— Мне кажется, что наш Король сегодня вечером отличится. Смотрите за ним во все глаза! — сказал Энди Ганзен, помощник укротителя зверей, высокий швед с белокурыми волосами, не знавший страха.

Всегда терпеливый, он никогда не раздражался, и поэтому животные обычно вели себя хорошо под взглядом его спокойных, властных голубых глаз. Очень ласковый с зверями, он потакал иногда и их причудам, но всегда так, что они об этом и не догадывались.

— Перестаньте ворчать, Энди! — возразил синьор Томазо, укротитель. — Уж если мне придется следить за Королем, я лучше совсем брошу дело. Не сейте раздора между друзьями, Энди!

— Конечно, Билль не рискнет вас не послушаться, — сказал Ганзен, — но он ведет себя странно. Будьте все-таки настороже: как бы он не подрался с другими животными.

— Я думаю, что сумею их приструнить, — сухо ответил укротитель и ушел, чтобы подготовить все к представлению. Из-за натянутой парусины доносился неясный гул толпы, ожидавшей начала интересного зрелища.

Укротителя звали Вилльямсом Спарксом, а родиной его был город Большой Чибиг, в штате Мэн. У него было худое смуглое лицо и проницательные зеленовато-карие глаза. Кроме того, он знал о склонности публики к романтизму. Поэтому он принял звучный псевдоним «синьора Томазо». Он утверждал, что если бы он выступал под собственным именем, никому и в голову бы не пришло, что он может укрощать зверей. Кроме этой маловажной перемены имени, за синьором Томазо не числилось никаких чудачеств. Он был блестящим укротителем зверей. Так же как и швед, он не знал чувства страха, и столь же властен был его взор, а опыт его был неизмеримо выше. Но, обладая более горячим темпераментом, чем его спокойный помощник, он по временам начинал горячиться и прибегал к жестокостям. Среди животных у него были любимцы, и главным его любимцем был Король — большая пума. Король всем сердцем любил своего хозяина и был самым умным и приветливым из всех зверей, которых когда-либо приходилось дрессировать.

Успехи Ганзена среди животных за немногие месяцы его практики как помощника были прямо удивительны, и его начальник почувствовал нечто вроде обиды, когда тот обратился к нему с предостережением относительно большой пумы. Он слишком ценил, однако, мнение Ганзена, чтобы не обратить внимание на его предостережение, и, направляясь в уборную одеваться, был очень задумчив. Появившись несколько минут спустя в своем безукоризненном фраке и в блестящих лакированных ботинках, он прошелся вдоль клеток перед зверями и к каждому из них на ходу обратился с каким-нибудь властным словом.

Вдыхая острый горький запах клеток, Томазо начинал чувствовать свое родство с дикими зверями. Он всех их умел понимать. Пристально всматриваясь в каждую клетку, он знал, что те животные, которые встретят его взгляд, сразу придут в спокойное состояние духа. Все было благополучно, пока он не дошел до клетки, в которой находился большой медведь — последнее приобретение зверинца. Зверь безостановочно переминался с ноги на ногу, шаркая подошвами, и что-то ворчал себе под нос. Он давно уже находился в плену и был очень хорошо выдрессирован. Томазо считал его послушным и достаточно умным для того, чтобы немедленно быть принятым в труппу. Но в этот вечер глаза зверя были налиты кровью: он был, очевидно, в дурном расположении духа. Укротителю пришлось дважды окликнуть его, прежде чем он обратил на него внимание. Но затем медведь тотчас же стал кроток и покорен. У щенка, только что отнятого от груди матери, не бывает такого невинного выражения, какое может принять медведь, когда захочет.

— Ага, старина! Ты как будто сегодня не в своей тарелке? Хорошо, мы присмотрим за тобой! — пробормотал Томазо.

Он взмахнул своим тяжелым бичом, и медведь покорно опустился на задние лапы, смиренно свесив огромные передние. Томазо строго взглянул ему в глаза.

— Смотри, не забудь и будь веселее! — предостерегающе сказал он.

Потом он вернулся к первой клетке, в которой находилась пума, и вплотную подошел к прутьям решетки. Большая кошка приблизилась и потерлась о него мордой, громко мурлыча.

