Эркюль Пуаро вытирал свежевыбритое лицо, когда в дверь нетерпеливо постучали и, не дождавшись ответа, в каюту вошел полковник Рейс. Войдя, он притворил за собой дверь.

— Чутье вас не обмануло, — сказал он. — Это случилось.

Пуаро выпрямился и отрывисто спросил:

— Что?

— Линит Дойл погибла — ей прострелили голову ночью.

С минуту Пуаро молчал, ему живо вспомнились две сцены — Асуан, парк, свистящий девичий шепот: «Я бы хотела приставить мой пистолетик к ее голове и спустить курок»; и недавняя, голос тот же: «Чувствуется, что так продолжаться не может, это такой день, когда что-то случается»; и это странное выражение мольбы в ее глазах. Что же сталось с ним, что он не откликнулся на эту мольбу? Из-за этого своего полусна он ослеп, оглох и поглупел...

Рейс продолжал:

— Я тут до некоторой степени официальное лицо; за мной послали, просили разобраться. Через полчаса пароход должен сниматься с якоря, но без моего распоряжения он никуда не тронется. Конечно, есть вероятность, что убийца пришел с берега.

Пуаро замотал головой.

Рейс согласно кивнул в ответ:

— Я тоже так думаю. Это можно смело исключить. Вам решать, старина. Сейчас ваш выход.

Пуаро между тем расторопно приводил себя в порядок.

— Я в вашем распоряжении, — сказал он.

— Там сейчас должен быть Бесснер, я послал за ним стюарда.

Всего на пароходе было четыре каюты люкс. Две по левому борту занимали доктор Бесснер и Эндрю Пеннингтон; по правому борту в первой располагалась мисс Ван Шуйлер, во второй — Линит Дойл. Следующая за ней была гардеробная ее мужа.

У каюты Линит Дойл стоял белый от страха стюард. Он открыл дверь и пропустил Пуаро и Рейса. Над постелью склонился доктор Бесснер. Подняв глаза на входящих, он что-то пробурчал.

— Что вы можете нам сказать, доктор? — спросил Рейс.

Бесснер в раздумье скреб небритый подбородок.

— Ach! Ее застрелили с близкого расстояния. Смотрите: вот, прямо над ухом — здесь вошла пуля. Очень мелкая пуля, я думаю, двадцать второго калибра. Револьвер — его держали почти вплотную к голове, видите — темное пятно, это обгорела кожа.

Снова накатило тошнотворное воспоминание о тех словах в Асуане.

Бесснер продолжал:

— Она спала, нет никаких следов борьбы, убийца в темноте прокрался к лежавшей и выстрелил.

— Ah! Non! — выкрикнул Пуаро. Пропадавший в нем психолог был глубоко оскорблен. Чтобы Жаклин де Бельфор с револьвером в руке кралась по темной каюте — нет, концы не сходились.

Бесснер уставился на него сквозь толстые стекла очков:

— Но именно так это случилось, уверяю вас.

— Да-да. Я отвечал своим мыслям. С вами я не спорю.

Удовлетворенная воркотня в ответ.

Пуаро подошел и стал рядом. Линит Дойл лежала на боку. Такая естественная, покойная поза. А над ухом крохотная дырочка с коркой запекшейся крови.

Пуаро грустно покачал головой. Тут его взгляд упал на белую стену, и он буквально задохнулся. На ее опрятной поверхности чем-то буровато-красным была коряво выписана буква Ж.

Насмотревшись, Пуаро нагнулся к телу и очень осторожно взял правую руку. На одном пальце осталось буровато-красное пятнышко.

— Nom d’un, norm d'un nom![68] — воскликнул Эркюль Пуаро.

— Э-э! Что такое?

И доктор Бесснер взглянул на стену:

— Ach! Это...

Рейс сказал:

— Дьявольщина! Что вы на это скажете, Пуаро?

Пуаро несколько раз пружинисто поднялся и опустился на носках.

— Вы спрашиваете, что я скажу по этому поводу. Eh bien, это очень просто, не так ли? Мадам Дойл умирает, она хочет указать на убийцу, и вот она смачивает палец своей кровью и пишет инициал убийцы. Да, это поразительно просто.

— Ach! Но...

Доктор Бесснер готовился заговорить, но Рейс жестом призвал его к молчанию.

