Нестор ввел жену в обставленную всей необходимой мебелью комнату. У Насти уже наметился животик, приподнимающий длинную свободную спидницу. Но лицо ее не припухло, оставалось все таким же прекрасным. Нестор любовался ею.

– От это наша хатка, – сказал он. – Хлопцы проголосовали, шоб нам отдельно дали, як семье с малым дитем.

– Красота яка, Господи! – пришла в восторг Настя, оглядывая светлую просторную комнату. Она повернула медный краник у высокого фаянсового умывальника. Умылась, подставляя ладони под тонкую струйку воды. Затем подбежала к саженному зеркалу в бронзовой раме: – Яке больше дзеркало, Нестор Ивановыч! Я в таке николы не дывылась! Во весь рост! Аж сапожки видать.

Настя начала вынимать из объемистой торбочки принесенную с собой мелочь: гребенки, мотки ниток, какие-то коробочки, вышитые салфетки, рушнички. И как большую ценность извлекла музыкальную шкатулку, ту самую, что ей когда-то, давным-давно, подарили хлопцы.

– А это зачем? – удивился Нестор. – Надо же, сберегла!

– Це ж та музыка. Помните?

– Ну, помню. И зачем?

– А дытынка буде. Як заплаче, я сразу… – Настя покрутила ручку, и комната заполнилась нехитрой мелодией.

Через секунду она заметила у кровати ночной фаянсовый горшок, разукрашенный цветами.

– Ой, яка красивая макитрочка с ручкой… Чого це вона на полу?

– Это ж параша, дурненька, – засмеялся Нестор.

– Яка параша?

– Така! Куда царь пешком ходит. Поняла?

– Ой, а яка ж красива!.. Ни, до витру можно и на улыцю сбегать, а це пускай буде для цвитив.

Нестор, продолжая смеяться, бухнулся на мягкую, застланную атласным одеялом кровать.

– А кровать яка! Иди ко мне, Настюха! – кошачье-ласковым голосом позвал он.

– Ой! – вздохнула Настя и прилегла рядом с мужем. – Потрогайте, Нестор Ивановыч! Такый крутый живот. Мабудь хлопчик буде… Чуете?

– Чую, чую… Ну шо ты меня все: «Нестор Иванович, Нестор Иванович»? Як на собрании, ей-богу…

– Так невдобно ж. Вы такый чоловик зараз… особенный!

– То я для всех других – особенный. А для тебя – чоловик, муж.

– Та я понимаю. А тилькы нияк не можу привыкнуть, – оправдывалась Настя.

Вечерами, взяв с собой керосиновую лампу, Нестор усаживался на высокой стремянке под самым потолком библиотеки, где ряды книг, тускло отсвечивая золотыми корешками, словно перекликались друг с другом.

Сидел, перебирал книги. Иногда задумывался, держа в руках томик в изящном переплете. Листал страницы. Морщился, стараясь понять. Или крутил головой, когда в его руках оказывалась книга на немецком или французском. Рассматривал виньетки, картинки. Так хотелось проникнуть в тайну каждого сочинения…

А потом спускался вниз, тихонько шел в свою комнату. С лампой в одной руке и стопкой книг в другой, он ногой открывал дверь. Молодая жена не спала. Сидя за столом, она шила младенцу приданое, ловко разрезая ножницами панские простыни и умело кладя стежок.

Нестор присаживался рядом, продолжая листать книжки. Или, примостившись в углу на табуретке, садился тачать сапоги. Инструменты он раскладывал на полу перед собой. Движения его были точны, и он явно получал удовольствие от работы. «Цыганская» игла в его руках была так же ловка, как обычная у Насти.

– От, гляди, Настюха, – бормотал Махно, подгоняя задник. – Футор вытяну под колено… капик подтяну, шоб не морщило… Крепенькие будут сапожки!