— С тобой, мой друг, по-видимому, все обстоит благополучно, — сказал Томазо, с любовью почесывая ей за ухом. — У Энди помутилось в голове, если он думает, что именно с тобой надо быть начеку.

За проходом, обнесенным железной решеткой, и за прозрачной стеной из парусины раздался резкий металлический звук: там рабочие ставили большую клетку для представления. Заиграл оркестр, но скоро смолк. Замер немолчный гул невидимой толпы вокруг арены, и воцарилась напряженная тишина. Пора было начинать. На дальнем конце прохода у затворенной двери, ведущей в клетку-щель, появился Ганзен. Томазо открыл клетку пумы. Из нее выскользнул Король и, мягко ступая своими огромными лапами, быстро спустился вниз по проходу, следуя за хозяином. Ганзен широко распахнул дверь, сверкнул ослепительный свет, и возбужденный шепот пронесся по рядам. Король величественно появился на сцене, спокойно созерцая ярусы нетерпеливо ожидающих зрителей. Это было его обычной привилегией: выходить одному, на добрых полминуты раньше всей остальной труппы. И, по-видимому, он свою привилегию ценил. Он обошел большую клетку, взошел на возвышение и, выпрямившись, уселся, кротко осматривая толпу. Долго не смолкавший гул рукоплесканий раздался в рядах зрителей — обычная дань Королю, которую он настолько привык получать, что отсутствие ее расстроило бы его на все время представления.

Синьор Томазо с хлыстом в руке занял свое место внутри клетки, а Ганзен стал напротив. Он должен был наблюдать за тем, чтобы каждый из зверей по выходе направлялся прямо к своему возвышению или своей скамейке. Всякая ошибка вызывала бы каждый раз смятение, так как все звери по-детски ревниво относились к своим правам. В большом проходе один из служащих открывал клетки, одну за другою, и секунду спустя появилась целая процессия животных и прошла между элегантным синьором и скромно одетым шведом. Сперва появился величественный белый ангорский козел, высоко держа бородатую голову, увенчанную рогами, и изящно переступая мягкими черными копытами.

Вслед за козлом осторожно крался, закинув уши назад и поджав хвост, черно-желтый леопард. Казалось, он охотно бросился бы на козла, если бы не страх перед глазами синьора. Он нехотя взобрался на свое сидение рядом с козлом. А белый козел с большими желтыми глазами, гордо полузакрытыми, не обращал никакого внимания на своего опасного соседа. Он небрежно жевал кусок шнурка от сапог, который он подхватил мимоходом в проходе.

За леопардом с равнодушным видом вышел лев и с чувством собственного достоинства рассеянно прошел к своему месту. Потом вышел второй лев. Он остановился у выхода и бросил взгляд, полный сомнения и недовольства, на ярко освещенную арену. Томазо резким, как взмах хлыста, голосом произнес несколько слов, и лев поспешно ринулся вперед. Но, по-видимому, он забыл свое место, так как прыгнул поочередно на три ближайших сидения. Послушный, однако, пощелкиванию хлыста, он всякий раз, словно прося извинения, соскакивал вниз. Наконец, взволнованный, он достиг возвышения, которое ему разрешено было сохранить за собой. Здесь он присел, поблескивая глазами во все стороны, и, по-видимому, сильно огорченный.

За львом бежал волк. Он злобно оскалил зубы, когда лев на минуту посягнул на его собственность. Этот зверь был полон интереса к людям, и, как только достиг своего места, он повернул голову и своими узкими зелеными глазами рассматривал ближайших зрителей, точно пытаясь смутить их. За волком вышел прекрасный бенгальский тигр. Черные и желтые полосы его шкуры лоснились, точно смазанные жиром. Он скользнул прямо к своему месту, с презрительным видом обнюхал его и разлегся перед ним. Раздалось троекратное щелкание бича, но тигр только прищурился. Мертвая тишина воцарилась кругом. Томазо бросился вперед, схватил зверя за шиворот и с силою тряхнул его. Тогда тигр слегка приподнялся, открыл свою огромную, как пещера, красную пасть и заревел хозяину прямо в лицо. Дрожь пробежала по рядам зрителей, а кое-где раздались крики испуганных женщин.

