Минни тщательно стряхнула сахарную пудру с гроссбуха. Ее уже не тошнило, как в начале беременности, но теперь у нее появился чудовищный аппетит – по выражению отца, словно у хищной совы.
– Совы? – удивилась она, и отец кивнул, улыбнувшись. Его шок прошел вместе с ее тошнотой, иногда она ловила на себе его восхищенный взгляд.
– Ты смотришь на еду, ma chére, и крутишь головой туда-сюда, словно ждешь, что она вскочит и убежит, потом набрасываешься на нее и – хрум! – ее уже нету.
– Ба! – вздохнула она и заглянула в глиняный горшок – не осталось ли там лепешек oliebollen. Но нет, она все съела. Мортимер перестал брыкаться и впал в ступор, как всегда делал, когда она ела. Но она все еще была голодная.
– Обед скоро? – крикнула она вниз отцу. Дом был длинным и узким, как многие дома в Амстердаме, лавка на первом этаже, жилые комнаты наверху, а кухня в подвале. Соблазнительный запах жареного цыпленка полз вверх по лестнице уже около часа, а она проголодалась, несмотря на oliebollen.
Вместо ответа она услышала звук отцовских шагов, поднимавшихся по лестнице, дребезжанье керамики и олова.
– Еще нет и полудня, – мягко сказал он, ставя поднос на конторку. – Обед будет готов только через час, не раньше. Но я принес тебе кофе и булочки с медом.
– С медом? – Она с удовольствием принюхалась. Хотя тошнота у нее прошла, но обостренная чувствительность к запахам осталась, и аромат кофе и свежих булочек с маслом и медом еще сильнее разожгли ее аппетит.
– Ребенок уже величиной с тебя, – заметил отец, глядя на ее огромный живот. – Когда он родится? Что тебе сказали?
– Примерно через три месяца, – ответила она и, игнорируя намеки, протянула руку за булочкой. – Повивальная бабка говорит, что он вырастет еще вдвое. – Она посмотрела на свой живот. – Не думаю, что такое возможно, но так она сказала.
Ее отец рассмеялся и, наклонившись через конторку, ласково дотронулся ладонью до живота Минни, в котором рос его внук.
– Comment ça va, mon petit?[66] – спросил он.
– Почему ты решил, что это мальчик? – спросила она. Ее трогало, что отец разговаривал с ребенком. Он всегда делал это с огромной нежностью.
– Ну, ты зовешь его Мортимер, – сказал отец и, ласково похлопав по ее животу, убрал руку. – Вероятно, это значит, что и ты считаешь, что там у тебя мальчик.
– Просто мне понравилась реклама на пузырьке с английским лекарством: «Укрепляющее средство от Мортимера: растворяет, рассасывает, освобождает. Удаляет любые пятна: физические, эмоциональные или моральные».
Ее слова застали отца врасплох: он не понял, шутит она или нет. Она спасла его, рассмеявшись, и махнула рукой, отпуская на кухню. Она любила воскресные дни, когда Хульда, их служанка, оставалась дома со своей семьей, предоставив двум Снайдерам – отцовский nom de guerre[67] в Нидерландах был «Виллем Снайдер» – самим заботиться о себе. Отец готовил намного лучше, к тому же Минни было спокойнее без назойливых расспросов Хульды и непрестанных предложений «приятных джентльменов» из числа клиентов лавки, которые захотят взять в жены молодую вдову с ребенком, если мистер Снайдер предложит достаточно щедрое поощрение…
Честно признаться, она думала, что отец не был бы против. Но он не стал бы и подталкивать ее к принятию решения. Ей казалось, что на самом деле ему очень не хотелось расставаться с ней – несомненно, и с Мортимером.
Она закрыла глаза, наслаждаясь контрастом между горьким кофе и булочкой с маслом и медом. Словно взбодрившись кофе, Мортимер внезапно потянулся, и она охнула, схватившись за живот.