– Ой, Нестор Ивановыч! – вздохнула Настя. – Вы ж голова всей волости! Як пан! Ще й выще! А робыте чоботы, як простый сапожник. Шо люды подумають?

– Дурненька ты у меня, Настюха, – добродушно отвечал ей Нестор. – Когда ты поймеш, шо мы с тобой живем в анархическом обществе? Все равны, все трудятся… простым трудом. От я… два дня в Гуляйполе разбираюсь с делами, два дня тут коммуной занимаюсь, а два дня чоботы шью… Ты пойми, анархия – это ж… В таком обществе, шо мы с тобой сейчас строим, люди ще никогда не жили. Без власти. Все решаем сообща… Мы с тобой, Настя, может, на весь свет первые…

Настя задумалась. У нее был свой, бабий, ум. На глаза навернулись слезы.

– Страшно! – сказала она.

– Чего страшно?

– Страшно жить не так, як деды наши жили. Не по обычаю.

– А плачеш чего?

– Не знаю… Дуже хороша зараз жизня. Даже чересчур…

– Не пойму, чего ж ты плачеш, если жизнь тебе нравится?

– Так хорошо довго не бувае. Оно ж всегда так: як шо дуже хорошо, то потом буде дуже погано.

– Ты смотри, целая философия! – усмехнулся Нестор. – Дурочки вы, бабы! Каркаете… Я вот нужную книжку у пана нашел! Радуюсь! А ты тут мне дождь устраиваешь…

Но Настя думала о своем.

– И шо оно такое – анархия, шо оно дорожче жизни, Нестор Ивановыч?

Он удивленно посмотрел на нее, тоже задумался. Как ей объяснить?

– От послушай! Жил на свете такой человек, Бакунин. Сильно ученый. И придумал он такую науку – анархизм. Не сам, конечно, придумал. Щоб все люды были равны, шоб не было богатеев и бедных, властных и подвластных, вольных и невольных…

– Ох! – вздохнула Настя. – Несчастный!

– Наоборот, счастлывый… И пошел, значить, он кругом революции делать, народ поднимать… Долго гонялся за ним царь и в конце концов поймал…

– Ох!

– Заковал в кандалы. И бросил в темницу – навечно…

– Так, як вас, – тихо заметила Настя.

– Дозволил царь старому слепому отцу Бакунина явиться в тюрьму, шоб уговорил сына отказаться от анархии, подписать бумагу, бо и в темнице такой человек был страшен царю!.. Попросил его отец: сынок, отрекись ты от анархии, от революции ради меня, старого, а то помру я от тоски, шо ты тут гниеш в сырости и темноте. И не выдержало сердце у сына, пидпысал бумагу. И царь помиловал его, выслал в Сибирь… на волю, на жизнь, хоть и далеко от дома… – Махно немного помолчал, затем продолжил: – А как умер отец, сынок убежал из Сибири и по всему свету снова начал революции делать… От такая сила у этой науки – анархии.

Настя снова всхлипнула:

– А все одно… хоть и помер батько, а слово – оно дадено, його Бог слыхав… Нельзя було!

– И в кого ты такая дурненькая! – Нестор обнял плачущую Настю. – Взволновал я тебя, а нельзя ж…

Она тоже обхватила его руками, словно ища защиты от неведомой силы, которая была воплощена для нее в этом непонятном слове «анархия».

– Страшно мени чогось, – тихо произнесла она. – Дуже страшно.

В зале усадебного дома за столом собрались Нестор, Лашкевич со своим «гроссбухом» и счетами, местный интеллигент из ветеринаров Забродский в пенсне с цепочкой, Щусь, Каретников, Калашник, еще несколько человек из гвардии.

На стенах уже появились портреты «отцов-основателей»: Кропоткина, Бакунина, Прудона… Строгие лица, бороды. Почему-то все они были похожи друг на друга. Если б не подписи, можно было перепутать. Но что взять с доморощенного художника?

