— Налей сам!

Кравцов чуть плеснул себе в рюмку, а бригадиру налил стакан до самых краев. Тот припал к нему губами, потом подхватил непослушной рукой и опрокинул в рот. Посидел молча, чуть зарозовело лицо. Сбитыми корявыми пальцами отщипнул кусочек пирога, пожевал.

— Эх, Леха, Леха, — простонал Сашка. — Да ты посмотри на себя, от тебя ведь мертвечиной прет! — Он замигал и отвернулся, чувствуя, как наворачиваются на глаза слезы.

Быков дернул головой, не ответил.

— Где же твоя дача с кафелем под потолок? — вздохнул. Ждал, что Леха поправит: не дача — пасека!

Но тот поскоблил ногтем небритую щеку и пробормотал:

— Какой из меня пасечник? Проходчик я… А машину жена отсудила.

Сашка настроился на долгий разговор, но Леха тяжело поднялся из-за стола и вышел, тихо закрыв за собой дверь. Через неделю Быков появился на смене в прежней должности, будто и не было этих никчемных шести месяцев.

* * *

Коронка бура, разбрызгивая шлам и воду, легко вошла в породу. И снова Сашка чувствовал рядом с собой надежное быковское плечо. Шевельнулась в душе спокойная радость. Кравцов добродушно выругался: «Старый крот!» Обурив последний шпур, не удержался, ткнул Леху локтем — хоть на десять минут, да обошел напарника. Ждал знакомой усмешки, шалых глаз. Но Леха повернул к нему спокойное, заляпанное шламом лицо. Сашка вздохнул: сломался бугор, а каким проходчиком был!

Отключили воздух. Стихли свист и шипение. Влажная стенящая тишина хлынула в забой.

— Все! Раз, два… двенадцать… восемнадцать. Все! — пересчитал Леха шпуры. — Быстро мы с тобой управились. Взрывчатку ждать придется.

Сказал и замолчал. Смотрел под ноги, думал о чем-то, даже губами шевелил.

Сашка насмешливо поглядывая на напарника, раз-другой бросил на него взгляд, молчал-молчал и не выдержал:

— Чего губами шлепаешь? Гусей погнал?

Леха встрепенулся, осклабился:

— Песню вспоминаю. Может, слышал? Слова там такие: «Ты стал таким, как я, сынок, — я так хотел…» Или нет: «Ты стал таким, сынок…» — Леха постучал кулаком по каске. — А дальше, хоть убей, — выскочило. Там, дескать, ты-то стал, да только я уже не тот. Хоть убей — не помню.

— Запел?!. — хохотнул Сашка.

Быков опять осклабился, да так, что Кравцов чуть не заскулил. Леха почувствовал, что и от разговора, и от молчания, напарнику не по себе — перевел на другое:

— Значит, в конце месяца так и работаете по шесть часов через двенадцать?

— Плана нет, — цыкнул сквозь зубы Кравцов, — приходится выкручиваться.

Быков помолчал и вдруг тряхнул головой:

— Зря все это: сон — работа, сон — работа, разве это жизнь?

— А ты зачем вышел на смену вместе со мной? Мог бы по графику: еще через пять часов.

— Я-то? — переспросил бригадир, задумался. — Я так, по привычке, а вот ты… Учился бы или занимался чем, хоть спортом. Какой интерес у тебя в жизни?

Когда-нибудь все так опостылеет…

Заскрежетало в душе у Сашки Кравцова. Вскочил на ноги, открутил водяной шланг, хлебнул — не помогло. Вспомнилось: десятиклассники, акселераты… и три брошенных курса института, и успехи в спорте — вспомнились. И, отплевываясь от ржавой воды, сорвался:

— Вот такой интерес: поработать и получить за это, как ты учил!