– Маленький ублюдок, – сказала она ему и замолчала, прожевывая последний кусок булочки. – Извини. Ты не ублюдок. – По крайней мере, он не будет незаконнорожденным ни для него самого, ни для остального мира. Он будет ребенком, появившимся на свет после гибели его отца. Ну, а кем был его отец, она пока не решила. Пока что он был испанским капитаном по имени Мондрагон, умершим от лихорадки в военном походе, но она придумает что-нибудь получше, когда Мортимер подрастет и начнет задавать вопросы.
Может, немцем? В Германии было много небольших герцогств и городов-государств, где можно было скрыть незаконные роды – хотя немцы были до противного методичными насчет регистрации жителей. Италия – вот неметодичная страна для тебя, и там тепло…
Но он не будет англичанином. Она вздохнула и потрогала ладонью маленькую ножку, высунувшуюся из-под ее печени. Мортимер мог быть и девочкой, но Минни думала о нем только как о мальчике. Потому что не могла думать о нем, не думая о его отце.
Может, она все-таки выйдет замуж. Потом.
Времени для таких размышлений было у нее достаточно. В данный момент ей предстояло выяснить причину несоответствия между балансом за сентябрь и октябрь. Она взяла новый большой лист бумаги и перо, отыскивая ошибку в три гульдена.
Через полчаса пропавшие гульдены были наконец отловлены и водворены в нужную графу. Минни потянулась, зевнула и встала на ноги. Ее живот, и так издававший в последнее время странные шумы, зловеще урчал. Если обед еще не готов, она просто…
Над дверью резко зазвенел колокольчик, и она удивленно подняла голову. Добродетельные протестанты Амстердама никогда не ходили по воскресеньям никуда, кроме церкви. Однако стоявший в дверях мужчина не был ни голландцем, ни добродетельным. На нем был английский мундир.
– Ваша… светлость? – глупо пробормотала она.
– Хэл, – сказал он. – Меня зовут Хэл. – Тут он увидел ее фигуру, и его лицо сделалось одного цвета с сахаром, просыпанным на конторку. – Господи Иисусе.
– Это не… – начала она, выходя из-за конторки, – …то, что вы думаете… – договорила она слабым голосом.
Это не имело значения. Прерывисто вздохнув, он шагнул к ней. Смутно она слышала отцовские шаги на лестнице, но не видела ничего, кроме худощавого, бледного лица, застигнутого между шоком и решимостью.
Он подошел к Минни, слегка присел и подхватил ее на руки.
– Господи Иисусе! – снова проговорил он, на этот раз удивленный ее немалым весом. Стиснув зубы, он пронес ее через лавку, лишь немного пошатываясь. От него чудесно пахло лавровым листом и кожей.
Дверь распахнулась, ее держал Гарри Кворри, и в дом ворвался холодный зимний воздух. Широкое лицо Гарри расплылось в улыбке, когда он встретился взглядом с Минни.
– Рад вас видеть снова, мисс Ренни. Торопись, старина, кто-то идет.
– Минни! Стой! Ты… – Отцовский крик был прерван захлопнувшейся дверью лавки, а через мгновение Минни уже бесцеремонно запихнули в ждавший возле дома экипаж. Хэл прыгнул следом за ней, а Гарри опасно свесился с подножки, крикнул что-то кучеру, нырнул в экипаж и захлопнул дверь.
– Минни! – донесся до нее крик отца, слабый, но различимый.
Она пыталась повернуться, посмотреть в заднее оконце, но не смогла: ей нужно было встать и повернуться всем телом. Но прежде чем она это сделала, Хэл закутал ее в свой плащ. Ее окружило тепло его тела, его лицо было всего в нескольких дюймах от нее, все еще бледное, тепло его дыхания на ее щеке было тоже белым, превращаясь в пар из-за холода.
Он держал ее за плечи, оберегая от резких толчков, и ей показалось, что он вот-вот поцелует ее, но тут экипаж дернулся, поворачивая за угол, и Хэл потерял равновесие. Он упал на сиденье напротив, рядом с Гарри Кворри, все еще ухмылявшимся во весь рот.
Минни вздохнула и поправила на животе складки юбок.
– Интересно, куда это вы меня везете?
Хэл пристально смотрел на нее, но, вероятно, не видел, потому что вздрогнул от ее слов.
