Рано утром пароход пришел в Эз-Зебуа.

С сияющим лицом, в шляпе с трепещущими широкими полями, одной из первых на берег устремилась Корнелия Робсон. Пренебрегать людьми было не в характере Корнелии. У нее было открытое, любящее сердце.

В отличие от аристократки мисс Ван Шуйлер, ее не шокировал внешний вид Эркюля Пуаро: белый костюм, розовая сорочка, черный галстук-бабочка и белый тропический шлем. На проспекте, обставленном сфинксами, она охотно поддержала светский разговор.

— Ваши спутницы не сойдут с парохода посмотреть храм?

— Понимаете, кузина Мари — это мисс Ван Шуйлер — не встает так рано. Ей надо очень, очень следить за своим здоровьем. А для этого надо, чтобы рядом была мисс Бауэрз — это ее сиделка. Потом, она говорит, этот храм не из самых лучших, но она страшно добрая, сказала, что я могу пойти и посмотреть.

— Очень мило с ее стороны, — сухо заметил Пуаро.

Бесхитростная Корнелия доверчиво согласилась с ним.

— Да, она очень добрая. Это просто замечательно, что она взяла меня с собой в это путешествие. Я такая везучая! Я ушам своим не поверила, когда она предложила маме отпустить меня с ней.

— И поездка вам нравится — да?

— Она чудесная! Я видела Италию — Венецию, Падую, Пизу — и еще Каир, хотя в Каире кузина Мари занемогла и я мало что видела, а теперь это чудесное плавание в Вади-Хапьф и обратно.

Улыбнувшись, Пуаро сказал:

— У вас счастливый характер, мадемуазель.

Он задумчиво перевел взгляд на молчаливую, хмурую Розали, одиноко шедшую чуть впереди них.

— Она прелестная, правда? — сказала Корнелия, перехватив его взгляд. — Только смотрит на всех как-то презрительно. Она, конечно, очень англичанка. Но миссис Дойл красивее. Другой такой красивой и элегантной женщины я просто не встречала. Ее муж боготворит землю, по которой она ступает, правда? А ваша седовласая знакомая — какая важная дама! У нее в родне, я знаю, есть герцог. Она говорила о нем вчера вечером, а мы рядом сидели. Но у нее самой титула нет — да?

Ее заставила умолкнуть скороговорка нанятого драгомана[49], велевшего всем остановиться:

— Этот храм был посвящен египетскому богу Амону и богу солнца Ра-Гарахути, чьим символом была голова сокола...

Он говорил как заведенный. Доктор Бесснер, глядя в бедекер[50], бормотал под нос по-немецки. Он предпочитал печатное слово.

Тим Аллертон не пошел с группой, зато его матушка пыталась разговорить замкнутого мистера Фанторпа.

Эндрю Пеннингтон, держа под руку Линит Дойл, слушал внимательно, проявляя сугубый интерес к цифрам, которые называл гид.

— Он говорит, шестьдесят пять футов в высоту? По-моему, меньше. А молодчага этот Рамзее![51] Хваткий, хоть и египтянин.

— Большого размаха бизнесмен, дядя Эндрю.

Эндрю Пеннингтон одобрительно скосился на нее:

— Ты сегодня прекрасно выглядишь, Линит. А то я было забеспокоился: совсем с лица спала.

Обмениваясь впечатлениями, группа вернулась на пароход. Снова «Карнак» плавно двинулся вверх по реке. Смягчился и пейзаж: появились пальмы, возделанные поля.

И, словно откликаясь на эти внешние перемены, какая-то тайная подавленность отпустила пассажиров. Тим Аллертон преодолел свою меланхолию. Немного встряхнулась Розали. Повеселела Линит.

— Бестактно говорить с новобрачной о делах, — говорил ей Пеннингтон, — но есть пара моментов...

— Разумеется, дядя Эндрю. — Линит мгновенно приняла деловой вид. — Мой брак принес кое-какие перемены.

— Вот именно. Я выберу время, и ты подпишешь несколько бумаг.

— А почему не сейчас?

Эндрю Пеннингтон огляделся. Поблизости никого не было. Пассажиры в основном сгрудились на палубе, между салоном и каютами. А в салоне остались мистер Фергюсон — этот, насвистывая, потягивал пиво за центральным столиком, выставив напоказ ноги в грязных фланелевых брюках; месье Эркюль Пуаро, прильнувший к стеклу, созерцая движущуюся панораму; и мисс Ван Шуйлер, сидевшая в дальнем углу с книгой о Египте.

