На станции Гуляйполе, в комнате телеграфиста, где постукивал буквопечатающий аппарат Юза, кроме телеграфиста находились еще двое: пристав Карачан и его помощник, урядник Яким Лепетченко.

– Ну, что там? – нетерпеливо спрашивал пристав у телеграфиста.

Тот не отвечал. Он был всецело занят исправлением механизма, который мял ленту. Оторвав измятый кусок, Карачан подошел поближе к свету, прочитал вслух:

– «…сообщи когда прилетишь к своей ненаглядной птичке»… Тьфу ты, черт! Тут земля под ногами разверзается, а они…

– Осмелюсь доложить, эта барышня – дочь управляющего Екатерининской железной дороги, – с усмешкой пояснил телеграфист. – Сегодня это уже третья юзограмма. И каждую мы с нарочным отправляем в имение Данилевских. Молодому пану.

Пристав издал злобное «кх-гм» и повернулся к темному окну. Там, за окном, бегал луч прожектора, мелькали огни, вздыхали паровозы, суетились люди.

– Из Бердянска «пассажир», – заметил Яким Лепетченко. – Раньше времени… Пойти поглядеть?

– На то жандармы, – ответил Карачан. – Нам своей доли – выше крыши.

Наконец застучал аппарат. Телеграфист радостно повернулся к Карачану:

– Катеринослав… Служебное!..

Пристав нетерпеливо рвал ленту, читал по кускам:

– «…положение губернии весьма беспокойное забастовки Екатеринославе Луганске Мариуполе Александровске имеют место вооруженные грабежи убийства должностных лиц казаки заняты наведением порядка выделить вам сил охраны возможности нет напоминаю состояние вашего сельского уезда довольно спокойное грабежами бандитизмом можете справиться своими силами если соответствуете должности… завтра губернии вводится особое положение… помощник губернатора Рылеев…»

– От так! Дослужился! – Карачан скомкал ленту, но, опомнившись, положил ее в карман, повторил с сарказмом: – «Если соответствуете должности».

Затем он долго смотрел на Лепетченко, как бы оценивая своего помощника. Лицо у того было безмятежное, спокойное, словно все происходившее вокруг к нему никоим образом не относилось.

– Это и тебя касаемо. С грабежами и бандитизмом предлагають справляться своими силами! А кого ты поймал? Кого взяв на подозрение? – набросился Карачан на Лепетченко. – У нас под носом орудують! Похоже, недоделки якие-то. А мы…

Яким, немолодой уже урядник, не зная, что ответить, вытянулся «во фрунт», ел глазами начальство.

– Спать не будете! Бегать будете, як петух за курицей, – продолжал злиться Карачан. – Но грабителей найдете! – И ядовито добавил: – «Если соответствуете должности»!

В тот же вечер Яким провел душеспасительную беседу с сыновьями.

– В селе шо творится! Граблять, убивають! Вы ж день и ночь гуляете. Може, шось бачилы? Чи слыхали? Так докладайте батьку, сынки! Батьку! Бо вин вам на хлеб заробляе!

Сыновья стояли навытяжку. Но их лица были непроницаемы.

Хата у урядника бедная, как и иные крестьянские хаты.

– Мовчите?

– Так ничого такого, тату, не бачилы, – тихо сказал Сашко.

– И не слыхали, – добавил Иван.

– Выгонят меня с работы – з торбами по свету пидем. И вы, и я с вамы. Милостыню просыть.

– Та шо ты такое говорыш! – испуганно закрестилась мать.

– Говорю те, шо знаю. – Лепетченко сел за стол, прикрыв лицо руками. – Ще на памяти, як коротконоги японци весь наш флот позорно потопылы. Тепер нова напасть: Москва против царя пиднялась. И Одесса… Все надиявся, шо до нас це не дотянется. Дотянулось! – Он повернулся лицом к иконе, бухнулся перед нею на колени: – Господи! Дай нам сил…

– И вы, диты! И вы! – обратилась к сыновьям мать. – Рядом з батьком!

Но сыновья глядели прямо перед собой. Они были детьми уже другого мира. Для них уже не существовало ни царя, ни Бога.

Нестор с Андреем собирались пробыть в Александровске неделю, а справились за два дня. И сейчас, довольные сделанным, возвращались в Гуляйполе.

Зеленый вагон, полный рабочего и крестьянского люда, весь в махорочном дыму, покачивал Семенюту и Нестора. Кругом стоял людской гомон.