– Что?
– Куда вы меня везете? – громче повторила она.
– Я не знаю, – ответил он и взглянул на Гарри: – Куда мы едем?
– В одно заведение на Кейзерсграхт, – ответил Гарри, пожимая плечами. – Называется «De Gevulde Gans».
– «Фаршированный гусь»? Вы везете меня в паб? – Она невольно возвысила голос.
– Я везу тебя туда, где нас поженят, – сказал Хэл, нахмурившись.
Он был очень бледным, а возле его губ дергалась мышца – единственное, что он не мог контролировать, подумала Минни. Ну, и ее тоже.
– Я женился на леди, а она стала проституткой. Я не смогу жаловаться, если на этот раз будет все наоборот.
– Ты считаешь меня проституткой, да? – Минни не знала, смеяться ей или обидеться.
– Вы всегда спите с вашими жертвами, мадам?
Она пристально посмотрела на него и скрестила руки на своем круглом животе.
– Я не спала, ваша светлость, а если бы спали вы, то, думаю, я бы заметила.
«Фаршированный гусь» был заведением довольно низкого пошиба. Возле его крыльца спал пьянчужка, закутанный в живописное тряпье.
– Почему ты выбрал это место? – спросила Минни у Гарри, подняв юбки и обходя маленькую лужу рвоты на камнях.
– Муж хозяйки заведения священник, – сообщил он и, взявшись за грязную дверную ручку, открыл перед ней дверь. – Он известен своей сговорчивостью и не цепляется к мелочам.
К таким мелочам, как документ, подтверждающий отсутствие препятствий для брака. Хотя, может, он и не требуется, если заключаешь брак в другой стране?
– Входи, – нетерпеливо поторопил ее Хэл. – Тут воняет.
– Ты думаешь, что внутри будет лучше? – спросила она, заранее зажав нос. Впрочем, он был прав: ветер переменился и обрушил на них полный букет вони от пьяницы.
– Боже, – воскликнула она, повернулась, и ее стошнило по другую сторону крыльца.
– Боже, – воскликнул Хэл. – Ничего, я дам тебе немного джина. А теперь заходи, ради бога. – Он вынул из рукава большой белый носовой платок, быстро обтер ей рот и втолкнул ее в дверь.
Гарри уже был внутри и вел переговоры на плохом, но сносном голландском, подкрепив их увесистым кошелем, который он бросил на стойку бара с громким звяканьем.
Хэл, явно не владевший голландским, прервал разговоры Гарри со стоявшей за стойкой хозяйкой, достав из кармана золотую гинею.
– Джина, – сказал он.
Минни села на стул, как только вошла, и согнулась, закрыв глаза. В руке она сжимала носовой платок Хэла и старалась не дышать. Впрочем, через минуту резкий, чистый запах можжевельника прорезался сквозь миазмы паба и запах дохлой крысы. Минни встрепенулась, выпрямила спину и взяла кружку с джином из рук Хэла.
К ее немалому удивлению, джин помог. Тошнота отступила после первого глоточка, желание лечь на пол прошло, и через несколько мгновений она почувствовала себя сравнительно нормально – насколько это возможно на седьмом месяце беременности и перед бракосочетанием с Хэлом.
Священник, вероятно, поднятый с постели и явно страдавший от свирепой формы гриппа, перевел свой тусклый, воспаленный взгляд с Хэла на Минни и обратно.
– Вы хотеть жениться на ней? – Сквозь его заложенный нос медленно и вязко просочился тон недоверия.
– Да, – ответил Хэл. – И немедленно.
Священник закрыл один глаз и посмотрел на него, потом повернул голову к своей жене. Та нетерпеливо фыркнула и что-то быстро сказала по-голландски, сопроводив свои слова властным жестом. Он сгорбил плечи, слушая ее тираду – видно было, что он привык к таким ситуациям. Когда она замолкла, он смиренно кивнул, вынул из обвислых штанов мокрый носовой платок и высморкался.
Хэл не отпускал руку Минни с тех пор, как они вошли в паб. Тут он еще крепче, до боли сжал ее, и она попыталась высвободиться.
