Вскоре Элла вновь стояла на крыльце, глядя вслед отъехавшему экипажу. На этот раз он уносил вдаль единственного родного для нее человека.

Отец махал рукой на прощание, а из глаз Эллы текли слезы. Рядом с ней с прямой, как палка, спиной и ничего не выражающим лицом стояла леди Тремейн,

Анастасия и Дризелла вели себя гораздо более оживленно.

– Не забудь про кружева! – кричала вслед отъезжающему экипажу Анастасия.

– И про зонтик! – вторила ей Дризелла. – Под цвет моего лица!

После этого Тремейны отправились в дом, и Элла осталась одна.

Когда экипаж окончательно скрылся из виду, Элла тоже возвратилась в дом. Проходя мимо гостиной, она услышала, что ее окликнули. Смахнув слезы с глаз, она вошла в комнату.

Леди Тремейн сидела, удобно устроившись в одном из кресел. Ее руки лежали на коленях, на лице играла самодовольная улыбка. За спиной Элла слышала, как ее сводные сестры препираются в своей комнате из-за шкафа – в нем не хватало места для их одежды.

– Вы меня звали, мачеха? – спросила Элла.

Улыбка на лице леди Тремейн сделалась холодной как лед.

– Не смей называть меня мачехой, – ответила она. – Лучше уж обращайся ко мне «мадам». – Она помолчала, слушая, как визжат ее дочери, затем продолжила: – Анастасия и Дризелла. Милые, нежные девочки. Они привыкли жить вдвоем в одной комнате, но нынешняя, как мне кажется, слишком тесна для них.

Элла слышала доносящиеся крики. Она не стала возражать мачехе. Ее сводные сестры, кажется, совершенно вышли из себя. А она обещала отцу, что будет к ним внимательна и добра.

– Моя спальня самая большая комната в доме, если не считать ту, в которой живете вы с папой. Может быть, они захотят переселиться в нее?

Леди Тремейн удивленно подняла бровь. Она как раз собиралась сказать Элле, чтобы та переехала из своей комнаты, но не думала, что девушка сама предложит ей это.

– А я могу жить… – продолжила Элла.

– …на чердаке, – закончила за нее мачеха. – Вот именно.

«На чердаке?» – мысленно ужаснулась Элла, пятясь назад.

– Там очень мило и много свежего воздуха, – продолжила леди Тремейн. – И тебе не будут мешать наши разговоры и прочая суета. Там будет очень даже уютно, особенно если ты заберешь туда все эти… – она повела рукой, указывая на маленькие памятные вещицы, которые они с отцом собирали годами. Дойдя до маленького портрета матери Эллы, рука леди Тремейн замерла, а затем мачеха закончила: – эти безделушки. Они будут тебя развлекать.

Элла молча обвела взглядом «безделушки», задержалась на материнском портрете. «Будь смелой и доброй. Обещаешь?», – прозвучали в голове Эллы последние слова матери. Она подавила в себе желание возразить, и, кивнув просто, ответила:

– Хорошо, мадам.

Леди Тремейн улыбнулась так, будто только что победила в великой битве, и продолжила, указывая на набитые книгами полки:

– Их ты тоже можешь забрать. Естествознание, математика, история. По-моему, эти книги слишком… заумные. Нагоняют тоску. И места слишком много занимают.

Леди Тремейн поднялась с кресла, наугад вытащила одну из книг и протянула ее Элле. Девушка едва сдержалась, чтобы скрыть изумление, – на левой руке леди Тремейн сверкнуло обручальное кольцо, которое отец в свое время подарил ее матери. Как оно оказалось на мачехе? Элла точно знала, что это кольцо отец ей не отдавал, и никогда не мог бы отдать.

Она не знала, что ей сказать и как поступить.

Она была потрясена и тем, что увидела на руке мачехи мамино кольцо, и тем, что ей придется переезжать на новое место. Без отцовской поддержки Элла чувствовала себя неуверенно и неуютно.

Чуть позднее, закончив собирать немногочисленные вещи в своей теперь уже бывшей спальне, Элла поднялась наверх. Она открыла дверь чердака – и на нее накатила волна холодного, пропахшего пылью воздуха. Сюда никто не заходил годами, поэтому пол покрывал толстый слой пыли, а с потолка свисала густая паутина. Повсюду были разбросаны самые разные и неожиданные вещи, попавшие на чердак после того, как стали никому не нужными. «Точь-в-точь, как я», – подумала Элла. В углу она заметила узкую продавленную кровать и перетащила ее к единственному чердачному окну.

– Ну и хорошо, – бодро сказала она вслух, присев на краешек кровати. – Во всяком случае, здесь никто меня не будет тревожить.

И тут, словно в ответ на ее слова, раздался тонкий писк, и к Элле вышли ее знакомые мыши Жаклин и Гас.

– Ах! – обрадовалась Элла, увидев своих друзей. – Вот, оказывается, где ваше пристанище! Теперь кажется и мое тоже.

Мышки посмотрели на Эллу снизу вверх и зашевелили своими усиками, будто соглашались с ней.