Укротитель с минуту стоял неподвижно, чтобы использовать эффект. Потом он внезапно наклонился, поднял задние лапы тигра, решительно поставил их на сидение и оставил его в этой неудобной позе.

— Вот и вся помощь, на которую ты можешь рассчитывать с моей стороны, — сказал он громким голосом.

Толпа шумно выказывала свое одобрение и восхищение. Тигр взобрался на сидение всем остальным своим телом, умыл, как кошка, морду лапой и уселся с приветливым выражением лица и приятной уверенностью, что хорошо исполнил свой номер.

Затем внимание зрителей было привлечено ко входу в клетку, где, по-видимому, произошла какая-то заминка. Томазо резко ударял бичом и злобно отдавал кому-то приказания. Но никто не показывался. Тогда огромный швед с взволнованным видом схватил вилы, — принадлежность укротителя, всегда стоявшая под рукой на случай опасности, — быстро ткнул ими несколько раз в проход и отскочил обратно. Зрители в возбуждении вскочили с мест. Что это за чудовище там сзади, которое вносит столько смятения? В следующее мгновение, в то время как бич Томазо, злобно свистя, описывал круги над головой, медленно вышел на арену маленький неуклюжий мопс темного цвета, дерзко задрав голову. Взрывы смеха раздались со всех сторон, и восхищенные зрители с хохотом уселись на свои места.

Мопс важно осмотрел всех зрителей. Потом, признав, по-видимому, самого большого из львов единственно достойным для себя противником, он бросился к нему с бешеным вызывающим лаем. Лев свысока посмотрел на собаку, словно желая показать, что этот шум ему надоел, и зевнул. Видимо разочарованный, мопс повернулся в другую сторону, подыскивая нового противника. Он увидел длинный хвост пумы, свешивавшийся с сиденья. Он бросился на него и стал терзать его, как крысу. Хвост с силою поднялся вверх, и мопс кувырком покатился через сцену.

Поднявшись и стряхнув с себя опилки, пес свирепо зарычал и закрутил свой хвостик спиралью. Злобно ощетинясь, он с угрожающим видом на цыпочках направился обратно к сидению пумы, решив смыть нанесенное ему оскорбление. На этот раз его вызов был принят. Щелкнул хлыст Томазо, но зрители были слишком взволнованы, чтобы его услышать. Огромная пума соскользнула с возвышения вниз, пробежала несколько шагов вперед и прилегла.

С пронзительным лаем мопс бросился к ней. В ту же минуту пума подпрыгнула, описав в воздухе красивый полукруг, и опустилась на землю футах в десяти за хвостом своего противника. Потом она повернулась быстро, как молния, и прилегла к земле. Но мопс в бешенстве, что ему не удалось отомстить, тоже сделал поворот и в ту же секунду напал на пуму. Затем он вцепился ей в горло. С ужасным визгом огромное животное рухнуло набок и протянуло ноги. Мопс обошел вокруг него, убедился, что враг мертв, а затем с пронзительным торжествующим лаем бросился к сидению своей жертвы, чтобы занять его. Снова щелкнул бич. Пума встала, медленно прошла к своему месту, поднялась на него и с покровительственным видом обняла мопса своими огромными передними лапами.

Еще не успели совершенно замереть аплодисменты, у входа в клетку показалась огромная туша песочно-коричневого цвета. Встав на задние ноги, с мушкетом на плече, зверь медленно и величественно обошел вокруг арены, подозрительно оглядывая мимоходом каждое из сидевших на своих местах животное, за исключением волка. Бдительные глаза синьора и Ганзена заметили, что он, проходя мимо, держался от пумы дальше, чем от других животных, и что пума зловеще прижала уши. В ту же минуту протяжный звучный удар бича пригласил их к пристойному поведению. Все обошлось благополучно, только мопс вызывающе залаял из-под лап пумы. Песочно-коричневая туша достигла предназначенного ей сиденья, которое было нелепо малой величины, с треском отбросила ружье, встала на четвереньки и с громким облегченным «у-уф» превратилась в медведя.