– Вы мне от шо скажите, – обратился Нестор к ветеринару. – У нашего хозяйства высокая товарность или же невысокая? У меня тут спор был с одним гражданином. Экономический. Так мне интересно.

– Какая там товарность? – пожал плечами, обтянутыми кургузым пиджачком, ветеринар.

– А почему? – строго спросил Махно. – Мы шо, хуже хозяйнуем, чем Данилевский?

– А при чем тут «хозяйнуем»? – спросил ветеринар. – У пана было двадцать шесть работников да сезонных из России десятка три. А у нас тут постоянно живет две сотни человек… и кормим всех, по фунту мяса на взрослого, по два фунта хлеба… также молоко… Вывозить, извините, нечего, все в пузо идет.

– Надо снизить норму… – тут же предложил Лашкевич, но осекся под взглядом Махно.

– Люди должны получать харчей вволю, – сказал Нестор. – А иначе шо им пользы от нашего анархического устройства?

– И работают хуже, – продолжил ветеринар. – Раньше были штрафы, а теперь только замечания, уговоры… Не на каждого действуют!

– Штрафы, конешно, буржуазне дело, – вмешался Каретников. – Штрафы – паскудство. Но за погану роботу лозою по голому заду та при всем чесном народе – це было б настоящее воспитание.

– Мы нового человека хотим вырастить… вольного. А ты сразу бить! – бросил Махно сердитый взгляд на Каретникова. И, немного подумав, добавил: – Н-да, плохое дело. Посмеются над нами паны: при них имение было выгодное, а у нас одни убытки… И шо делать?

– Нам не то что на вывоз, – гнул свое ветеринар, – а и до весны не дотянуть самим… даже если впроголодь. Такая вот экономика!

– Экономика дуже понятна. – Лашкевич стал щелкать костяшками счетов, будто аккомпанируя себе. – Раньше паны на харчах для работныков экономили, потому и на вывоз хватало. И красиво получалось. Для панов…

– Шо впроголодь жили, это точно, – согласился Махно. – Это мы на своей шкуре испытали… Так шо ж все-таки нам делать, хлопцы, советники мои дорогие? Як дальше хозяйновать?

– Все дуже просто! – потряс чубом красавец Щусь. – Мы немецким колонистам землю малость урезалы, а их самих не потрясли. А у них, оказалось, пшеницы немеряно, та й скота несчитано… Надо им – реквизицию, а на их гроши в банках – конфискацию. В пользу коммуны.

Хлопцы ответили одобрительным гулом.

– Це верно… Правильно рассуждает Федос!

Махно покачал головой:

– Неправильно. Обидим колонистов, а они от обиды возьмуться за оружие. А сила у них немалая…

– Ха! – Федос плюнул себе под ноги. – Роздавим! У нас три тысячи селян землю получили… если каждому дать вынтовку…

– Не дело. Заполыхает вся волость: война есть война, – стоял на своем Махно. – А мы должни без насыльства доказать, шо анархия умеет разумно хозяйновать. Только ж начали. Поламать недолго. Искра махонькая, а клуня против искорки не устоит.

– А чего войны бояться? – спросил Федос. – Мы тут уже все обвоювавшие. От! – Он оттянул тельняшку, показывая пулевой след под правой ключицей. – И от! – Задрал тельняшку выше, открывая шрам на боку. – И у тебя, Калашник, в пузе пуля была, и по твоей голове, Карета, сабля погуляла… Чего нам бояться?

Щусь с вызовом посмотрел на Махно: дескать, не тебе нам, понюхавшим фронтового пороха, указывать.

Нестор обнажил багровые, обхватывающие запястья, шрамы:

– А такое ты видел? Или ноги показать? Ты носил кандалы так, шоб железяки совались туда-сюда по живому мясу? Шоб мухи роились, як над убитой кобылой? Шоб загнивало и воняло твое тело тебе же под нос, як дохлая собачатина? А?