— Когда у тебя ни кола ни двора не было, оно конечно, — невозмутимо продолжал рассуждать Быков. — А теперь ведь все есть. Теперь можно по-человечески: отработал свою смену в полную силу и веди жену в театр, учись. У меня, конечно, грамотешки мало, но насчет зарплаты и плана кумекаю, — опять Леха постучал кулаком по каске, будто хотел убедить напарника, что там не одна пустота. — В начале месяца делать нечего — то в конце из кожи вон лезем. А надо, чтоб без спячек, без горячек… Чтоб каждую смену каждый — и я, и «тот парень», из-за кого в начале месяца работы нет, чтоб все пахали…

— Пока ты порядок будешь наводить, мы полгода без денег просидим, — огрызнулся Сашка. Но бригадир упорно не хотел замечать его раздражения:

— Деньги, конечно, не мешают. Хорошая зарплата — тебе почет, а семье благополучие. Так ведь и жить надо! — он стрельнул окурком по обуренному забою. — Сегодня жить, а не в проекте. Вот так!

Говорил бы кто другой, Сашка бы вида не подал, что у него на душе. Но тут он вскочил, поддал сапогом аккуратно уложенную бухту шланга.

— «Каким я стал…», — зло передразнил Быкова. — В нокауте — все или философствуют, или стонут… Да еще полгода назад, когда ты что-то мог…

Леха тоже вскочил: зубы в оскале, глаза бешеные. Сашка даже полегчало: такого бригадира он знал, черт возьми, вот уже шесть лет… Тоски не было. Укором кольнула совесть — нечестный вышел удар. Угораздило же сорваться.

И Леха недотянул до прежнего: вместо соленой быковской брани что-то прохрипел, просипел, обмяк, снова сел и почти спокойно заявил:

— Рано списываешь, Саня. Цыплят, как говорится, у кассы считают.

И только непослушные узловатые пальцы его дрожали, неуклюже елозили по обертке, не могли выхватить сигарету из хрустящей пачки.

— Михалыч, ты опять здесь? — разбрасывая веер теней от ламп освещения, к ним шагал Индюк. — Здорово, Михалыч! Мне сказали, я было не поверил.

Голова у Индюка запрокинута назад. Между носом и козырьком каски узкая темная щель, оттуда чуть поблескивают глазки.

— Раз уж ты вернулся, бери меня к себе. Нет больше терпежа работать у Петухова. Я ведь скоростник. — Проходчик осторожно снял каску, на лбу пламенела шишка величиной с половинку куриного яйца. — Видишь? Пока у тебя работал, старуха пыль сдувала, что ни сделаешь — все хорошо, что ни скажешь — все умно. А вчера прихожу домой с бутылкой, она выхватила — и по лбу…

Леха даже не усмехнулся, разглядывая шишку, спросил:

— Что там у Петухова? Тариф?

— Рудоспуск проходим. В плане. Я говорю, Быков за такую работу не меньше шестисот сорвал бы. А этот тихушник молчит. А то, что бригада из трехсот рублей не вылазит, ему до лампочки. — Косился Индюк на Кравцова, вроде извинялся, что ушел из бригады в трудное время. — Возьми к себе, Михалыч, ты меня знаешь: я так, как они, дурковать не умею. Скоро десять лет на шахте, а чтоб бригадир… — Индюк закашлялся. — Прикинь, мы только присядем, он сопит над ухом, только мы на работу — он к пенсионерам в слесарку чай пить и всю смену там треплется. Я так привык: бригадир впереди… А это разве работа?

Лучше я с тобой на тарифе сидеть буду.

Сашка ткнул Леху в плечо.

— Возьмем? Только пусть у Петуха шланги заначит, грузовой трос у нас совсем плохой, и переходы на полтора дюйма… А шишку чтобы покрасил..

— Зачем? И так возьмем, — не поддержал шутку Быков. — После смены зайдем к начальнику участка — не откажет.

Пора было идти за взрывчаткой. Сашка поднялся, не довольный, что Леха не хочет пошутить над Индюком. Тот угодливо суетился рядом, предлагая помочь.