Синьор Томазо был доволен. Он остановился в самом центре круга. Он щелкнул бичом и пронзительно закричал. Зрители, конечно, решили, что он кричит на чистейшем итальянском языке. Немедленно все животные сошли с своих мест и расположились вокруг него, производя при этом ряд сложных эволюций, — все, кроме медведя, который, не приглашенный еще на эту кадриль зверей, оставался на месте и презрительно смотрел на всех. По данному вновь сигналу движения прекратились, и все животные, кроме одного из львов, поспешили обратно к своим местам. Лев с застенчивым видом ученика, собирающегося сдавать экзамен, медлил, стоя посредине арены. Принесли канат. Швед взял один конец его, а служитель — другой, и они начали медленно вертеть его. Синьор Томазо крикнул, лев скользнул в этот вертящийся круг и тяжеловесно начал скакать через веревку со стыдливым выражением на морде. Цирк гремел от аплодисментов. С полминуты длилось это своеобразное представление, и каждый раз, как опускался канат, раздавалось щелканье бича. Вдруг лев пустился бежать с опущенной вниз головой, взобрался на свое сидение и крепко закрыл глаза, словно ожидая побоев. Но так как его никто не бил, а зрители громко хохотали, то он снова открыл глаза и посматривал во все стороны, как будто бы желая сказать: «А что, разве я не ловко вывернулся?»

Следующим номером были качели. На арену вынесли широкую толстую доску и подставили под ее средину подпорку вышиною приблизительно в два фута. Угрюмый леопард по знаку Томазо ленивыми шагами направился к доске и, пригнув один ее конец к земле, поднялся на нее. В центре доски он осторожно балансировал несколько минут, пока она не опустилась вниз, потом пополз к другому ее концу и там прилег. Тогда быстро спустился с своего сидения козел, грациозно вспрыгнул на доску, перескочил через ее центр и взошел на поднятый конец. Но вес его не был достаточно тяжелым для того, чтобы поднять или хотя бы слегка потревожить леопарда, который играл роль верного надежного якоря, державшего опущенный конец доски. Козлу же, по-видимому, пришелся по вкусу этот высокий и видный пост, так как он с полным хладнокровием сохранял его за собой и снисходительно посматривал оттуда на других животных.

Снова раздалось щелканье бича Томазо. В одно мгновение Король спустился со своего места, помчался к доске и вскочил на середину ее. Козел, недовольный тем, что его собираются прогнать с его высокого поста, топнул ногой и с оскорбленным видом боднул пуму рогами. Но она пренебрежительным взмахом своей огромной лапы просто смела козла на пол и заняла его место на конце доски. Ворча и хватаясь лапами за планки, леопард поднялся в воздух. Пума была значительно тяжелее его. Загремели аплодисменты. Но номер, очевидно, еще не был закончен. Настал благоприятный миг для козла. Он колебался с минуту, пока не услышал слов Томазо. Тогда он снова вскочил на середину доски и, обратись мордой к Королю, пятился дюйм за дюймом по направлению к леопарду до тех пор, пока тот не стал опускаться. Грациозно танцуя и гордо подняв голову, козел медленно балансировал взад и вперед. Великий эквилибрист в совершенстве выполнил свой номер. В то время, как синьор Томазо раскланивался во все стороны, принимая аплодисменты, леопард, козел и пума гордо возвращались к своим местам.

Вслед за тем на арену выбежали четыре служителя в красных с желтым мундирах, и каждый из них нес большой обруч. Они расположились на равных расстояниях вокруг клетки, держа перед собой обручи приблизительно на высоте четырех футов от земли. По команде Томазо животные выстроились вряд — что не обошлось без сильного хлопанья бича и резких окриков — и один за другим прыгали через обручи. Прыгали все, за исключением мопса, который напрасно пытался доскочить до обруча, и медведя, который, вовсе не умея прыгать, просто обошел кругом и сделал вид, будто не замечает обручей. Затем принесли еще четыре обруча, обтянутые белой бумагой, и пума, головой вперед, открыла путь через них. Когда очередь дошла до медведя, бич щелкнул как-то особенно. На этот раз медведь не прошел мимо обручей, как раньше, а просунул свою голову сквозь первый из них и с обручем на шее прошел дальше вперед. Так он собрал все четыре обруча и, удаляясь с ними к своему месту, стоял там, безостановочно шаркая ногами и нетерпеливо ворча, пока его не освободили от неприятной ноши.

