Он облизнулся, почувствовав этот запах. Горячие пирожки, сочное мясо. На карнизе были выложены в ряд жирные пирожки, накрытые от птиц чистой тряпочкой; они вырисовывались под ней, пухлые и округлые; кое-где на ткани проступили жирные пятна.

У него так потекли слюни, что даже заболели слюнные железы; ему даже пришлось потереть челюсть, облегчая ломоту.

Это был первый дом, какой он увидел за два дня. Выбравшись из оврага, он поскорее ушел подальше от стены и наткнулся на несколько домиков, где люди оказались такими же суровыми, хоть и дали ему немного еды. Это помогло ему немного продержаться; кроме того, он находил какие-то ягоды на кустарнике и в редких огородах. После этого он наткнулся еще на один домик, но оттуда его прогнали.

Постепенно он пришел в себя, и тогда ему стало ясно, что он должен вернуться к тому кромлеху. То, что случилось с ним, случилось там, и если он в самом деле оказался где-то в прошлом – а он не мог найти другое объяснение, как ни старался, – тогда единственный шанс вернуться назад, вероятно, был связан только с тем местом.

В поисках еды он отошел далеко от дороги, и редкие путники, которых он встречал, понимали его не больше, чем он их. Он заблудился и не мог найти стену. Но ему казалось, что он был совсем близко от кромлеха – каменистый ландшафт казался ему знакомым, хотя, может, это была только иллюзия.

Впрочем, когда он уловил носом запах пищи, все остальное показалось ему не важным.

Он обошел вокруг дома на безопасном расстоянии, высматривая, где там собаки. Собак нигде не было. Что ж, хорошо. Он решил подойти сбоку, чтобы его не увидели из окон. Быстро перебежав из кустов к навозной куче возле дома, он прижался к каменной стене, тяжело дыша и втягивая ноздрями этот восхитительный, сытный аромат. Черт, у него струей текли слюни. Он торопливо вытер рукавом губы, скользнул за угол и протянул руку.

Оказалось, что собака на ферме все-таки была, только она ушла вместе с хозяином в амбар. Неожиданно эти достойные персоны вернулись, пес тут же заметил чужого человека с нечистыми намерениями и сообщил об этом на своем собачьем языке. Оповещенный о преступной активности хозяин моментально присоединился к атаке, вооруженный деревянной лопатой, которой и ударил Джерри по голове.

Шатаясь, Джерри прислонился к стене дома и еще успел увидеть, что фермерша, которая выглянула из окна и завизжала, словно скоростной экспресс, столкнула с карниза один пирожок, где его тут же сожрал пес с видом вознагражденной добродетели, и это показалось Джерри особенно обидным.

Тут фермер ударил его еще раз, и он перестал чувствовать обиду.

Коровник был сложен на совесть, камни тщательно подобраны и скреплены строительным раствором. Джерри до изнеможения кричал и бил ногами в дверь, пока не упал на земляной пол, подвернув больную ногу.

– И что теперь, черт побери? – пробормотал он, обливаясь потом от усилий. Но в сарае было холодно; этот сырой холод, типичный для Британских островов, пронизывал кости и вызывал боли в суставах. Утром колено даст о себе знать. Воздух был насыщен запахом навоза и холодной мочи. – Вот дурак, зачем тебе понадобилось идти на эту проклятую ферму? – вздохнул он, садясь и плотнее запахнув рубашку. Впереди была длинная, холодная ночь.

Потом он стал ползать по сараю и шарить руками, отыскивая хоть что-нибудь более-менее съедобное, но не нашел ничего, только труху от старого сена. Даже крысы не станут это есть. Там было пусто, как внутри барабана, и тихо, словно в церкви.

Где же коровы? Подохли от мора, их съели или продали? Или, может, еще не вернулись с летних пастбищ – хотя уже была глубокая осень.

Он снова сел, прислонясь спиной к двери, – древесина была все-таки не такая холодная, как каменные стены. Он думал о том, что мог попасть в плен к немцам во время боя – некоторые парни попадали, но у них в эскадрилье не любили говорить об этом. Он думал о концлагерях, в том числе о тех, в Польше, которые он должен был фотографировать. Они были такими же суровыми, как этот сарай? Впрочем, глупо думать об этом.

Но ведь ему надо было как-то скоротать время до утра, и было много вещей, о которых он до сих пор старался не думать. Например, что случится, когда настанет утро. Едва ли он мог рассчитывать, что ему подадут завтрак в постель.

Ветер усиливался. Он завывал в углах коровника так пронзительно, что ныли зубы. У Джерри остался его шелковый шарф; он скользнул под рубашку, и его не заметили те бандиты из хижины у стены. Он достал его и обмотал вокруг шеи – если не для тепла, то хотя бы для комфорта.

Иногда он приносил Долли завтрак в постель. Она медленно просыпалась, и он любил смотреть, как она откидывала с лица спутаные черные кудри и открывала заспанные глаза-щелочки, словно маленький, милый крот. Он сажал ее, ставил поднос на столик возле кровати и, сбросив одежду, залезал к ней и прижимался к ее нежной, теплой коже. Иногда он уползал к ее ногам и, пока она делала вид, что ничего не замечает, пила чай или намазывала на хлеб мармит, пробирался сквозь складки одеяла и ночной рубашки. Ему всегда нравился запах Долли, но особенно когда он накануне ночью занимался с ней любовью и у нее между ногами оставался сильный мускусный запах, его запах.

Он поерзал, возбужденный воспоминанием, но тут же уныло подумал, что, может, никогда больше ее не увидит.

Все еще думая о Долли, он дотронулся ладонью до кармана и с тревогой обнаружил, что сапфир пропал. Он похлопал себя по бедру, но и там не оказалось маленького камешка. Может, он по ошибке положил его в другой карман? Он стал в панике обшаривать все свои карманы. Никакого камня – но в правом кармане что-то было. Какой-то порошок, почти грязь – что за дьявол?