— Иди, иди, Степан, — отмахнулся Быков. — Отдыхай, чего тебе ждать — наша смена только началась… Завтра выйдешь в день ко мне в бригаду, с начальником я сам все улажу.

Сашка усмехнулся, подумал, что Быков так не по-быковски вежлив с Индюком в отместку за его вспышку, спросил мирно, подтолкнув его плечом:

— Обиделся?

— Какая обида? — сказал бригадир, глядя вслед уходящему Индюку. — Что сделал, то и имею.

— Ну ты сегодня вообще… — присвистнул Сашка. — Ну ты, папа Карло, даешь…

В выработке замаячила фигура раздатчика с ящиком взрывчатки. Сашка подхватил брошенную им коробку, взвалил на плечо, зашагал в забой. Следом, по лужам, угрюмо хлюпал сапогами Леха Быков.

* * *

Через неделю директор предложил ему такой подряд, что ахнул рудник.

— Такая обстановка, Быков, срочно нужно выводить новый блок, иначе — завалим план по руде в следующем квартале, — сказал директор. — Не принуждаю, но если возьмешься — должен сделать. Ты скоростник, опытнейший проходчик… И вообще, тебе верю.

Сашка, узнав об этом предложении, даже засомневался: хоть и в три забоя, но пройти за месяц сто метров по восстающим выработкам — это бригадир хватил через край.

Глядя тусклыми провалами глаз, Быков бросил небрежно:

— На пятый разряд директор обещал по тысяче чистыми. А он, сам знаешь, обещал — сделает, даже если плановики над своими столами повесятся.

У Сашки отвисла челюсть, а в глазах бригадира насмешливо пыхнули знакомые быковские чертики. Было ощущение, будто то, что казалось измочаленной, набитой опилками и податливой грушей, вдруг оформилось в пудовый кулак, звездануло Кравцова по лбу и самоуверенно отправило его в нокдаун.

Услышав про зарплату, охнул рудник второй раз. Быковские в раскомандировке посмеивались над другими бригадирами. Индюк, с маслеными глазами, кругами ходил вокруг Петухова.

— Что, съел? Да такого бригадира, как Быков, днем с огнем поискать!

Брюзжал Петухов:

— Опозоритесь! А Быков-то… На старости лет… Знаменитый скоростник…

Эх! Ума нет — одна гордыня.

Леха заскочил в раскомандировку с ворохом бумаг в руках. Ни слова в ответ на насмешки. Отозвал своих в сторону.

— Тэк, мужики! Дают нам новую лебедку, пару перфораторов и семь учеников. Лес гарантируют. Ты, — ткнул пальцем Сашке в грудь, — берешь ближний забой. Порода там слабая, крепить будешь вручную. Забирай лебедку и трех учеников. Чтобы завтра к обеду была первая отпалка.

Сашка скорчил кислую физиономию — обрадовал!

— Да, — кивнул Быков. — Подготовительных работ много. Перекуси, переоденься и опять вниз.

Кравцов направился к начальнику участка звонить жене, что придет домой нескоро и вообще сам не знает когда. Слышал, как за спиной командовал Быков.

* * *

Вроде бы и ученики достались Сашке крепкие: все после армии. Но когда разделались с подготовительными работами, он чуть не охрип, погоняя каждого. И десяти часов не продержались ребятишки. Сломались без привычки. Сашка махнул рукой и отправил их наверх в бытовку отдыхать.

Начал бурить. В одиночку зарядил шпуры, отпалил, включил вентиляцию и только тогда присел. Выцедил кружку терпкого чаю, убрал породу. Наконец вернулись ученики. Смотрели на звеньевого выжидающе: на хмурых со сна лицах отчуждение. И это после того как им, за здорово живешь, дали возможность поспать почти пять часов?