Под взглядом Нестора, в котором вмиг появилась позабытая уже лють, Федос сник:

– Да я чего? Разговор же между своими…

– «Разговор»… Разленились вы, хлопцы. Называетесь «гвардией». А яка польза коммуне от вас? Целымы днямы гулянки. А за своим фунтом мяса руку тянете!..

Из большого зала, где разместили коммунарскую столовую, послышался какой-то шум, гневные выкрики, звон разбитой посуды.

Нестор вскочил, торопливо направился на звуки скандала.

Нет, не бывает безоблачного счастья даже при всеобщем равенстве! На краю длинного стола Нестор увидел разбросанные миски, на полу – осколки фарфоровой панской посуды. Двое коммунаров – Юхым и Панкрат, – тяжело дыша, с окровавленными лицами стояли друг против друга, собираясь продолжить схватку. При виде Нестора оба сразу как-то присмирели и глядели на волостного голову исподлобья, как нашкодившие дети.

– Шо такое? Шо не поделили? Бабу?

Драчуны перевели дыхание.

– Та ось… живоглот, – кивнул на Панкрата Юхым. – Вчера молотили. Так шо получается? Я три раза цепом ударю, а он тилько раз, я – три, он – раз. Ще солнце не село, он уже спать побежал. А я до темна молотил… А сейчас каши з мясом наклал: я – одну мыску, он – две!.. Коммуна, я так понимаю, когда все поровну по справедливости: работа, харчи, одежа. Тилькы баба у каждого своя та дети. А Панкрат хоче на чужой шее в рай въехать… Нестор Ивановыч! А нельзя так, шоб отдать ему его землю – и хай он на ней горбатится? А то вроде клопа, залез в постелю и кровь сосе!..

– Правильно Юхым каже! – раздались голоса.

– Та Панкрат всю жизню так. До кого не найметься, через недилю його пид зад коленом.

Нестор наклонился, подобрал с паркета осколки тарелки. Стал рассматривать изображение пасторальной сценки: пастушок играл на рожке, а молоденькая крестьяночка в платочке, подбоченившись, слушала… Красиво!

– А ну тихо! – на всю столовую вдруг рявкнул он. И бешеными глазами обвел собравшихся.

Все вмиг смолкли.

– Вы зачем до нас пришли? – спросил Махно у Панкрата и Юхыма, вдруг понизив голос до сипа. – Землю каждому предлагали. Не захотели по отдельности? Потому як всю жизню батрачили и до своего хозяйства не прывыкли. «Сообща будем! На себя робыть будем лучше, чем на пана! И жить будем як браты и сестры!» А чем кончилось? Оделись, обулись, живете в панськом доме, про голод, холод потихеньку забываете… и теперь посуду панскую стали бить!.. Не-е, такого больше не будет! Дармоедов будем гнать… на волю! В степь! Там земли много! Строй себе хату и живи, як тебе хочется. А у нас тут другие законы – законы коммуны! Все за всех и каждый за каждого! – Он обвел тяжелым взглядом коммунаров. – А по первому случаю заголым штанци чи спиднычку пры всем народи – и всыпем, кому лозы, кому батога. По желанию. Кому шо больше нравится…

– А твои черногвардейци, чого оны не роблять, як все? – подал голос Панкрат. – Дуються в карты та горилку пьют… Шо оны, нови паны? Только и роботы, шо ружжа чистить!

Нестор поморщился. Удар пришелся под дых.

– Правильно заметил, Панкрат, – признался он. – Хлопцы до войны прывыкли. Но такое дело: если пойдут на нас вороги, то они жизни свои молодые за вас отдадут, и вы на них не сильно сердитесь. Боюсь, не за горамы то время, когда и их очередь потрудится подойдет!.. – Нестор махнул рукой и устало произнес: – Уберите тут… шоб чисто было! – Он показал кусок тарелки: – Какую красоту сничтожили!