Элла улыбнулась. В конце концов, возможно, все не так уж и плохо. На чердаке не будет ни мачехи, ни сводных сестер, ни злобного кота – уже одно это замечательно. Кроме того, раз уж ее загнали на чердак, то, как говорится, дальше некуда и хуже уже не будет, правильно?

Однако довольно скоро Элла обнаружила, что на самом деле все может быть еще хуже. Прихотям мачехи и сводных сестер не было конца. Они пожаловались на то, что «сельский воздух изнуряет их», и тогда, чтобы помочь слугам исполнять все новые и новые требования Тремейнов, Элла каждое утро стала носить им завтрак в постель. Прошло немного времени – и им в спальню пришлось подавать и обед, и чай, и ужин. Колокольчики на кухне прежде покрытые раньше слоем пыли и никогда не использовавшиеся теперь трезвонили без умолку. И каждый такой звонок означал очередное требование со стороны новой родни.

Пока Анастасия и Дризелла бездельничали, Элла выбивалась из сил – приносила полные тарелки, убирала пустые, собирала и чистила одежду, которую повсюду разбрасывали ее сводные сестры. Когда ближе к полудню те вместе со своей матерью перебирались в гостиную, Элла должна была проверить, протерта ли здесь пыль и раздвинуты ли шторы, чтобы впустить в комнату солнечный свет. Но как бы Элла ни старалась, ее родственницы вечно были чем-то недовольны – то пылинку заметят, то жалуются, что в окна слишком ярко светит солнце.

Однажды, как обычно, Элла хлопотала в гостиной, Дризелла пыталась петь, а Анастасия рисовала. Певица и художница из них были никудышные, и Элла невольно поморщилась, когда Дризелла попыталась взять очень высокую ноту.

Сидя в кресле, леди Тремейн наблюдала за своей падчерицей. Даже в грязном платье и с непричесанными волосами та все равно была привлекательнее любой из ее дочерей. Разумеется, это бесило леди Тремейн. Она понимала, что Дризелла и Анастасия будут выглядеть лучше только в одном случае – если сама Элла будет выглядеть хуже. Значит, льющийся от Эллы добрый свет должен погаснуть, и сделать это нужно как можно скорее и любой ценой.

(Ах, дорогой читатель, теперь ты видишь, как панически боятся света жестокие, темные сердца! Как боятся его жестокие и завистливые люди! Но удивительно не это. Странно то, что они, похоже, никак и ничему не могут научиться…)

Глава четвертая

Дни, сливаясь, текли один за другим. Мачеха по-прежнему требовала от Эллы исполнения все новых и новых своих капризов. Единственным утешением для девушки оставались отцовские письма и мысли о его скором возвращении. И вот однажды днем она услышала знакомый стук копыт, а затем и громкий стук в дверь.

– Наконец-то! – закричала Элла, сбегая вниз по лестнице.

Но когда она распахнула дверь, улыбка на ее лице погасла. В дверях стоял фермер. В одной руке он держал свою шляпу, в другой – поводья Галахада.

Конь низко опустил голову, коляска за ним была пуста. Отца Эллы нигде не было видно.

Фермер уставился в землю, затем медленно поднял голову и с печалью в голосе сказал:

– Ваш отец, мисс… В дороге он заболел. Его больше нет, мисс. Он умер.

Это было невыносимо! Перед глазами Эллы все поплыло, кровь отхлынула от лица, она побледнела, ее охватила дрожь. Девушка протянула руку и оперлась на дверной косяк, чтобы не упасть. За ее спиной появились леди Тремейн, Анастасия и Дризелла.

– Перед кончиной он говорил только о вас, мисс, – сказал фермер, пытаясь хоть как-то утешить Эллу. – И еще о вашей матери.

Леди Тремейн недовольно поджала губы.

Не предполагая, какое сильное впечатление производят его слова, фермер продолжил:

– Я должен передать вам вот это, – он полез в свой дорожный мешок и вытащил из него сухую веточку.

Из глаз Эллы ручьями хлынули слезы. Схватив веточку, она прижала ее к своему сердцу. Стоявшие у нее за спиной Анастасия и Дризелла принялись недовольно ворчать.

– А как же мои кружева? – спросила Анастасия.

– И мой зонтик, – добавила Дризелла.

– А сами не видите, что ли? – огрызнулась леди Тремейн. – Нет ни того, ни другого. Ничего нет.

Элла встретилась с мачехой взглядом. Ей показалось, что в глубине глаз леди Тремейн промелькнуло нечто похожее на жалость. «Может ли такое быть? – мелькнуло у нее в голове. – Неужели мачеха хотя бы отчасти способна разделить мое горе?»

Но тут леди Тремейн вновь заговорила.

– Мы разорены, – сказала она. – На что мы теперь будем жить?

Она ушла в дом, вместе с собой уведя своих дочерей. Элла поблагодарила фермера и медленно закрыла дверь. Оставшись одна, она, обессилев, сползла по ней на пол. Сердце ее разрывалось. Теперь она осталась одна-одинешенька во всем мире и не знала, что же с ней будет дальше.