— Такое, значит, у вас складывается впечатление? — врастяжку спросил он.

Повернувшись к нему, Пуаро кивнул:

— Да, все это, я говорю, поражает своей простотой. И очень знакомо, не так ли? Такое часто случается на страницах детективного романа. Сейчас это и впрямь vieux jeu[69]. Невольно начинаешь думать, что у нашего убийцы старомодный вкус.

Рейс перевел дух.

— Понятно, — сказал он. — А то я было подумал... — Он оборвал себя.

Бегло улыбнувшись, Пуаро сказал:

— Что я верю в избитые штампы мелодрамы? Однако извините, доктор Бесснер, вы что-то хотели сказать.

Бесснер возмущенно заклекотал:

— Что хотел сказать! Ф-фу! Что это все абсурд! Нонсенс.. Несчастная дама умерла мгновенно. Чтобы обмакнуть палец в кровь (а здесь, как видите, и крови мало) и написать на стене букву Ж — ф-фу! — это нонсенс, мелодраматический нонсенс!

— C’est d'un enfantillage[70], — согласился Пуаро.

— Но сделано это с каким-то намерением, — рассудил Рейс.

— Естественно, — согласился помрачневший Пуаро.

— Интересно, что стоит за буквой Ж? — спросил Рейс.

На это Пуаро незамедлительно ответил:

— За ней стоит Жаклин де Бельфор, молодая дама, которая . несколько дней назад объявила мне, что больше всего на свете желает... — Он остановился и потом размеренно процитировал: — «Приставить к ее голове маленький пистолетик и спустить курок».

— Gott in Himmel![71] — воскликнул доктор Бесснер.

С минуту все молчали. Рейс глубоко вздохнул и сказал:

—То есть именно то, что и произошло здесь?

Бесснер кивнул:

— Именно так, да. Это был револьвер очень малого калибра, возможно, как я сказал, двадцать второй. Чтобы сказать точно, нужно прежде извлечь пулю.

Понятливо кивнув, Рейс спросил:

— А когда наступила смерть?

Бесснер снова поскреб подбородок.

— Я не претендую на особенную точность. Сейчас восемь часов. Учитывая температуру воздуха вчера вечером, скажу, что она определенно мертва шесть часов, но не более восьми, пожалуй.

— Получается между полуночью и двумя часами.

— Именно так.

Помолчали. Рейс огляделся.

— Как быть с ее мужем? Я полагаю, он еще спит у себя.

— В настоящую минуту, — сказал доктор Бесснер, — он еще спит в моей каюте.

Пуаро и Рейс недоуменно переглянулись.

Бесснер закивал:

— Ach, so. Я вижу, вам не сказали. В мистера Дойла ночью стреляли в салоне.

— Стреляли? Кто?

— Молодая дама, Жаклин де Бельфор.

— Он серьезно пострадал? — спросил Рейс.

— Да, задета кость. Что можно было — я сделал, но срочно нужен рентген и правильное лечение, которое на этом судне невозможно провести.

Пуаро пробормотал:

— Жаклин де Бельфор.

Его взгляд снова потянулся к букве Ж.

— Если нам тут делать уже нечего, давайте спустимся, — предложил Рейс. — В наше распоряжение отдана курительная комната. Нужна подробная картина всего, что тут было ночью.

Все вышли. Рейс запер дверь и положил ключ в карман.

— Мы еще вернемся сюда, — сказал он. — Первым делом надо прояснить все обстоятельства.

Они спустились на среднюю палубу, где у дверей курительной нетерпеливо переминался администратор «Карнака».

Бедняга был совершенно выбит из колеи случившимся и желал поскорее сбыть бразды правления полковнику Рейсу.

— Лучшее, чем я могу помочь, — это предоставить действовать вам, сэр, поскольку вы официальное лицо. Я уже имею распоряжение во всем слушаться вас — относительно того... другого дела. Если вы возьметесь и за это, я прослежу, чтобы вам во всем содействовали.

— Молодчага! Для начала оставьте за мной и месье Пуаро это помещение на все время расследования.

— Конечно, сэр.

— И пока — все. Занимайтесь своими обязанностями. Я знаю, где вас найти.

Не скрывая облегчения, администратор вышел из комнаты.

Рейс сказал:

— Садитесь, Бесснер, и выкладывайте, что тут случилось ночью.