Минуту спустя служители внесли еще четыре обруча. Назначение их с виду было то же, что и первых, но их держали на отлете железными палками, с крючками на конце. К обручам поднесли спичку. Мгновенно вспыхнул желтый огонь. Языки пламени поползли по их окружности. Все животные, кроме Короля, беспокойно зашевелились на своих местах. Бич щелкнул, и все звери снова выстроились рядами и бросились к пылающим кругам, как будто бы собираясь перепрыгнуть через них, как и раньше. Не сделали этого только пума, спокойно сидевшая на месте смотревшая в огонь, и медведь, визгом выражавший свое неодобрение, хотя он и знал, что ему не придется участвовать в этом представлении. Каждое животное, приблизясь к обручу, сначала ложилось плашмя на землю, а потом торопливо, как испуганная кошка, шмыгало под ним. Один только белый козел поднялся на дыбы и небрежно перескочил через обруч. Сделав вид, что он сильно разочарован, синьор Томазо отдал животным приказание идти по местам и, сложив руки, стоял с опущенной головой, как бы размышляя, что теперь делать. Тогда Король гордо сошел со своего сидения и подошел к этим ужасным огненным воротам. С непринужденной грацией он приподнял свое гибкое тело и с легкостью проскочил через все четыре обруча подряд. Поднялась буря рукоплесканий. Дважды пума проскочила сквозь страшные круги, столь же равнодушная к извивавшемуся пламени, как к траве, колеблемой ветром. Потом она круто остановилась, повернула голову к Томазо и, словно ожидая чего-то, взглянула на него. Томазо подошел к зверю, почесал ему за ухом и уверил его, что он герой. Тогда Король вернулся на место, гордо поводя усами.

Когда пылающие обручи были унесены с арены, зрители снова уселись. Начались приготовления к самому захватывающему номеру. На арену принесли деревянную подставку с полками и сидениями, устроенными на разной высоте. Синьор Томазо, свернув хлыст и держа его тяжелую свинцом налитую ручку, словно скипетр, занял свое место на несколько приподнятом сидении в центре подставки. Ганзен — с вилами в одной руке и хлыстом, как у Томазо, в другой — встал поблизости от него. Дрожь пробежала по рядам зрителей. Начался самый опасный номер. Вот появился тигр и во всю длину растянулся у ног Томазо, служа ему подножием. Медведь и самый большой из львов расположились по обе стороны своего хозяина. Казалось, они опирались своими могучими лапами на плечи своего владыки, но на самом деле — на маленькие узкие полки, приделанные для этой цели. Следующим вышел второй лев и как бы в. знак покорности положил свою тяжелую голову на колени Томазо. Другие звери тоже медленно взбирались на подставку, смотря по сторонам и как бы пытаясь вспомнить свои места. Высокий швед резко щелкнул бичом и глухим отрывистым голосом произнес несколько властных слов, чтобы пробудить их память. Один только Король, по-видимому, ясно знал, что он должен делать — разлечься во всю длину своего красно-бурого тела на полке, прямо над головой льва и медведя. Но, поднимаясь на подставку с задней ее стороны, он прижал уши и обнаруживал странное отвращение при исполнении своей роли. Острые глаза Ганзена тотчас же подметили это, и кнут его щелкнул в воздухе над самым носом пумы. Король все еще колебался. Лев не обращал на него внимания, но медведь поднял свои налитые кровью глаза и злобно мотнул головой. Все это были пустяки, слишком маловажные для того, чтобы привлечь к себе внимание зрителей. Только один человек, серьезный и хорошо одетый, с медно-красным лицом, выдающимися скулами, впалыми щеками и прямыми волосами, черными, как вороново крыло, сидевший в самом центре прямо против арены, сказал своему знакомому:

— Эти люди хорошие дрессировщики, но они ничего не смыслят в пумах. А мы знаем, что между пумой и медведем идет наследственная вражда и, когда они встречаются, нужно ждать осложнений.