— Прекрасно, — сказал Пеннингтон и вышел из салона.

Линит и Саймон улыбнулись друг другу долгой, добрую минуту

расцветавшей улыбкой.

— Тебе хорошо, милая? — спросил он.

— Да, несмотря ни на что... Забавно, что я ничего не боюсь.

— Ты — чудо, — убежденно сказал Саймон.

Вернулся Пеннингтон. В руках у него была пачка густо исписанных бумаг.

— Боже милосердный! — воскликнула Линит. — И все это я должна подписать?

Лицо Пеннингтона приняло виноватое выражение.

— Я понимаю, какая это морока, но хорошо бы навести порядок в делах. Во-первых, аренда участка на Пятой авеню... потом концессии на Западе...

Он долго говорил, шелестя бумагами. Саймон зевнул.

С палубы в салон вошел мистер Фанторп. Незаинтересованно оглядевшись, он прошел вперед, к Пуаро, и также уставился на бледно-голубую воду и желтые пески по обе стороны.

— Вот тут подпиши, — заключил Пеннингтон, положив на стол документ и показав где.

Линит взяла бумаги, пробежала глазами страницу, другую, вернулась к началу, взяла авторучку, подсунутую Пеннингтоном, и подписалась: Линит Дойл.

Пеннингтон забрал документ и выложил следующий. Что-то на берегу заинтересовало Фанторпа, и, желая разглядеть получше, он перешел в их угол.

— Это трансферт[52], — сказал Пеннингтон, — можешь не читать.

Линит тем не менее заглянула в бумагу. Пеннингтон выложил очередную, и ее Линит внимательно прочла.

— Дела-то все простейшие, — сказал Пеннингтон. — Ничего особенного. Только изложены юридическим языком.

Саймон снова зевнул:

— Дорогая, ты что, собираешься читать всю эту пачку? Эдак ты провозишься до ленча, если не дольше.

— Я всегда все читаю, — сказала Линит. — Меня так учил папа. Он говорил: а вдруг там опечатка?

Пеннингтон неприятно рассмеялся:

— Ты страх какая деловая женщина, Линит.

— Мне никогда не стать таким сознательным, — рассмеялся в ответ Саймон. — Я просто не могу читать деловые бумаги. Мне говорят: подпиши где прочерк — и я подписываю.

— Страшная безответственность, — неодобрительно заметила Линит.

— Непрактичный я человек, — беспечно объявил Саймон. — И всегда такой был. Мне кто скажет: надо подписать — я и подписываю. Чего проще!

Задумчиво смотревший на него Пеннингтон помял верхнюю губу и суховато спросил:

— А не рискованно это, Дойл?

— Чепуха, — отвечал Саймон. — Я не из тех, кто думает, что весь мир собирается обхитрить их. Я доверчивый человек — и это окупается. Со мной еще никто не хитрил.

Тут, к всеобщему удивлению, к ним обернулся молчавший доселе мистер Фанторп и сказал Линит следующие слова:

— Простите мою бесцеремонность, но я не могу не выразить восхищение вашими деловыми качествами. По роду занятий я адвокат — мне приходится с грустью убеждаться, до какой степени непрактичны дамы. Не ставить подпись на незнакомом документе — это замечательно, просто замечательно!

Он уважительно склонил голову. Потом, зардевшись, отвернулся и снова устремил взгляд на нильский берег.

— М-м... благодарю вас, — растерянно проговорила Линит и прикусила губу, сдерживая смех. Молодой человек произвел необыкновенно глубокое впечатление: Эндрю Пеннингтон по-настоящему встревожился. А Саймон Дойл — тот не знал, тревожиться ему или смеяться.

У молодого же человека огненно пылали уши.

— Пошли дальше, — с улыбкой сказала Линит Пеннингтону.

А у того вдруг пропала охота продолжать.

— Отложим до другого раза, — решил он. — Дойл прав: если ты будешь читать все подряд, мы тут застрянем до ленча. И ничего не увидим вдобавок. Первые две бумаги — там действительно горящие дела. Так что поработаем как-нибудь потом.

— Здесь страшно жарко, — сказала Линит. — Давайте выйдем.

Все трое вышли на палубу. Повернувшись, Эркюль Пуаро задумчиво оглядел со спины мистера Фанторпа, потом перевел взгляд на раскинувшегося в кресле мистера Фергюсона: тот, запрокинув голову, что-то тихо насвистывал.