Они молча слушали рокочущий голос доктора.

— Все более или менее ясно, — сказал Рейс, когда тот кончил. — Девушка взвинтила себя, еще подогрелась горячительным — ну и пульнула в человека из двадцать второго калибра. А потом пошла в каюту Линит Дойл и ту прикончила заодно.

Доктор Бесснер затряс головой:

— Нет-нет! Не думаю. Не думаю, что это было возможно. Прежде всего, она не стала бы писать свой инициал на стене, это было бы смешно, nicht wahr?[72]

— Вполне могла, — заявил Рейс, — если не помнила себя от ревности, о чем она твердит, то вполне могла заверить автографом, так сказать, свое преступление.

Пуаро помотал головой:

— Нет-нет, не думаю, что она может быть настолько примитивной.

— Тогда остается лишь одно объяснение для этого инициала. Кто-то специально вывел его на стене, чтобы бросить подозрение на девушку.

Бесснер кивнул:

— Да, и преступник просчитался, ибо не только вряд ли фройляйн могла совершить преступление, но это, я полагаю, просто невозможно.

— Почему же?

Бесснер рассказал об истерике Жаклин и обстоятельствах, что вынудили сдать ее под надзор мисс Бауэрз.

— И я думаю, что мисс Бауэрз — я уверен! — оставалась с ней всю ночь.

— Если так, это упрощает дело.

— Кто обнаружил преступление? — спросил Пуаро. 

— Горничная миссис Дойл, Луиза Бурже. Как обычно, она пришла ее будить, нашла мертвой, выбежала и без чувств упала на руки проходившему стюарду. Тот пошел к администратору, администратор — ко мне. Я вызвал Бесснера и направился к вам.

Пуаро кивнул.

Рейс сказал:

— Надо известить Дойла. Вы говорите, он еще спит?

Бесснер кивнул:

— Да, он еще спит у меня в каюте. Я дал ему сильное снотворное ночью.

Рейс повернулся к Пуаро.

— Что ж, — сказал он, — больше нет нужды задерживать доктора, да? Благодарю вас, доктор.

Бесснер встал:

— Я пойду завтракать, да. Потом я вернусь к себе в каюту и посмотрю, не проснулся ли мистер Дойл.

— Благодарю вас.

Бесснер вышел. Оставшиеся подняли глаза друг на друга.

— Итак, какие соображения, Пуаро? — спросил Рейс. — Вы тут главный. Жду распоряжений. Говорите, что делать.

Пуаро поклоном выразил согласие.

— Eh bien, — сказал он, — нам нужно наладить следственную комиссию. В первую очередь, я полагаю, нужно восстановить истинную картину происшедшего этой ночью. То есть нам следует расспросить Фанторпа и мисс Робсон, действительных свидетелей случившегося. Исчезновение револьвера — это очень существенно.

Рейс позвонил и отдал стюарду поручение.

Вздохнув, Пуаро покачал головой.

— Скверно, — пробормотал он. — Скверно.

— У вас есть какие-нибудь соображения? — полюбопытствовал Рейс.

— Они противоречат одно другому. Я пока не утряс их, не привел в порядок. Факт остается фактом: эта девушка ненавидела Линит Дойл и хотела ее убить.

— Вы думаете, она способна на это?

— Я думаю — да. — В голосе Пуаро звучало сомнение.

— Но не таким способом — это вас и сбивает с толку, верно? Не могла она в темноте прокрасться в каюту и пристрелить спящую. Такое хладнокровие кажется вам неправдоподобным, да?

— В известном смысле.

— Вы считаете, что эта девушка, Жаклин де Бельфор, не способна на преднамеренное хладнокровное убийство?

— Знаете, я не уверен, — медленно произнес Пуаро. — Задумать — да, могла. Но я не уверен, что она могла исполнить это...

Рейс кивнул:

— Понятно... Бесснер говорит, что она никак не могла это сделать.

— Если так, то здесь все чисто. Будем надеяться, что это так. — Пуаро помедлил и простодушно добавил: — Я буду рад, если это так, потому что я очень сочувствую малышке.

Открылась дверь, и вошли Фанторп и Корнелия, за ними — Бесснер.