– Панська красота!

– Красота не бывает панскою чи селянскою. Як и наука… Я тут договорился с нашим ветеринаром, шоб он организовал у нас якие-то курсы чи ти… як их… семинарии… шоб вы понемногу селянськую науку выучили. По скотоводству.

– Не, в семинарию нас не прымут! – весело крутанул головой Федос, стоящий за спиной Нестора. – Я уже й «Отче наш» забыл…

– Ты не только «Отче наш» забыл! – обозлился Нестор. – Ты уже и свою совесть где-то потерял. Слыхал? Это ж тебя дармоедом обозвали… хоть бы иногда на скотном дворе навоз раскидал! Или иное шо полезное сделал!

– Насчет навоза, тут ты в точку, – продолжал улыбаться Щусь. – Но зато, когда всех помещиков сничтожим и наши коммунарски земли до самого Чорного моря простягнуться, заведем флот. Тогда я вам всем крепко пригожусь…

Ночью хлопцы постучали в дверь комнаты Нестора. Не дождавшись ответа, ввалились гурьбой: Федос, Лашкевич, братья Лепетченки, Каретников…

В руках Лашкевич держал большой лист с текстом воззвания. На какой-то миг они замерли, в который уже раз переживая удивление от этой святочной картинки: Нестор, тачающий сапоги, и рядом умиротворенная и благодушная, с веснушками от беременности на лице, Настя.

– Нестор! – закричал Федос. – Та кончай ты свою хренотень! Я тебе завтра десять пар чобот принесу! Новеньких!.. Тут, понимаеш, такие дела-а!..

Лашкевич размахивал листом.

– Ну шо там? – прошепелявил Нестор, удерживая в зубах конец дратвы.

– В Петрогради нова революция! – выпалил Лашкевич. – Большевыкы арестовалы Временне правительство, тепер оны будуть сверху… Шо будем робыть, Нестор?

– А шо? – невозмутимо ответил Махно. – Правильно сделалы большевикы. Временные – то слюнтяи. Ни нашим, ни вашим. – Он отбросил неоконченный сапог, встал: – Большевики – они самые близкие нам по душе люди. Тоже за рабочих, за крестьянство. Ну, почитай, – обратился он к Лашкевичу. – Шо они там пишут? Якие у них там декреты чи универсалы? Чего хотят?

– Та ось, – поправил очки Тимош. – Декрет о мире… «Немедленно начать переговоры между воюющими державами о заключении мира…». И ще Декрет о земле. «Отменяется помещичья собственность на землю без всякого выкупа. Все помещичьи, удельни, монастырськи, церковни земли со всим своим инвентарем и постройками передаются в распоряжение волостных земельных комитетив и уездных Советов… Плата за аренду земли отменяется… Долги за землю тож отменяются…»

– А мы уже с весны так живем! – радостно сказал Махно. – От так, хлопцы! Большевики с нас пример взяли. С анархистов… А ну, шо там ще про рабочих?

– Рабочий контроль на предприятиях… восьмичасовый рабочий день…

– О, тут они нас малость перещеголяли, – качнул головой Нестор. – Контроль у нас, правда, тоже есть, а от день пока десятичасовый… Надо бы нам на большевиков подравняться. А то и дальше пойти. Шестычасовый рабочий день установить!

– Тут у них ще, – шелестел листком Лашкевич. – Отмена смертной казни на фронти… Це ж як? В тылу можно, а на фронти нельзя, чи шо? Сильно похоже на брехню…

– Люды стараются… – остановил его Махно. – Раз на фронте отменили, то и в тылу отменят. Постепенно…

– Нестор! – Лашкевич протер очки. – Ты, конечно, в Москви почти всю науку превзошел… разъясни, если оны, ну, бильшовыкы такие ж, як и мы, ну, почти анархисты, чего ж тода мы по-другому называемся, а? Шо мы с имы делим?

