Толстый Ганс, старший повар господина страсбургского бургомистра, никогда не разводил очага прежде, чем не выпивал кружки отменного кирша или пинты-другой пива. «Если в лампу не наливать масла, — говорил Ганс, — то неосмотрительно требовать, чтобы она светила». А так как чем лучше лампа, тем больше требует она масла, то к концу обеда за очагом вырастала у Ганса такая батарея бутылок, как целый орган. И, приводя себя в тожественноэнер-гетическое состояние духа, Ганс в лунную ночь выходил во двор и, обращаясь к воображаемым слушателям, говорил:

— Посмотрите, какая она у нас круглая, плоская и большая. Она совершенная красавица. Она не делает разницы между людьми и освещает одинаково и наш великолепный собор, и дом бургомистра, и самую жалкую лачугу окраины. Она светит уже больше тысячи лет. У ней благородное сердце. Вот только жаль, что столько стало в нашем Страсбурге колбасников, коптилен и пивных, что своим дымом они ее изрядно закоптили. Надо ее почистить!

И он брал горсть тертого кирпича и суконку, и лез на лестницу, прислоненную к сараю. Разумеется, дойдя до по-следней перекладины, он летел вниз. Впрочем, он не разбивался, так как был очень толст и, поворчав, что все-таки он своего добьется и снимет с луны пятна, мирно засыпал тут же, у лестницы.

В ту новогоднюю ночь Гансу было не до луны. Помощник повара и трое поварят едва успевали справляться с командами Ганса. Надо было зажарить сто фазанов, пятьдесят индеек, двадцать пять поросят, целого быка и сделать пудинг такой легкий, чтобы он был не тяжелее воздуха, — ровно в полночь господин бургомистр должен был объявить многочисленным знатным гостям о семейной радости, — обручении его единственной красавицы-дочери Магды с молодым доктором философии Карлом Зоммервинтером, сыном всеми уважаемого ювелира и оптика. В те давпия и счастливые времена не было большого различия между богатым и бедным, человеком именитым и простым, — все цеха обладали равными правами и пользовались одинаковым уважением со стороны граждан, а ремесло гранильщика драгоценных камней, точильщика линз и литейщи-ка зеркал почти равнялось искусствам, как живопись, стихосложение, скульптура. Старый же Зоммервинтер делал такие великолепные алмазные украшения, что они светились даже в темноте, и лил такие зеркала, что даже совершенная дурнушка видела себя в них красавицей, — поэтому нисколько не удивительно, что дочь бургомистра выходила за сына ремесленника. К тому же молодой доктор был красив, строен, умен и скромен.