Последней он зацепил взглядом мисс Ван Шуйлер, старательно прямившую спину в своем углу. Сама же мисс Ван Шуйлер испепеляла взглядом мистера Фергюсона.

С левого борта, толкнув дверь, стремительно вошла Корнелия Робсон.

— Ты очень задержалась, — накинулась на нее старуха. — Где ты пропадала?

— Извините меня, кузина Мари. Я не нашла шерсть, где вы сказали. Она была совсем в другой коробке...

— Тебя ни за чем нельзя посылать, моя дорогая. Я понимаю — ты не нарочно, но надо же хоть немного соображать и не копаться. А для этого надо сосредоточиться.

— Извините меня, кузина Мари, наверное, я просто глупая.

— Глупость — это когда не стараешься, моя дорогая. Я взяла тебя в эту поездку и рассчитываю на твою отзывчивость.

Корнелия залилась краской:

— Извините меня, кузина Мари.

— И где, наконец, мисс Бауэрз? Уже десять минут, как я должна была принять капли. Будь любезна отыскать ее. Доктор особенно настаивал, чтобы...

В эту самую минуту в салоне появилась мисс Бауэрз с мензуркой в руке.

— Капли, мисс Ван Шуйлер.

— Я должна принимать их ровно в одиннадцать, — заскрипела старуха. — Больше всего на свете ненавижу неточность.

— И правильно делаете, — заметила мисс Бауэрз, взглянув на ручные часики. — Сейчас как раз без одной минуты одиннадцать.

— По моим часам уже десять минут двенадцатого.

— Я полагаю, вам придется поверить моим часам. Они безупречно ходят. Никогда не отстают и не спешат. — Мисс Бауэрз держалась совершенно невозмутимо.

Мисс Ван Шуйлер залпом выпила содержимое мензурки.

— Я определенно чувствую себя хуже, — сказала она раздраженно.

— Грустно это слышать, мисс Ван Шуйлер.

Никакой грусти, однако, в ее голосе не слышалось. В нем было полное безразличие. Она не задумываясь произносила полагающиеся фразы.

— Здесь очень жарко, — продолжала накручивать себя мисс Ван Шуйлер. — Найдите мне кресло на палубе, мисс Бауэрз. Корнелия, возьми вязанье. Осторожнее, уронишь! Потом смотаешь мне клубок.

И вся эта компания удалилась.

Мистер Фергюсон вздохнул, пошевелил ногами и оповестил человечество:

— Придушить мало эту особу.

Пуаро заинтересованно спросил:

— Вам такие не нравятся, да?

— Еще как не нравятся. Кому и какой прок от этой женщины? Весь век не работала, палец о палец не ударила. Жила за чужой счет. Она — паразит, причем самого мерзкого разбора. На этом пароходе болтается много народу, без которого можно обойтись.

— В самом деле?

— Конечно. Взять хоть эту девицу, что подписывала тут бумаги и воображала себя главнее всех. Сотни тысяч бедолаг за гроши ломают спину, чтобы она разгуливала в шелковых чулках и вообще купалась в роскоши. Мне один говорил: чуть ли не самая богатая женщина в Европе; а ведь она для этого пальцем не пошевелила.

— Это кто же вам сказал, что она чуть ли не самая богатая женщина в Европе?

Мистер Фергюсон колюче взглянул на него:

— Мой собеседник не из вашей компании. Мой собеседник собственными руками зарабатывает себе на жизнь — и не стыдится этого. Не то что ваши разодетые в пух и прах бездельники.

Его взгляд неодобрительно задержался на пышной бабочке Пуаро, на его розовой сорочке.

— Что касается меня, то я зарабатываю на жизнь собственной -головой — и не стыжусь этого, — ответил на его взгляд Пуаро.

Мистер Фергюсон отозвался глухим рычанием.

— Расстрелять бы всю эту братию! — объявил он.

— Милый юноша, — сказал Пуаро, — откуда у вас эта страсть к насилию?

— А без насилия, скажите, что хорошего? Надо все сломать и порушить, а уж потом что-то строить.

— Так, конечно, проще, больше шума и есть на что посмотреть.

— А чем, собственно, вы занимаетесь в жизни? Готов спорить — ничем. Или тоже кому-нибудь бумаги носите подписывать.

— Ну зачем же, я — сам себе хозяин, — раздражаясь, отвечал Эркюль Пуаро.

— Так кто же вы?