Матросик с пустым рукавом, подвязанным на сгибе шнуром, рассказывал взволнованным, но приглушенным голосом:

– …Благородие кричат: «Командор! Почему недолет?» А мы при полном картузе и также при полном угле возвышения. – Матросик обвел глазами соседей, гордясь своими артиллерийскими познаниями. – А япошка садит по нам, аж броненосец трясется! Тут как раз и вдарило нам в барбет…

Жандарм с бляхой на груди и двое солдат (папахи, винтовки со штыками) шли по вагону, переступая через сидящих в проходе. Взгляды их останавливались на багаже: клунках, корзинках, мешках, сундучках.

Заставили рабочего открыть сундучок, но ничего не обнаружили, кроме инструментов.

Семенюта и Махно, ехавшие без поклажи, не привлекли их внимания. Но возле морячка они остановились. Рассматривали его пристально. Морячок показал им пустой рукав:

– Вот мой документ. Японцы дали. Без всякого срока действия.

Слушавшие моряка смотрели на патруль угрюмо.

Жандарм и солдаты последовали дальше.

На каком-то перегоне Махно и Семенюта стали пробираться к выходу. По пути наклонились к сидящей близ прохода бабе:

– Отдавай наше сало, тетка Маруся!

Баба достала из корзинки, из-под сидящих поверху двух кур, сверток, отдала его.

– Спасибочки.

Махно зашел в вагонный клозет, выгнав оттуда пьянчугу с цигаркой во рту:

– Невтерпеж, земляк!

Там он развернул сверток, достал прокламацию. Оглядел клозет и подсунул прокламацию под тонкую деревянную планку, прибитую на уровне глаз.

«Селяне! Обездоленные хлеборобы! Пора отбирать у разжиревших панов землю! Это можно сделать только силой оружия!.. – И внизу так же крупно: – Союз бедных хлеборобов».

Выйдя из клозета, Нестор весело подмигнул Семенюте. Они протолкнулись в тамбур, где за спинами мужиков возвышалась папаха солдата с винтовкой.

– Пропусти, браток, – сказал Семенюта солдату. – Станция «вылезай».

– До станции ще километрив пять, – проворчал солдат.

– А нам тут ближе.

Внизу проплывали заросли лозы, блестела речушка.

Они спрыгнули на песчаную насыпь…

А вечером Махно и двое его друзей – Семен Каретников и Шмерко Хшива с привезенными из Александровска листовками крались у самых плетней, стараясь держаться в тени.

Лениво взлаивали собаки, где-то наяривала гармошка.

Время от времени Махно доставал из-за пазухи две-три листовки, передавал их Семену и Шмерко. А те легко перемахивали через плетни или проходили в дворы через калитки, если не закрыты, – и возвращались уже без бумажек.

Иной раз хоронились от прохожих за деревьями. Случались и неожиданности.

Рабочий с завода Кернера, пошатываясь, вышел прямо на Нестора. Нестор издали узнал его, поэтому не стал прятаться.

– Нестор, ты? – спросил рабочий. – Шо это вас на наш край занесло?

– Гуляем. Возьмы бумажку, Тарасович.

Рабочий взял листовку:

– На курево?

– Сперва почитай.

– Начитався я цього, когда в Луганськи робыв… Шо толку?

– Буде толк, Тарасович! Буде!

Они расстались, махнув друг другу руками.

Потом хлопцы остановились у добротного забора, с той стороны на них стал бешено лаять пес.

– Сюда не надо, – сказал Шмерко. – Кулак, зараза… Я у нього когдась коров пас.

Пошли дальше.

Из узенького переулка вышли двое полицейских. Они были вооружены не только шашками, но и карабинами.

Парни нырнули в тень, но поздно. Полицейские уже заметили их.

– Хлопци, тикайте! – приказал Махно. – И прокламации прихватить! – Он передал приятелям пачку листовок.

Те замешкались, не хотели оставлять товарища.

– Тикайте, кажу! Я вас прикрыю!

Семен и Шмерко перемахнули через плетень, побежали по чьему-то саду, только затрещали кусты. Махно рванул в другую сторону.

– Стойте, сукины сыны! – Один из полицейских, по прозвищу Бычок, снял с плеча карабин, побежал за Нестором. – Стой, бо стрельну!

И выстрелил.

Нестор на бегу вынул из-за пазухи револьвер и, пригнувшись у забора, выстрелил в ответ.

Полицейский охнул и, схватившись за плечо, опустился на землю. Его карабин, звякнув, упал рядом.