– Прости, – сказал он, взглянув на нее, и слегка ослабил хватку.
– Она с ребьонок, – сказал священник укоризненным тоном.
– Я знаю, – ответил Хэл и снова крепко сжал ее руку. – Продолжайте, пожалуйста. Поскорее.
– А что? – спросила Минни, слегка раздраженно. – Ты сейчас куда-то торопишься?
– Нет, – ответил он и взглянул на нее, прищурив глаза. – Но я хочу, чтобы ребенок был законнорожденным, а ты вроде бы можешь родить в любой момент.
– Неправда, – с обидой возразила она. – Ты знаешь, что у меня не больше шести месяцев!
– А выглядишь как… – Увидев ее сердитые глаза, он тут же закрыл рот, кашлянул и снова обратился к священнику: – Продолжайте, пожалуйста, сэр.
Мужчина кивнул, снова высморкался и кивнул жене. Та, наклонившись, порылась за стойкой и через некоторое время появилась с потертым молитвенником, на обложке которого виднелись грязные круги.
Получив в руки этот талисман, священник, казалось, собрался с духом и немного выпрямился.
– У вас иметь свидетель? – спросил он у Хэла.
– Да, – нетерпеливо ответил Хэл. – Он тут – Гарри? Проклятье, он вышел на улицу – заплатить за экипаж. Посиди тут! – велел он Минни и, отпустив ее руку, вышел.
Священник с сомнением посмотрел ему вслед и перевел взгляд на Минни. Кончик его носа был мокрый и воспаленный, на щеках лиловели тонкие прожилки.
– Ви хотеть замуж за этот мужчин? – спросил он. – Я вижу, што он богат, но не лучше ли взяйт бедный мужчин, который вас не обижайт?
– Ze is zes maanden zwanger, idioot, – проворчала его жена. – Она на седьмом месяце беременности. Is dit die schurk die je zwanger heeft gemaakt? Он тот самый негодяй, от которого она забрюхатела? – Она вытащила трубку из угла рта и жестом показала на дверь и на живот Минни. Обитатель живота сильно брыкнул ножкой, и Минни, охнув, согнулась пополам.
– Ja, is die schurk, да, тот самый, – заверила она женщину, оглядываясь через плечо на дверь, где в окошке виднелась тень Хэла, а рядом тень крупнее – Гарри.
Мужчины вошли в клубах зимнего воздуха, и женщина переглянулась с мужем. Они оба пожали плечами, священник открыл книгу и стал беспомощно ее листать.
Гарри ободряюще улыбнулся Минни и похлопал ее по руке, потом солидно встал рядом с Хэлом. Странное дело, она немного успокоилась. Если такой человек, как Гарри, дружит с Хэлом, возможно – просто возможно, – она не ошиблась в нем.
Впрочем, какая разница, подумала она, чувствуя, как по ее спине пробежала приятная дрожь. Ей казалось, что она должна сейчас спрыгнуть с высокой скалы, но чувствовала, как за ее спиной разворачивается пара больших крыльев.
– Mag ik uw volledige naam alstublieft? Назовите ваши имена, пожалуйста! – Хозяйка таверны вытащила регистрационную книгу жалкого вида – глядя на грязные, в пятнах, листы, Минни подумала, что в ней велась бухгалтерия заведения. Но женщина открыла в конце книги чистую, пустую страницу, макнула перо и выжидающе подняла глаза.
Хэл заморгал, потом решительно сказал:
– Гарольд Грей.
– Только имя? – удивленно спросила Минни. – Никаких титулов?
– Нет, – сказал он. – На тебе женится не герцог Пардлоу и даже не граф Мелтон. Просто я. Извини, если разочаровал тебя, если ты надеялась на это, – добавил он, и в его голосе действительно звучало обвинение.
– Ничего страшного, – вежливо сказала она.
– Мое среднее имя Патриций, – выпалил он. – Гарольд Патриций Герард Блеекер Грей.
– Правда?
– Ik na gat niet allemaal opschrijven, – возразила женщина. – Я не собираюсь записывать все это.