— Я — детектив, — объявил Эркюль Пуаро с той скромностью, что приличествует заявлению: «Я — король».

— Боже милостивый! — Молодой человек был несказанно поражен. — То есть эта девица держит при себе еще и сыщика?! Это она так дрожит за свою драгоценную шкуру?

— Я никоим образом не связан с супругами Дойл, — отрезал Пуаро. — Я просто отдыхаю.

— Судебные каникулы, ага?

— А вы — разве вы здесь не на отдыхе?

— Отдых! — фыркнул мистер Фергюсон и загадочно пояснил: — Я изучаю обстановку.

— Очень интересно, — обронил Пуаро, легким шагом выходя на палубу.

Мисс Ван Шуйлер перехватила себе лучшее место. Перед ней на коленях, распялив на вытянутых руках шерстяную пряжу, стояла Корнелия. Мисс Бауэрз, тщательно следя за осанкой, читала субботнюю «Ивнинг пост».

Пуаро неспешно шествовал по палубе с правого борта. На корме он едва не наткнулся на женщину, обратившую к нему перепуганное лицо — смуглое, смазливое, романского типа. На ней было ладно сидевшее черное платье, и о чем-то она беседовала с плотным, в форменной одежде мужчиной — механиком, судя по всему. Странное выражение было на их лицах — испуганное и тревожное. Любопытно, о чем они там беседуют, подумал Пуаро.

Обогнув корму, он перешел на левый борт. Вдруг распахнулась дверь каюты, выбежавшая миссис Оттерборн едва не упала ему на руки. Она была в пунцовом шелковом халате.

— Ах, извините, — вскрикнула она, — извините меня, милейший месье Пуаро. Это из-за качки. Я никудышный моряк. Когда же он встанет, этот пароход... — Она ухватила его за руку. — Совершенно не переношу качку... Море не моя стихия... И при этом часами сижу одна. Чтобы родная дочь не жалела, не понимала старуху мать, которая жизнь на нее положила... — Миссис Оттерборн залилась слезами. — Работала ради нее как каторжная... до кровавого пота. Мне, может, grand amour[53] была написана на роду, а я всем пожертвовала... И никому до меня никакого дела! Но я всем скажу... прямо сейчас скажу, как она со мной обращается, какой она тяжелый человек, вытащила меня в эту поездку, когда мне все опостылело... Пойду и скажу всем...

Она попытались уйти. Пуаро мягко удержал ее:

— Я пришлю ее к вам, мадам. Вернитесь к себе. Так будет лучше...

— Нет, я хочу всем сказать... пусть все знают...

— Сейчас опасно, мадам. Море неспокойно. Вас может смыть за борт.

Миссис Оттерборн недоверчиво смотрела на него:

— Вы так думаете? Вы так думаете?

— Да.

Это решило дело. Поколебавшись, миссис Оттерборн вернулась в каюту.

У Пуаро дрогнули крылья носа. Он утвердительно кивнул своим мыслям и, пройдя дальше, увидел Розали Оттерборн — та сидела между миссис Аллертон и Тимом.

— Ваша матушка спрашивала вас, мадемуазель.

Разом оборвался ее счастливый смех. Лицо омрачилось. Бросив на него подозрительный взгляд, она спешно ушла.

— Не пойму я эту девочку, — сказала миссис Аллертон. — Ее не угадать. Сегодня она само дружелюбие, завтра — отъявленная грубиянка.

— Просто капризная злюка, — сказал Тим.

Миссис Аллертон покачала головой:

— Нет, не думаю. Мне кажется, она несчастна.

Тим пожал плечами:

— Да всем хватает своих неприятностей. — Он жестко это сказал, резко.

Послышался гул множества голосов.

— Ленч! — обрадованно воскликнула миссис Аллертон. — Я проголодалась.

В тот вечер, отметил Пуаро, миссис Аллертон подсела к мисс Ван Шуйлер и завела с ней беседу. Когда он проходил мимо, она подмигнула ему.

— Разумеется, — говорила она, — в Калфрисском замке... душка-герцог...

Получив передышку, на палубу вышла Корнелия. Она жадно внимала доктору Бесснеру, не без апломба просвещавшему ее в египтологии по бедекеру.

Облокотившись на поручень, Тим Аллертон говорил:

— А вообще жизнь — дрянная штука...

На это Розали Оттерборн отвечала:

— Она — несправедливая... Кому-то все достается.

Пуаро вздохнул. Как хорошо, что он не молод.