Взгляд близоруких, усыпанных по краям пороховыми оспинами глаз, почти скрытых линзами толстых очков, был у Тимоша напряженный и хитроватый. В самую точку вопрос!

Нестор посерьезнел.

– Есть тут закавыка, – согласился он. – Большевики за сильну власть, а мы – против всякой власти… Они свою власть называют диктатурой пролетариата…

– Це шо ж такое? – спросил Сашко Лепетченко.

– Ну, это сильная власть рабочего класса надо всеми.

– А крестьянство як же? Пахать и сеять? И всех кормить?

Махно размышлял, вспоминая споры своих учителей в Бутырке.

– С крестьянством они в дружбе… вроде. Но все ж рабочий класс сверху ставят.

– А нас, селян, стало быть, снизу? – сощурился Федос. – Вроде як бабу. Так где ж тогда то самое равенство та братство?

– И еще вопрос, – ухмыльнулся Тимош. – Як же это может быть: «диктатура рабочого класса»? Шо, весь робочий класс командуе хором? Чи хтось один буде командувать – за весь рабочий класс?.. Царь у нас тоже за весь народ командував!

– Ладно, ладно, хлопцы! Придет время – разберемся. – Не найдя ответа, Махно решил прекратить разговор. – Дайте сапоги дошить!

Хлопцы ушли, и он снова принялся за работу…

Но и Настю взволновало сообщение о событиях в Петрограде. Полузакрывшись одеялом, она мелко крестилась и шептала что-то невнятное.

– Ты чего, Настя? – отдернул одеяло Нестор.

– Да шось нехорошо мени од цых ваших разговоров… Хочете безвластия, мыру… а од немцив оборонять хто ж нас буде, Нестор Ивановыч, если шо?

– Немцы тоже в скором времени придут до анархизма. И тогда воевать с нами не захотят… Ну шо ты, Настя, такая пугливая стала? Дивчинкой была – в ночное с нами ходила. Цыган не боялась. А счас…

– Не знаю. Бабой стала, Нестор Ивановыч. У чоловика, говорять, ум, а у бабы – чутье.

– То у собаки чутье! – нахмурился Махно и, набрав в рот деревянных гвоздей, начал с остервенением вколачивать их в подошву. – Ты лучше лежи и про дытынку думай. Як рожать будеш? Як назовем?

– Иваном. Як татка вашого.

– Не, Настя! Знаеш, як мы его назовем?.. Вадимом.

Настя насупилась:

– То – панське имя, Нестор Ивановыч. У нас в Гуляйполи сроду такого не було.

– Не було, так будет!

– В Святцах надо почитать…

– Брось ты те Святци! – рассердился Нестор.

Он встал, выхватил из стопки небольшой томик в темном переплете:

– От послушай, Настя, про Вадима. Исключительный был человек! – Он подошел поближе к лампе, отыскал нужную страницу. – От!.. «Его душа расширялась, хотела бы вырваться, обнять всю природу и потом сокрушить ее… – Тут Нестор взмахнул рукой, сокрушая воздух. – …Если это было желание безумца, то, по крайней мере, великого безумца… Что такое величайшее добро и зло? Два конца незримой цепи, которые сходятся, удаляясь друг от друга…»

Настя слушала его, широко раскрыв глаза, стараясь уловить смысл: уловить не разумом, а душой.

– Ой, якись нехороши слова. Закыньте вы цю книгу, Нестор Ивановыч! То – чорна книга! Господи помылуй! – перекрестилась она. – Одведы биду!

– Дура! – закричал на нее Нестор, подскакивая и замахиваясь Лермонтовым.

Настя, защищаясь, подняла перед собой руки:

– Не быйте мене, Нестор Ивановыч… я ж вам хороша жинка! Сердце у мене зайшлось… Шось недобре буде!