Уже можно было выезжать на поверхность: условие бригадира было выполнено. Но Сашка решил закрепить устье выработки, чтобы в дальнейшем делать только погонные метры, план. Прошепелявил, торопливо пережевывая принесенные учениками пирожки:

— Если по-хорошему — на три часа работы осталось… И не увидев энтузиазма на лицах, закричал: — Вперед! Рывками… Длинный, ты станешь на лебедку, остальные за мной. — Оглянулся, ученики с тупым упорством не спешили браться за работу.

«Разве это проходчики, — подумал. — Эх, если бы с Лехой в паре…» Пошли на бригаду погонные метры, поползли вверх проценты на доске показателей. Толпились возле нее рабочие, спорили, как перед футбольным матчем. В городской газете и по радио опять гремела фартовая бригада Быкова. Но Леха был равнодушным к шумихе. Впрочем, работы хватало всем, а ему доставалось вдвойне.

Уже на первой неделе началось отставание от намеченного бригадиром графика. Зачастили дополнительные смены. Вскоре пришлось перейти на аварийный режим. На второй неделе выровнялись, стали работать ритмично.

Новенькие и ученики начали выдыхаться. А ветераны бригады, где они? Леха, Сашка да звеньевой Степан по фамилии Индюк — вот и все, кто год за годом называли себя бригадой Быкова.

Кандейка — кандея — исстари сохраненное горняцкое название вывала, или небольшой выработки, обжитой неприхотливыми горняками для отдыха.

Несколько ящиков из-под взрывчатки вместо стульев, самодельная электроспираль, чайник и кружки. Что за бригада без чайника?

Сашка запалил заряженный забой. Ученики уже сидели в кандейке. Он подошел незамеченным и услышал, как Длинный спрашивал Индюка:

— Кравцов, что, родственник бригадира? Индюк, рассмеявшись, замотал головой.

— А что? Похож! Только бригадир спокойный, а этот кричит… — сказал ученик.

— Быковская школа, — ответил Индюк. Как о чужом сказал, словно и не работали они в одной бригаде почти шесть лет. — Михалыч, сколько его знаю, таким был. Это сейчас все молчком.

Сашка сбросил каску, сел, прислушиваясь к взрывам, считал рвущиеся шпуры и сбивался: разве его учили иначе?! Будто сам Индюк другой школы!

После смены, отмытые, распаренные, ввалились в полупустую столовую.

Ученики оживились, заговорили вроде бы между собой, но все вопросы касались Кравцова.

— Неужели вот так от отпуска до отпуска? Когда же выспимся? Наши ребята в бригаде Рожина. Говорят, шесть часов в сутки отработали — свободны.

Сашка добродушно хохотнул, вспомнив себя на руднике вот таким же юным и наивным. Разве что самолюбия и злости было побольше. Поднял голову со смеющимися глазами.

— Каждый может уйти хоть завтра — у того же Рожина место найдется.

Только не советую. До конца месяца осталось меньше двух недель. А у кассы посмотрим, где работать интересней.

После душевой, после ужина оживление схлынуло и усталость с двойным усилием начала вдавливать тела в сиденья стульев. Скорей бы добраться до койки, а через… — Сашка посмотрел на часы, — через девять часов опять на смену.

— Тебя как звать? — спросил ученика, которого называл Длинным. Этот был попроворней других — Валерий! — усмехнулся тот и добавил, отводя недобрые глаза: — Третий раз спрашиваешь.

— Семья у тебя есть, Валера?

— Двое детей! Ну и что?

— Ого! Не спеши убегать: сожмись в кулак, выдержи до конца месяца, а потом решишь. — Сашка встал. — Вперед, орлы! Если повезет — поймаем мотор.

Дядя платит за всех.

Дома от ужина отказался. Дочь подбежала с книжкой.

— Папа! Почитаем? — Круглые глазенки смотрели на со спокойной безнадежностью. Сашка потянулся, обнял дочь — на глаза попались часы, стрелки быстро продвигались к началу новой смены.