Долго гадать о своей судьбе Элле не пришлось. Спустя несколько дней после известия о смерти мужа леди Тремейн рассчитала всех слуг. После их ухода вся работа по дому легла на плечи Эллы. И ей же пришлось собрать оставшиеся после отца вещи и распродать их буквально за бесценок. Ей приходилось бегать за водой и тащить полные ведра, когда сводным сестрам хотелось принять ванну.

Любого другого такая жизнь привела бы в отчаяние, но только не Эллу – она никогда не унывала и не вешала нос, сколько бы новых обязанностей ни навьючивали на нее леди Тремейн и сводные сестры. Элла всегда что-то мурлыкала себе под нос, собирая овощи в оранжерее. Напевала, когда стирала и гладила. Она улыбалась даже тогда, когда помогала леди Тремейн надевать платья, стоившие намного больше, чем жалованье уволенной из дома прислуги.

Элла видела, как смотрит на нее мачеха – как на лишний рот, который приходится кормить, как на незваную гостью в доме, который теперь принадлежит только ей. Но Элла не нарушит свои обещания, ни то, которое дала много лет назад своей матери, ни другое, данное совсем недавно отцу. Она не нарушит их, даже если с каждым днем все больше становится не сестрой, не дочерью, а простой служанкой.

Лишь поздно вечером, когда все дела были переделаны, а мачеха и сводные сестры уже лежали в постелях, Элла могла наконец немного отдохнуть. Тогда она и позволяла себе немного взгрустнуть. В один из таких вечеров Элла почувствовала себя такой уставшей, что даже не смогла проглотить ни кусочка. Тогда она положила на пол корку хлеба, ломтик сыра и позвала своих единственных друзей – мышек Жаклин и Гаса. Те не заставили себя долго ждать и привели с собой двух своих детей-мышат, которых Элла назвала Исав и Иаков. Наблюдая за тем, как ужинают мыши, Элла была рада, что, хотя бы они благодарны ей за то, что она для них делает.

Затем, слишком уставшая, чтобы тащиться к себе на чердак, Элла свернулась клубочком возле камина и уснула, пригревшись в волнах тепла от остывающих углей.

Проснулась Элла как от толчка. Угли в камине давным-давно остыли, было слышно, как наверху возятся уже проснувшиеся мачеха и сводные сестры. Девушка испуганно вскочила на ноги и принялась быстро готовить завтрак. Как только вода в чайнике начала закипать, Элла позвонила в колокольчик, давая знать, что завтрак готов.

Тремейны теперь снова завтракали не в постели, а как прежде, внизу, в гостиной, и требовали, чтобы завтрак им всегда подавали в одно и то же время.

Спустя несколько минут Элла вошла в гостиную, чтобы подбросить дров в камин. Ее новые родственницы уже явились, и леди Тремейн встретила свою падчерицу ледяным взглядом.

– Я полагала, что завтрак уже готов, – сказала она, и уголки ее губ недовольно опустились.

– Он готов, мадам, – ответила Элла. – Только сначала я подброшу дров в огонь.

Такой ответ еще больше рассердил леди Тремейн.

– Нельзя ли впредь звать нас, только тогда, когда все и в самом деле будет готово? – недовольным тоном спросила она.

– Как пожелаете, мадам, – кивнула Элла. Она вышла на кухню и вскоре вернулась, принеся вареные яйца и чайник.

– Что это у тебя на лице? – подняла бровь леди Тремейн, когда Элла начала разливать чай.

Элла слегка провела по своей щеке пальцами – на них остался черный от сажи след.

– Это от камина! – воскликнула Анастасия и громко рассмеялась. К ней тут же присоединилась Дризелла.

– Иди умойся, – сказала Элле леди Тремейн. – Так ты нам золы в чай насыплешь.

Казалось Леди Тремейн упрекала ее в неряшливости, но Элла понимала, что на самом деле мачехе нравится видеть ее в таком жалком состоянии. О сводных сестрах и говорить было нечего – они буквально сияли от радости.

Дризелла откинулась на спинку стула и закричала, хлопая в ладоши.

– Я придумала для нее новое имя – Зола!

Анастасия оглядела Эллу с головы до ног и сморщила носик.

– Я бы не пережила, если бы мне пришлось возиться в такой грязи! – И добавила, жестоко улыбаясь: – Элка-грязнуля, Элла-зола.

– Точно! – радостно воскликнула Дризелла. – Золушка! Вот так мы теперь и будем ее звать.

Сестры стали наперебой дразниться, но Элла старалась не обращать на них внимания и продолжала подавать завтрак. Разложив еду по тарелкам и разлив чай, Элла подошла к своему стулу. До сих пор она всегда завтракала вместе со своей «семьей». Но ее остановил голос леди Тремейн.

– А это еще чей прибор? – спросила она, указывая на тарелку Эллы. – Разве мы кого-нибудь ждем?

– Это мое место, – ответила Элла.

– Ты полагаешь, что тебе по-прежнему место за столом рядом с нами? Я думаю, тебе лучше поесть после того, как мы закончим завтрак. Я не права, Элла? Или, точнее сказать, Золушка?