– От дурочка! – Нестор постепенно отходил от приступа гнева, присел рядом, обнял. – Ну, шо ты? Ну, шо ты?

– Страшно…

Близ конюшни Федос увидел конюха Степана, распрягавшего взмыленных коней.

– Ой, загониш ты выездных, Степан. С паном тоже так мотался?

– Загоню, – вздохнул конюх. – Сьодни та вчора – верст сто пятьдесят, и все махом. А пан не любыв ездить. Когда не когда. В уезд чи в губернию. И все потыхеньку, без спешкы.

– А Нестор де?

– До своей побиг. Де ж ему буть? Молода жинка, вси таки бувають… Не токо коней, сам себе уже загоняв.

Щусь еще раз взглянул на взмыленные бока лошадей, на хлопья пены в паху.

– Ты их подольше выгуливай. На поилку сразу не веди.

– Ну шо ты мене учишь, Федос? – усмехнулся конюх. – Ты лучше от шо мне разъясни. Шо делать, если паны вернутся?

– Опять пойдеш старшим конюхом.

– Не… Я до свободы вже дуже привык… Анархия це чи ни, а привык. От для мене Нестор Ивановыч все одно як пан, а за ручку здороваеться, за стол с собою сажае… Нихто не начальствуе, а по-доброму, надо шось – просять… Од такого вже неохота одвыкать.

– Ничого, прийде герман, всыплет тебе батогов – и сразу отвыкнешь..

– Типун тоби на язык, Федос. На шо ж тогда ваша чорна гвардия?

…Вечером в комнатке флигеля, где на грубых деревянных кроватях расположились черногвардейцы, Федос подкрутил фитиль лампы и, оглядев всех, сказал:

– Хлопци, надо что-то делать! Не тот стал Нестор, не тот…

На столе столпились, теснясь, бутылки с самогоном, тонкие стаканы из усадьбы, тарелки с закуской. Полосы табачного дыма прикрывали угол, где было оставлено оружие.

– Обабился Нестор, от шо, – продолжал Федос. – Коло Насти вьется, ничого, кроме жинкиных титьок, не видит… Отойдет, чувствую, он от нашего дела.

– Понятно! Прысуха на него нашла. И то понять можно: скилькы год жив без бабы, – сказал Сашко Лепетченко. – И все ж надо его якто от Насти отвадить.

– Як отвадиш? – спросил Калашник. – Ночна кукушка дневну всигда перекукуе. Так в народе говорять.

– Правильно говорять.

Думали хлопцы. Выпивали. Закусывали.

– Надо йому другу бабу найти. Анархическу. Шоб с идеею, а не таку, як Настя…

– «Найти»… Баба – не граната. Из штанив в штаны не переложыш. Злюбыться должни.

– Про шо й разговор. От народит ему Настя дочку чи сына, и – все! И, прав Федос, Нестор совсем од нас отойде, – хрустя огурцом, проговорил Каретников. – Буде колыбельни писни спивать… ну, и ще трохы сапожнычать. До цього дело йде.

– Грих так говорыть, хлопцы, – заметил Иван Лепетченко. – Дите – то Божий дар.

– Молчи! Сильно ты богомольный стал, – оборвал Ивана Федос. – «Божий дар»! А анархическа революция – не Божий дар?

Думали. Посверкивало в углу оружие. Рукоятки сабель были отполированы человеческой кожей.

– Думай – не думай, хлопцы, а надо эту пару як-то потихоньку роспаровать, – жестко сказал Федос. – Такие события розвертаються, шо Нестор нам весь нужен! Весь, без остатку!

Отгуляло Гуляйполе. Отбушевало, отшумело. Постепенно притихло.

Но хмель свободы продолжал кружить горячие головы. Какой она будет, эта новая счастливая жизнь? С какого конца за нее взяться? Как обустроить?

А начиналась она не совсем так, как всем им это виделось. Точнее даже, совершенно не так.