– Ты чего, Бычок? – наклонился к нему напарник.

– Попав, зараза! – поморщился от боли Бычок и показал напарнику красную от крови ладонь.

Махно во всю прыть несся по улице и буквально нос к носу столкнулся с крупным немолодым гуляйпольцем, забойщиком скота Гнатом Пасько. Услышав выстрелы, тот из любопытства вышел со двора на улицу.

– Нестор? – Гнат заметил у бегущего парня оружие. – Це ты тут фулюганыш, артист?

Гнат решил, что хлопцев пугнули в чужих садах, и они разбегались. А револьвер – игрушка, вылитая на заводе.

– А ну кинь тот пугач!

И тут нервы у Нестора сдали. Он дважды, не целясь, пальнул в Гната и исчез в темноте.

Встретились хлопцы в кузне: Нестор, Шмерко и Семен Каретников. Разожгли небольшой костерок. Каждый рассказал о том, как уходил от погони.

– А ты точно его убил? – спросил Шмерко.

– Не знаю… Два раза стрельнул, – хмуро ответил Нестор.

Они жевали хлеб, жарили на огне кусочки сала.

Шмерко и Семен уважительно и с некоторым страхом поглядывали на Нестора, который мрачно глядел на пламя догорающего костра.

– Черт его вынес, дядька Гната… Не хотив я. А он: «Нестор, Нестор! Кинь наган!» – оправдывался Нестор срывающимся голосом.

Огородами он пробрался к хате соседки. Как и ожидал, увидел возле хаты Настю.

– Ты чого не спиш?

– Так десь стрилялы.

– Пиды до нас, глянь, може хто чужий в двори, – тихо попросил Нестор. – И в оконце на всякий случай загляны.

– Поняла, – тоже перешла на шепот Настя и исчезла.

Тишина висела над Гуляйполем. Лишь изредка где-то взлаивали собаки. Пели девчата.

Возвратилась Настя.

– Чужих никого, – прошептала она. – Ваши сплять… А чи не вы це стрилялы?

– Та ни! Я не слыхав! Може, тоби шо померещилось?

И Махно ушел к себе домой. Настя смотрела ему вслед.

А в земской больнице, в палате, где лежали раненые полицейский Бычок и забойщик скота Гнат Пасько, в эту позднюю пору горели две керосиновые лампы. Они освещали белые стены, украшенную высохшими цветами икону в углу и несколько пустых кроватей с голыми матрасами.

Здесь были врач в окровавленном халате и фартуке, пристав Карачан и урядник Лепетченко.

Грудь могучего Гната была перевязана полотняными бинтами, сквозь них проступили пятна крови.

Карачан наклонился к раненому:

– Так хто это был, Гнат? Ты узнал его?

Гнат ответил не сразу: то ли размышлял над чем-то, то ли ослаб от потери крови.

– Так хто? – Пристав, обернувшись, сделал знак уряднику и врачу, чтобы те тоже наклонились к Пасько. – Хто это был? Ты ж его разглядел?

– Чего ж… Розглядив.

– И, конечно, узнал?

– Я в Гуляйполе пошты шо всех знаю.

– Так хто ж это был?

Пасько снова долго молчал, потом тяжко выдохнул:

– Замордуете пацана. Загробыте.

– Жалеешь?

– Жалию.

– А он тебя не пожалел. И внуков твоих не пожалел.

– Бог ему судья. Не люди… Я слыхав, в нього первого стреляли. А он уже вроде як оборонявся.

– Вот что, Пасько! – начал выходить из себя Карачан. – Нам не скажешь, в Александровске с тобой не так поговорят. Там и в чем не виноват сознаешься.

– Це я знаю.

– Ну, так и не вынуждай нас.

Гнат снова замолчал, словно собирался с силами. Или решал неразрешимую задачку: сказать – не сказать.

– Там могут вылечить, а могут и не захотеть. Есть желание жить – сознаешься. Долго будешь упираться – другая цена будет твоим словам. Могут даже судить тебя… за недонесение. А то и за соучастие, – стращал Гната Карачан.

– Махно, – наконец выдохнул Гнат.

– Повтори!

– Нестор Махно… безбатьковщина… всю жисть в наймах…

Карачан выпрямился.

– Все слыхали? – спросил он и с торжеством в голосе заявил: – Нестор Махно! Больше этого имени на Гуляйпольщине вы уже никогда не услышите! В Сибири, на каторге згниет!