На следующее утро они посещали небольшой Домик королевы Анны. Поездка туда оказалась не столь долгой и утомительной. Этот очаровательный дом располагал интересной историей, помимо истинно прекрасного, необыкновенным образом спланированного сада.

Ричарда Джеймсона, архитектора, переполняло восхищение красотой здания, но со строительной точки зрения; и будучи человеком молодым, из тех, кому приятно слышать звуки собственного голоса, он замирал едва ли не в каждой комнате, восторгаясь всякой сколь-нибудь особенной лепниной или камином, называя исторические даты и источники. Приемлемый поначалу комментарий уже начинал кое-кому надоедать, поскольку монотонная лекция никак не кончалась. Некоторые уже начинали осторожно отходить в сторону и отставать от общей группы. Не был доволен и местный смотритель, уже даже раздосадованный тем, что один из посетителей отстранил его от собственной работы. Он сделал несколько попыток перехватить инициативу, однако мистер Джеймсон не уступал. Смотритель попробовал предпринять последнюю попытку...

— В этой-то комнате, леди и джентльмены, Белой гостиной, как ее называют, и обнаружили тело. На коврике перед камином лежал заколотый кинжалом молодой человек. Это было давно... в тысяча семьсот каком-то с хвостиком году. Говорили, что тогдашняя хозяйка дома, леди Моффет, встречалась с любовником. Он вошел в дом через маленькую боковую дверь и открывающуюся панель, находившуюся слева от камина. Понимаете ли, ее муж, сэр Ричард Моффет, должен был, по общему убеждению, находиться за морем в Нидерландах. Однако он вернулся домой, вернулся неожиданно и застал их вместе.

Смотритель позволил себе горделивую паузу. Он был доволен реакцией публики, перекормленной архитектурными деталями, которые насильно вталкивали им в уши.

— Какая романтичная история, Генри, — промолвила миссис Батлер своим звучным заатлантическим голосом. — А знаете ли, в этой комнате ощущается какая-то особая атмосфера. Я просто чувствую ее. В самом деле чувствую.

— Мамуля и вправду тонко чувствует атмосферу, — горделиво объявил ее муж окружающим. — Вот когда мы были в Луизиане, в одном старом доме...

Повествование об особой чувствительности Мамули начинало обретать размах, и мисс Марпл в обществе пары попутчиков, ухватившись за представившуюся возможность, бочком выбралась из комнаты и спустилась по украшенной великолепной лепниной лестнице на первый этаж.

— Всего несколько лет назад, — обратилась мисс Марпл к мисс Кук и мисс Барроу, оказавшимся возле нее, — одна из моих подруг испытала подлинное потрясение. Однажды утром на полу их библиотеки обнаружился самый настоящий труп.

— Одного из членов семьи? — спросила мисс Барроу. — В результате эпилептического припадка?

— О нет, это было убийство. Странная девушка в вечернем платье. Блондинка. Крашеная блондинка. На самом деле она была брюнеткой; и, ох... — Мисс Марпл осеклась, заметив желтую прядь мисс Кук, выбившуюся из-под косынки.

Ее вдруг осенило. Она поняла, почему лицо мисс Кук было знакомо ей, и поняла, где она видела эту женщину. Однако тогда ее волосы были темными, почти черными. А теперь они стали практически желтыми.

Проходя мимо них вниз по лестнице, миссис Ризли-Портер проговорила решительным тоном:

— Не могу больше ходить то вверх, то вниз по этим бесконечным ступенькам; кроме того, стоять в этих комнатах — дело утомительное. Кажется, здешние сады, пусть они и невелики, достаточно знамениты в садоводческих кругах. Предлагаю не тратить времени понапрасну, а пойти прямо в сад. Похоже, что вскоре набежит тучка, и я думаю, что еще до полудня пойдет дождь.

После чего завершила спуск и свернула в холл.

Авторитет, которым миссис Ризли-Портер подкрепляла свои реплики, произвел обыкновенный результат. Все, кто находился рядом или хотя бы в пределах слышимости, послушно следом за ней вышли в сад через французские окна столовой. Сад и в самом деле соответствовал оценке миссис Ризли-Портер. Надежно завладев полковником Уокером, она быстрым шагом направилась дальше. Кое-кто увязался за ними, другие предпочли противоположное направление.

Мисс Марпл решительно и по прямой, словно пчелка, направилась к садовой скамейке, привлекшей ее взгляд, помимо художественных достоинств, еще и удобными пропорциями. С истинным облегчением опускаясь на скамейку, она услышала рядом с собой столь же выразительный, как и ее собственный, вздох, сошедший с уст мисс Элизабет Темпл, последовавшей примеру мисс Марпл и севшей с ней рядом.

— Ходить по домам всегда утомительно, — заявила мисс Темпл. — Более тяжкого занятия нет на свете. Особенно если тебе приходится выслушивать в каждой комнате нудную лекцию.

— Ну, все, что нам говорят, конечно же, очень интересно, — проговорила мисс Марпл с ноткой сомнения в голосе.

— О, вы действительно так считаете? — проговорила мисс Темпл. Она чуть повернула голову, и взгляды их соприкоснулись. Между обеими женщинами пробежало нечто, некая искра понимания, смешанного с удовольствием.

— А вы? — спросила мисс Марпл.

— Нет, — ответила мисс Темпл.

На сей раз понимание было установлено и в самом деле. Какое-то время они посидели в дружелюбном молчании. Наконец Элизабет Темпл заговорила о садах и в частности о том, в котором они находились.