Задыхаясь от волнения, Корнелия заговорила:

— Ужас какой! Бедная, бедная миссис Дойл! Такая прелестная. Каким злодеем надо быть, чтобы поднять на нее руку. А мистер Дойл — он сойдет с ума, когда узнает! Как он боялся ночью, чтобы она не узнала о его ране!

— Мы как раз хотим, чтобы вы рассказали нам обо всем, мисс Робсон, — сказал Рейс. — Мы хотим точно знать, что случилось ночью.

Сначала Корнелия сбивалась, но два-три вопроса Пуаро выправили дело.

— Да-да, понимаю: после бриджа мадам Дойл ушла к себе в каюту. Только сразу ли она пошла в каюту?

— Сразу, — сказал Рейс, — Я сам видел. У ее двери я пожелал ей доброй ночи.

— Когда это было?

— Господи, я не знаю, — ответила Корнелия.

— Было двадцать минут двенадцатого, — сказал Рейс.

— Bien. Значит, в двадцать минут двенадцатого мадам Дойл была жива и невредима. В это время в салоне были — кто?

Фанторп ответил:

— Дойл был. Мисс де Бельфор. И мы с мисс Робсон.

— Правильно, — подтвердила Корнелия. — Пеннингтон допил свой стакан и ушел следом.

— Не намного позже?

— Нет, три-четыре минуты спустя.

— Стало быть, до половины двенадцатого?

— О да!

— Итак, в салоне остались вы, мадемуазель Робсон, мадемуазель де Бельфор, месье Дойл и месье Фанторп. Чем вы все занимались?

— Мистер Фанторп читал. У меня было вязание. Мисс де Бельфор... она...

Фанторп пришел на выручку:

— Она много пила.

— Да, — подтвердила Корнелия. — Она в основном говорила со мной, расспрашивала про домашнюю жизнь. А сама обращалась хоть и ко мне, но как бы в расчете на мистера Дойла. Он злился на нее, но ничего не говорил. Я думаю, он думал, что она сама остынет, если он отмолчится.

— А она не остывала?

Корнелия помотала головой:

— Раз-другой я пыталась уйти, но она задержала меня, и мне все время было очень не по себе. Потом мистер Фанторп встал и вышел...

— Неудобно получалось, — сказал Фанторп. — Я подумал: лучше я тихо уйду. Мисс де Бельфор откровенно устраивала сцену.

— И тут она вынула револьвер, — продолжала Корнелия, — мистер Дойл вскочил, чтобы отобрать, но произошел выстрел, и его ранило в ногу; тогда она разрыдалась, стала кричать, а я перепугалась до смерти и побежала за мистером Фанторпом, и он вернулся со мной, и мистер Дойл просил не поднимать шума, но мальчик-нубиец услышал выстрел и пришел, и мистер Фанторп сказал ему, что все обошлось; потом мы отвели Жаклин в ее каюту, и мистер Фанторп оставался с ней, пока я ходила за мисс Бауэрз.

Корнелия смолкла и перевела дух.

— В какое время это было7 — спросил Рейс.

— Господи, я не знаю, — сказала Корнелия, но Фанторп незамедлительно ответил:

— Что-нибудь около двадцати минут первого. Я знаю, что было ровно половина первого, когда я наконец добрался до своей каюты.

— Относительно некоторых вещей я должен быть совершенно уверен, — сказал Пуаро. — Когда мадам Дойл ушла, кто-нибудь из вас выходил из салона?

— Никто.

— Вы совершенно уверены в том, что мадемуазель де Бельфор вообще не выходила из салона?

— Абсолютно уверен, — сразу ответил Фанторп. — Ни Дойл, ни мисс де Бельфор, ни мы с мисс Робсон — никто не выходил из салона.

— Хорошо. Из этого следует, что, скажем, до двадцати минут первого мадемуазель де Бельфор никак не могла застрелить мадам Дойл. Вы, мадемуазель Робсон, ходили за мадемуазель Бауэрз. Все это время мадемуазель де Бельфор была одна у себя в каюте?

— Нет, с ней оставался мистер Фанторп.

— Хорошо. Пока у мадемуазель де Бельфор полное алиби. Следующей мы пригласим мадемуазель Бауэрз, но прежде мне нужно спросить вас еще кое о чем. Месье Дойл, вы говорите, очень тревожился о том, чтобы мадемуазель де Бельфор не оставляли одну. Как вы считаете, он боялся, что она задумывает еще какое-нибудь безрассудство?

