поглядела на мужа. – Говорят, горим!

– Ну, горим… Все равно не выбраться, – флегматично ответил ее муж.

– Букса загорелась, обычное дело, – объяснил однорукий. – Тряпок с дегтем насовали, оно и пыхнуло.

– Деготь, он для телеги хорош, а тут машина, – отозвался какой-то мужичок. – Чуток постоим та й поедем.

За окном не стихали крики, ругань… Наконец поезд тронулся.

– Таких остановок еще будет и будет, – «успокоил» всех однорукий. – То рельсы разобраны, то банда налетит, то дрова кончились…

– Дрова, они для печки хороши, а тут машина, – опять не удержался «знающий» мужичок.

– О господи! – вздохнула «барынька». – Петя, это правда, что паровоз на дровах едет?

– Не знаю. Я мосты строил, а не паровозы… Время такое, что и на дерьме поедет.

Тихо плелся поезд, покачивался вагон. Революционные рельсы, кривые, давно не чиненные, не крепленные.

В сумерках зажгли фонарь: плошку с разбитым стеклом. Свету мало, чаду много.

Кругом жевали, курили, сплевывали на пол, сорили лузгой от семечек.

– О господи, – тихо вздохнула «барынька». – Обещали «международный вагон».

Нестор дремал на полке. Не в роскоши вырос. Грязи насмотрелся. Удобств тело не требовало.

За окном темно… Куда едет поезд? А черт его поймет! Машинист, может, и знает. А может, нет!.. Ах, революция! Красные банты, сладкие речи!

– Мам, я клопа раздавила… Фу!..

– Клопы не комиссары. Переживем! – буркнул в ухо дочери мостостроитель. – Главное, две комиссарские проверки уже прошли!

На маленькой станции Казачья Лопань, первой станции на Харьковщине – длительная стоянка. За окном – топот марширующих ног. Четкие военные команды. Выкрики на немецком языке.

– Что это?

– Казачья Лопань. Граница. Дальше уже Германия!

И в самом деле, вдалеке была видна табличка, установленная на столбике близ пути: «Дейч Фатерланд»…

– Боже мой… Германия! И где? Под Харьковом! – ахнул мостостроитель.

– Перевирка! Перевирка! – В вагоне появился какой-то железнодорожный чин из новой украинской власти. На фуражке кокарда, удивительная для пассажиров: трезубец и по сторонам два колеса. – Готуйте посвидчення… всё, що треба…

– Я не понимаю…

– А як що не розумиете, не слид було на Вкраину ихаты. Мы тепер незалежни, тому й вымагаемо, щоб вси державну мову зналы!

– Какой ты незалежный, если немцу жопу лижешь? – спросил Махно.

– Хто це сказав? Хто це сказав? А ну злазь!

Да откуда же узнаешь, кто сказал? Вагон – как мешок с картошкой. И сумеречно.

Чиновник быстренько просматривал документы. Возле интеллигентов приостановился. Внимательно прочитал строки в старом паспорте с двуглавым орлом. Помусолил еще какую-то бумажку. Потом, став строгим, официальным, спросил:

– Коштовности е? – И в ответ на недоуменные взгляды пояснил: – Драгоценности имеете?

Испуганная «мадам» протянула ему золотое колечко. Чиновник спрятал его в карман брюк.

– Прощению просим, – сказал он по-русски, – но наша держава молодая, нуждается в валюте. Сами понимаете, москали спокон веку грабили нас. – И улыбнулся: – Добро пожаловать на Украину! Украина – не Россия, голодать не будете!

– А перстенек, простить, пане, вы вкралы чи як? – в упор спросил у чиновника Махно со своей полки.

– Не твое собаче дило!.. Посвидчення! – рявкнул чиновник.

Махно протянул ему удостоверение и медицинскую справку, полученные в Москве.

– Народный вчитель… Так… В ликарни був. Сухотный?

– Ага, чахоточный. – И Махно кашлянул ему прямо в лицо.

Чиновник отшатнулся, вытер рот и усы платком.

– А ну выходь! – приказал он, пятясь и переступая через чьи-то ноги. – Выходь з вагону, бо зараз варту поклычу! Це ж ты мене ображав, жополызом обизвав?

Махно спокойно спустился с полки и вслед за чиновником пробрался к выходу из вагона.

На насыпи чиновник посвистел в свою игрушечную свистульку, подзывая двух вартовых с офицером во главе. Форма на них была синяя, с золотой окантовкой, за плечами карабины.

Чуть дальше виднелся немецкий патруль, тоже с офицером. Рогатые каски, кургузые, мышиного цвета мундирчики, поношенные сапоги с короткими голенищами. Но подтянуты, строги…

– Ось, пан хорунжий, – доложил вартовому офицеру чиновник. – Дуже пидозрила особа. По документу народный вчитель, а державною мовою володие погано… Шось тут не те!

Офицер стал внимательно рассматривать справку.

– Почему не знаете украинского языка? – спросил он, и стало очевидно, что и сам-то он его не знает. Видимо, из бывших офицеров русской армии.

– А як бы я его знав, когда девять рокив на царской каторге отбув? – спросил Махно. – Не то шо родной язык – родну маму забудешь.

– Девять лет? – переспросил пан хорунжий.

– Так точно. Вот, пожалуйста!

Махно закатал рукава, показывая багровые обручи на запястьях, вечную тюремную печать. Потом поднял штанины: там тоже были видны следы от кандалов.

– И туберкулез еще! – Махно закашлялся, но деликатно, в кулак. И все же офицер отступил на шаг.

– Ладно, ладно… – Он повернулся к таможенному чиновнику: – Ты что ж, сам не можешь разобраться, кто перед тобой? Борец за свободу Украины, жертва царизма!

Чиновник был явно скуповатый, не склонный «честно делиться». Видимо, он давно раздражал офицера, и теперь хорунжий был не прочь свести с ним счеты.

– Выбачайте! – извинился чиновник. – Помылывся.

– И пассажиров грабит, – оскалил зубы Махно. – Гляньте у нього в левому кармани…

Офицер быстро и ловко вывернул чиновнику карман. Из него выпали колечки, какие-то сережки, брошь, высунулись, не желая расставаться с теплым карманом, несколько ассигнаций. Ассигнации тут же попали в не менее теплый кулак пана хорунжего, а поднимать разлетевшееся золотишко офицеру было не с руки: наблюдая за этой сценой, к ним приближались немцы.

– Так-то ты бережешь честь молодой державы? – Офицер наотмашь ударил чиновника по лицу – к великому удовольствию Нестора.

Немцы подошли к месту происшествия. Офицер поднял драгоценности, спрятал их в свой карман, довольно улыбнулся:

– Репарацион… Гезетцмюссиг…[5] – Он ткнул пальцем в чиновника, как бы стреляя: – Пуф-пуф… Дер Шпитцбубе![6]

Нестор тоже был доволен. Отличные документы сделали ему кремлевские умельцы.

– Вы свободны… езжайте дальше! – Офицер варты возвратил Нестору бумаги.