— Его проектировал Холман, — проговорила она, — где-то в районе тысяча восьмисотого года... или семьсот девяносто восьмого... Он умер молодым. Как жаль... Он был гениален.

— Всегда жаль, когда кто-то умирает молодым, — проговорила мисс Марпл.

— Должно быть, — произнесла Элизабет странным, полным задумчивости тоном.

— Однако мимо молодежи проходит так много всего, — продолжила мисс Марпл. — Так много всего...

— Или обходит ее стороной, — прокомментировала мисс Темпл.

— Пребывая в собственном возрасте, — проговорила мисс Марпл, — не могу не думать, что ранний уход из жизни означает неведение об очень многом.

— А я, — заметила Элизабет, — проведя почти всю свою жизнь среди молодежи, воспринимаю жизнь как отрезок времени, обладающий собственной полнотой. Как говорит Томас Элиот, «миг розы и миг тиса — они равны».

— Понимаю, — отозвалась мисс Марпл, — жизнь любой продолжительности представляет собой законченный опыт. А вам не кажется, — она помедлила, — что жизнь может оказаться неполной, если ее недолжным образом оборвали?

— Да, это так.

Мисс Марпл проговорила, посмотрев на ближайшие к ней цветы:

— Какие прекрасные здесь пионы. В этом длинном бордюре они кажутся такими горделивыми и хрупкими в своей красоте.

Элизабет Темпл повернула к ней голову.

— Вы направились в эту поездку ради садов или ради домов? — спросила она.

— Наверное, для того, чтобы увидеть дома, — ответила мисс Марпл. — Сады принесут мне больше радости, однако дома будут мне в новинку. В своем разнообразии, при их истории... при этой старинной мебели и картинах... Поездку эту мне подарил добрый друг, — добавила она. — И я очень благодарна ему. За всю свою жизнь мне удалось повидать не так уж много великих и знаменитых домов.

— Благородный жест, — сказала мисс Темпл.

— А вы часто ездите в подобные туристические поездки? — спросила мисс Марпл.

— Нет. Но эта поездка для меня не совсем туристическая.

Мисс Марпл посмотрела на собеседницу с интересом. Она даже открыла уже рот, но все-таки воздержалась от вопроса. Мисс Темпл улыбнулась ей.

— Вы хотите знать, почему я здесь, какая причина или повод привела меня сюда. А не рискнете ли догадаться?

— Ну, мне не хотелось бы этого делать, — ответила мисс Марпл.

— Но попробуйте же, — настаивала мисс Темпл. — Мне интересно. Да, действительно интересно. Попробуйте догадаться.

Мисс Марпл помолчала какое-то время. Она внимательно посмотрела на Элизабет, стараясь глубже продумать свою оценку, и наконец сказала:

— Я говорю так не потому, что знаю или слышала что-то о вас. Мне известно, что вы — выдающаяся в своем роде личность и ваша школа пользуется широкой известностью. Нет, моя догадка основывается на том, как вы выглядите. Я назвала бы вас паломницей. Вы похожи на пилигрима.

После короткого молчания Элизабет ответила:

— Очень удачное определение. Да, я нахожусь в паломничестве.

Мисс Марпл через пару мгновений произнесла:

— Моего друга, который отправил меня в это путешествие и оплатил все мои расходы, более нет в живых. Это мистер Рэфь-ел, очень богатый человек. Вы, случайно, не были знакомы с ним?

— Джейсон Рэфьел? Конечно, я слышала его имя, но никогда не знакомилась и даже никогда не встречалась с ним.

Он сделал крупное пожертвование интересующему меня воспитательному проекту. Я была очень благодарна ему. Как вы сказали, он был очень богатым человеком. Несколько недель назад я видела в газете объявление о его смерти. Значит, он был вашим старым другом?

— Не совсем так, — ответила мисс Марпл. — Я встретила его больше года назад за границей. В Вест-Индии. Наше знакомство никогда не было тесным. Я почти ничего не знала о нем... о его жизни, семье, близких друзьях, если таковые имелись. Он слыл великим финансистом, но в остальном, как говорят люди, был крайне сдержанным в отношении себя самого. Вы не были знакомы с кем-то из его семьи или родственников? — Мисс Марпл помедлила. — Мне хотелось бы это знать, однако я не люблю задавать вопросы и казаться любопытной.

Недолго помедлив, Элизабет проговорила:

— Когда-то я была знакома с девушкой... Она училась в Фаллоуфилде, в моей школе. Она не принадлежала к семье мистера Рэфьела, но была помолвлена с его сыном.

— Однако замуж за него не вышла? — уточнила мисс Марпл.

— Нет.

— Но почему?

— Можно думать — или надеяться — потому, что у нее хватило ума. Он принадлежал к той разновидности молодых людей, которым можно симпатизировать, но за которых не стоит выходить замуж. Она была очаровательна и очень мила. Я не знаю, почему он не женился на ней. Никто мне этого не говорил. — Вздохнув, мисс Темпл добавила: — В любом случае, она умерла...

— И по какой причине? — спросила мисс Марпл.

Элизабет несколько минут изучала взглядом пионы. Наконец она произнесла два слова — звонкие, как пение колокола, и совершенно неожиданные:

— От любви!

— От любви? — переспросила мисс Марпл.

— Слово это принадлежит к числу самых страшных на свете, — проговорила Элизабет Темпл и повторила с горькой и трагичной ноткой: — От любви...