Говоривший был чистокровный индеец из племени сиу, окончивший курс в одном из восточных университетов. Он склонился вперед, и странный огонь загорелся в его впалых пронзительных глазах, когда Король, неохотно повинуясь приказанию бича, прилег и растянулся на своей полке. Его нервно подергивавшиеся передние лапы находились на расстоянии фута от головы медведя. Его ноздри подергивались, точно вдыхали какой-то отвратительный запах, а его хвост стал вдвое толще обыкновенного. Индеец — единственный из всех присутствовавших — понимал значение этих примет. Он положил руку своему знакомому на колени, словно бессознательно предостерегая его.

Какие позиции должны были занять другие животные, осталось навсегда неизвестным. Мускулы пумы напряглись.

— Гэ-оу! — проворчал краснокожий, в возбуждении возвращаясь к языку своих предков.

Мелькнул быстрый, как молния, взмах лапы пумы, послышался крик Ганзена.

— Вва! — взревел удивленный медведь.

Король прыгнул назад на верхушку подставки, чтобы избежать ответного удара. Но не на него обрушилась ярость. Обезумевший зверь, по-видимому, вывел заключение, что хозяин предал его. С ревом ударил он Томазо со всей силой своей ужасной передней лапой. Синьор собирался соскочить со своего сидения, но на плечо ему обрушился удар, раздробивший ему кости и сбросивший его в бесчувственном состоянии на землю.

Остальные животные, боясь наказания, бросились к своим сидениям или, вернее, к ближайшим сидениям и вступили в яростный бой за обладание ими. Медведь с бешенством бросился на тело Томазо. Зрители неистово кричали. Ганзен устремился на выручку, держа вилы обеими руками. Со всех сторон мчались служители, вооруженные вилами или железными палками.

Но прежде чем кто-либо из них успел добежать до места катастрофы, среди всеобщего смятения раздался ужасный, душу раздирающий визг, и красно-бурое тело пумы бросилось с высоты подставки и, как молния, обрушилось на спину медведя.

От толчка огромный зверь опрокинулся навзничь. Пока он яростно хватал когтями вокруг себя, стараясь сцепиться с Королем, Ганзен извлек тело по-прежнему бесчувственного Томазо, и два служителя поспешно убрали его с арены.

И зрители и четвероногие артисты были в состоянии безумия. В разных местах сцепились звери, но в течение нескольких минут взоры всех были прикованы к центру арены, где шла борьба на жизнь и смерть.

Хотя пума была в четыре раза легче весом, чем медведь, и по величине равнялась не более чем четверти туши своего гигантского противника, она все же одерживала верх в этой страшной схватке. Ганзену некогда было размышлять. Он не имел даже времени удостовериться, был ли мертв или жив его хозяин. Его обязанностью было спасти ценное имущество, помешав животным уничтожить друг друга. Ему не было дела до того, что Король так энергично содействовал избавлению Томазо. Немилосердно он колол пуму вилами и градом бешеных ударов осыпал ее голову, стараясь в своем холодном бешенстве отогнать ее. Но все напрасно… Тем временем прибежали другие сторожа с веревками и железными прутьями. Несколько минут спустя оба врага были благополучно пойманы на аркан. Потом с большими усилиями обливающихся кровью их увели в разные стороны. Ослепленные одеялами, накинутыми им на голову, они вынуждены были покориться. Их поволокли с арены и бесцеремонно втолкнули в клетки. После того как их убрали со сцены, были быстро ликвидированы и другие бои. Но козел был убит леопардом, удовлетворившим старинную, закоренелую вражду к нему, а волк жестоко потрепан одним из возбужденных львов за то, что отказался уступить ему свое сидение. Один только мопс остался целым и невредимым, так как настолько сохранил присутствие духа, что при первых признаках нарушения тишины и спокойствия спрятался под подставку и там оставался все время. Когда всех животных образумили и по одному отвели в клетки, он вылез из своего укромного уголка и уныло последовал за другими. Закорючки его хвоста, придававшие ему такой самоуверенный вид, совершенно раскрутились. В это время среди зрителей распространился слух, что Томазо не умер и что, несмотря на серьезные повреждения, он все же может поправиться. И тотчас же все успокоились, радуясь, что не напрасно потратили деньги. Большую клетку, разобранную по частям, унесли. Арену спешно приводили в порядок. И два клоуна в огромных туфлях, чуть ли не на фут длиннее их пальцев, шлепали по сцене, пытаясь стереть воспоминание о том, что случилось.