— Именно так, — сказал Фанторп.

— Он, очевидно, боялся, что она представляет опасность для мадам Дойл?

— Нет. — Фанторп замотал головой. — Вряд ли он об этом задумывался. Я думаю, он боялся, что она... э-э... может что-нибудь сделать с собой.

— Самоубийство?

— Да. Понимаете, хмель слетел, и она рвала на себе волосы. Была само раскаяние. Все время повторяла, что хочет умереть.

Корнелия вставила, смущаясь:

— Мне кажется, он сильно тревожился за нее. Он говорил замечательные слова. Говорил, что это его вина, — он плохо обошелся с ней. Он... в самом деле замечательно себя вел.

Эркюль Пуаро задумчиво кивнул.

— Теперь насчет револьвера, — продолжал он. — Как с ним было?

— Она его выронила, — сказала Корнелия.

— А потом?

Фанторп рассказал, как он вернулся за ним, но нигде не мог найти.

— Ага! — сказал Пуаро. — Потихоньку добираемся. Прошу вас, будьте очень внимательны. Опишите в точности, как все было.

— Мисс де Бельфор уронила револьвер. Потом ногой отшвырнула его.

— Он был ей ненавистен, — объяснила Корнелия. — Я представляю себе, что она чувствовала.

— И револьвер, вы говорите, скользнул под диван. Теперь — внимание. Прежде чем уйти, мадемуазель де Бельфор не брала оттуда револьвер?

Фанторп и Корнелия в один голос отвечали отрицательно.

— Precisement[73]. Поймите, я только добиваюсь точности. Итак, выясняется: когда мадемуазель де Бельфор ушла из салона, револьвер лежал под диваном, а поскольку мадемуазель де Бельфор не оставляли одну — с ней были по очереди месье Фанторп, мадемуазель Робсон и мадемуазель Бауэрз, — завладеть им позже она тоже не могла. В какое время вы вернулись за ним, месье Фанторп?

— Почти в половине первого.

— А пока вы с доктором Бесснером несли Дойла из салона в каюту и потом вернулись за револьвером — сколько времени прошло?

— Минут пять — может, чуть больше.

— Значит, в эти пять минут кто-то забрал револьвер из-под дивана. И этот «кто-то» не мадемуазель де Бельфор. Кто же? По всей вероятности, забравший револьвер и был убийцей мадам Дойл. Можно также допустить, что предшествующую сцену этот человек подслушал либо подглядел.

— Не понимаю, из чего вы это заключаете, — возразил Фанторп.

— Я заключаю это, — сказал Эркюль Пуаро, — из ваших слов: что револьвер был под диваном, его не было видно. Поэтому маловероятно, что его обнаружили случайно. Забравший знал, где он лежит. Значит, кто-то еще участвовал в этом эпизоде.

Фанторп замотал головой:

— Я никого не видел, когда перед самым выстрелом вышел на палубу.

— Вы ведь вышли на правый борт?

— Да, по этому борту моя каюта.

— А если бы кто-то заглядывал в салон с левого борта, вы бы его не увидели?

— Не увидел бы, — признал Фанторп.

— Кто-нибудь слышал выстрел, кроме мальчика-нубийца?

— Никто, насколько я знаю.

Фанторп продолжал:

— Понимаете, все окна там были закрыты. Мисс Ван Шуйлер с вечера жаловалась на сквозняк. Двери тоже были закрыты. Я вообще сомневаюсь, чтобы в том звуке можно было распознать выстрел. Так, пробка хлопнула.

Рейс сказал:

— И никто, насколько я понимаю, не слышал другого выстрела, которым была убита миссис Дойл.

— Этим займемся чуть позже, — сказал Пуаро. — Пока же мы разбираемся с мадемуазель де Бельфор. Пора переговорить с мадемуазель Бауэрз. Но прежде чем вы уйдете, — он жестом остановил Фанторпа и Корнелию, — скажите о себе несколько слов, чтобы не было нужды посылать за вами снова. Сначала вы, месье, — ваше полное имя?

— Джеймс Лечдейл Фанторп.

— Адрес?

— Гласмор-Хаус, Маркит-Доннингтон, Нортгемптоншир.

— Ваша профессия?

— Я адвокат.