– Bleeker – dat is Nederlands, – с удивлением сказал священник одобрительным тоном. – Ваш семья голландский?
– Мать матери моего отца, – ответил Хэл, тоже удивившись.
Женщина пожала плечами и записала.
– Гарольд… Блеекер… Грей, – повторила она сама для себя. – En u? – спросила она, взглянув на Минни.
Минни думала, что ее сердце уже не могло биться чаще, но ошибалась. Несмотря на свободно зашнурованный корсет, она чувствовала легкое головокружение, и, прежде чем успела набрать воздуха для ответа, Хэл ее опередил.
– Ее зовут Вильгельмина Ренни, – сообщил он женщине.
– Вообще-то, я Минерва Уоттисвейд, – сказала Минни. Хэл посмотрел на нее и нахмурился.
– Уоттисвейд? Что за Уоттисвейд?
– Не что, – возразила она с подчеркнутым терпением, – а кто. Это я.
Казалось, Хэл не выдержал и растерянно посмотрел на Гарри.
– Старина, она говорит, что она не Ренни. Она Уоттисвейд, – пояснил ему Гарри.
– Я ничего не слышал про Уоттисвейд, – возразил Хэл, переведя хмурый взгляд на Минни. – Я не женюсь на тебе, если ты назвала вымышленное имя.
– Я не выхожу за тебя замуж под вымышленным именем, черт побери! – заявила Минни. – Ой!
– Что…
– Твой дурацкий ребенок лягнул меня в печень!
– О. – Хэл немного растерялся. – Значит, твоя фамилия действительно Уоттисвейд?
– Да.
Он вздохнул.
– Ладно. Уоттисвейд, пусть будет так. Почему – не важно. Ты расскажешь мне потом, почему ты была Ренни.
– Нет, не расскажу.
Он удивленно поднял брови, и она увидела, что он – на этот раз – подумал, сказать ли ему что-то. Но потом из его глаз исчезла растерянность, и они сфокусировались на ней.
– Ладно, – тихо сказал он и протянул ей руку, ладонью кверху.
Она набрала в грудь воздуха, заглянула в пустоту и прыгнула.
– Куннегунда, – сказала она, вкладывая свою руку в его. – Минерва Куннегунда Уоттисвейд.
Он ничего не сказал, но его рука слегка дрогнула. Минни старалась не смотреть на него. В это время Гарри о чем-то спорил с женщиной – кажется, требовался второй свидетель, но Минни не могла сосредоточиться и разобрать слова. Запах табачного дыма и застарелого пота снова вызвал у нее приступ рвоты, и она сглотнула несколько раз.
Ладно. Они решили, что миссис Тен Боом может стать второй свидетельницей. Хорошо. Мортимер проделал кувырок и тяжело приземлился. У Минни выступил пот на висках и заложило уши.
Внезапно она испугалась, что в дверь мог в любой момент ворваться ее отец. Она не боялась, что он остановит эту спонтанную церемонию, не сомневалась, что Хэл не позволит ему – и это ее успокоило. Но все же… ей не хотелось видеть его здесь. Это событие касалось ее одной.
– Быстрее, – тихо сказала она Хэлу. – Пожалуйста, скорее.
– Давайте начнем, – сказал он священнику негромко, но тоном, не допускающим возражений. Преподобный Тен Боом моргнул, кашлянул и раскрыл книгу.
Церемония проходила на голландском языке. Минни могла бы следить за словами, но не следила – в ее ушах звучали никогда не произносившиеся фразы из тех писем.
Фразы не Эсме – его. Письма, написанные мертвой жене, в страшном горе, в ярости и отчаянии. Он мог проколоть свое запястье заостренным пером и написать те слова кровью. Минни взглянула на него: он был бледным как зимнее небо, словно из его тела вытекла вся кровь.
Но когда он повернул к ней свое лицо, его глаза под черными бровями были пронзительно-голубыми, и огонь в них не погас.
«Ты не заслуживала его, – мысленно сказала Минни умершей Эсме и положила свою свободную руку на слегка колыхавшийся живот. – Но ты любила его. Не бойся, я позабочусь о них обоих».