— С какой целью приехали в эту страну?

Наступила пауза. Впервые апатичный мистер Фанторп казался озадаченным. Наконец он только что не промямлил:

— Э-э... с развлекательной... целью.

— Ага! — сказал Пуаро. — Вы в отпуске, так?

— Э-э... да.

— Очень хорошо, месье Фанторп. Будьте любезны, изложите вкратце, что вы делали ночью после событий, о которых тут шла речь?

— Отправился спать.

— Это было?..

— Сразу после половины первого.

— Ваша каюта — двадцать вторая, по правому борту, ближайшая к салону?

— Да.

— Я задам вам еще один вопрос. Когда вы были у себя в каюте, вы ничего не слышали — ничего решительно?

Фанторп задумался.

— Я быстро лег. Кажется, я слышал что-то вроде всплеска, прежде чем уснул. Больше ничего.

— Вы слышали что-то вроде всплеска. А близко?

Фанторп покачал головой:

— Право, не могу сказать. Я почти спал.

— Когда бы это могло быть?

— Что-нибудь около часа. Точно не скажу.

— Благодарю вас, месье Фанторп. Это все.

Теперь внимание Пуаро переключилось на Корнелию.

— Итак, мадемуазель Робсон, ваше полное имя?

— Корнелия Рут. Мой адрес — Ред-Хаус, Белфилд, штат Коннектикут.

— Что вас привело в Египет?

— Меня взяла в путешествие кузина Мари, мисс Ван Шуйлер.

— Прежде вы виделись с мадам Дойл?

— Нет, никогда.

— Что вы делали этой ночью?

— Я помогла доктору Бесснеру обработать ногу мистера Дойла и потом сразу пошла спать.

— Ваша каюта?..

— Сорок первая, по левому борту, рядом с мисс де Бельфор.

— А вы что-нибудь слышали?

Корнелия покачала головой:

— Ничего.

— Никакого всплеска?

— Нет, но и слышать было нечего, потому что с моей стороны берег.

Пуаро кивнул:

— Благодарю, мадемуазель Робсон. Окажите любезность, попросите мадемуазель Бауэрз прийти сюда.

Фанторп и Корнелия вышли.

— Дело проясняется, — сказал Рейс. — Если трое свидетелей не сговорились, Жаклин де Бельфор никак не могла завладеть револьвером. Но ведь кто-то завладел! И кто-то слышал все, что происходило в салоне. И этот кто-то из самых дружеских чувств вывел инициал «Ж» на стене.

В дверь постучали, и вошла мисс Бауэрз. Сиделка опустилась на стул, как всегда собранная, деловитая. Отвечая Пуаро, она назвалась, сообщила адрес и профессию — и добавила:

— Я приглядываю за мисс Ван Шуйлер уже больше двух лет.

— У мадемуазель Ван Шуйлер скверно со здоровьем?

— Да нет, я бы не сказала, — ответила мисс Бауэрз. — Она немолода, тревожится за себя, и ей хочется, чтобы рядом постоянно была сиделка. Ничего серьезного с ней не происходит. Просто она требует к себе много внимания — и готова за него платить.

Пуаро понимающе кивнул. Потом он сказал:

— Итак, этой ночью мадемуазель Робсон пришла за вами.

— Да, это так.

— Будьте любезны, расскажите, как все было.

— Мисс Робсон в общих чертах рассказала о случившемся, и я пошла с ней. Мисс де Бельфор я обнаружила в очень возбужденном, истерическом состоянии.

— Она чем-нибудь грозила мадам Дойл?

— Нет, ничего подобного. Она была охвачена горьким раскаянием. Она довольно много выпила, кстати сказать, страдала еще и от этого. Я не решилась оставить ее одну. Я сделала ей укол морфия и осталась сидеть с ней.

 — Ответьте мне на один вопрос, мадемуазель Бауэрз. Мадемуазель де Бельфор не выходила из каюты?

 — Нет, не выходила.

 — А вы сами?

 — Я оставалась с ней до самого утра.

 — Вы совершенно уверены в этом?

 — Абсолютно уверена.

 — Благодарю вас, мадемуазель Бауэрз.

 Сиделка вышла. Пуаро и Рейс обменялись взглядами. Жаклин де Бельфор определенно была непричастна к преступлению. Кто же тогда застрелил Линит Дойл?