Он вытащил руку, посмотрел на нее, но было слишком темно, и он видел лишь очертания руки, а не этот порошок. Он осторожно потер пальцы; порошок был похож на сажу, которая накапливается в трубе.

– Господи, – прошептал он и поднес пальцы к носу. Явственный запах гари. Не нефтяной, а запах чего-то, горевшего так интенсивно, что он чувствовал это на языке. Вкус какой-то вулканический. Но как могло случиться, что камень сгорел, а человек, носивший его, жив?

Такую вещь он пережил среди мегалитов, вот что это было.

До сих пор он справлялся со своими нервами, но… он сглотнул и снова сел. Спокойно.

– Теперь я лягу и засну, – прошептал он в свои колени. – Я молю Бога, чтобы он спас мою душу…

Он действительно заснул, несмотря на холод, просто от усталости. Ему снился маленький Роджер: почему-то он был взрослым мужчиной, но держал в руках своего маленького, синего медведя, крошечного в его больших ладонях. Сын говорил с ним по-гэльски, что-то настойчиво говорил, чего он не мог понять, и он сердился и говорил, говорил Роджеру, чтобы он, ради бога, говорил по-английски.

Тут он сквозь туман сна услышал другой голос и понял, что какие-то люди в самом деле разговаривали совсем рядом.

Он моментально проснулся, пытался разобрать слова и не мог. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что один из тех людей – а там бормотали, спорили, казалось, два голоса – действительно говорил по-гэльски.

Сам он знал гэльский поверхностно – это был язык его матери, – но он бросился к двери, даже не успев додумать мысль, в панике, что упустит шанс на помощь, что эти люди сейчас уйдут.

– Эй! – заревел он, поднимаясь – или пытаясь подняться – на ноги. Его многострадальное колено не слушалось и подогнулось. Он ничком упал на дверь и, чтобы не удариться лицом, извернулся и ударил по двери плечом. Спорившие люди услышали звук удара и сразу замолчали.

– Помогите! Помогите мне! – закричал он, барабаня в дверь. – Помогите!

– Тише, ради бога, прекрати свой шум, – воскликнул с досадой голос за дверью. – Ты хочешь, чтобы они набросились на нас? Ну-ка, посвети мне сюда.

Последняя фраза была адресована компаньону; слабый свет пробился сквозь щель под дверью. Со скрежетом отодвинулся засов, потом – стук! – засов поставили к стене. Дверь распахнулась, и Джерри заморгал от внезапного света из открытой створки фонаря.

Он повернул голову в сторону и закрыл на миг глаза, как делал во время ночного полета, ослепленный вспышкой или огнем от собственного выхлопа. Когда он снова открыл глаза, в коровнике возле него стояли два человека и разглядывали его с откровенным любопытством.

Оба амбалы, выше его и шире в плечах. Один светловолосый, другой жгучий брюнет, как Люцифер. Они не были похожи, и все же ему показалось, будто их что-то связывало – может, похожее выражение на лицах.

– Как тебя зовут, дружище? – спросил чернявый. Джерри насторожился, хоть и чувствовал ликование. Речь была нормальная, абсолютно понятная. Шотландский акцент, но…

– Лейтенант Маккензи, инициалы Джей-Даблью, – ответил тот, выпрямив спину и задрав подбородок. – Королевские военно-воздушные силы, личный номер…

Неописуемое выражение промелькнуло на лице чернявого. Приступ смеха, как ни странно, и вспышка восторга в глазах – поразительных глазах, живых и зеленых при свете фонаря. Но для Джерри это не имело никакого значения; ему было важно, что тот человек явно понял его. Он понял.

– Кто вы такие? – с жадностью спросил он. – Откуда?

Мужчины загадочно переглянулись, и второй ответил:

– Инвернесс. Шотландия.

– Не в этом смысле! – Он вздохнул. – Из какого времени?

Оба незнакомца были одного возраста, но у светловолосого жизнь была явно тяжелее: его лицо было обветрено и изрезано глубокими морщинами.

– Далекого от тебя, – тихо ответил он, и, несмотря на собственное волнение, Джерри услышал в его голосе нотку грусти. – И отсюда. Из потерянного времени. Пропал…

Пропал. О боже. Но все-таки…

– О боже… Где же мы сейчас? И какой это год?

– Кажется, сейчас это часть Нортумбрии, – кратко ответил чернявый. – Слушай, нам пора идти, пока кто-нибудь не услышал…

– Что ж, тогда вперед.

После вони коровника снаружи воздух казался восхитительно чистым и холодным. Пахло умирающим вереском и вспаханной землей. Джерри показалось, что он даже чувствовал запах луны, бледно-зеленого серпа над горизонтом, похожего на ломтик сыра. Он вытер рукавом слюни и поспешил за своими спасителями, ковыляя изо всех сил.

Фермерский дом стоял среди полей черным, приземистым бруском. Чернявый схватил Джерри за рукав, быстро лизнул палец и поднял его, проверяя направление ветра.

– Собаки, – пояснил он шепотом. – Пойдем там.

Они осторожно обошли дом, держась как можно дальше, и очутились на пашне. Комья земли вылетали из-под башмаков Джерри, когда он, припадая на больное колено, старался не отстать.

– Куда мы идем? – тяжело дыша, спросил он, когда решил, что говорить безопасно.

– Мы ведем тебя… обратно. К камням у озера. Откуда ты… появился. Вперед! – сухо ответил чернявый. Светловолосый лишь фыркнул, словно не соглашался с ним – но спорить не стал.

Надежда вспыхнула в душе Джерри, словно костер. Они знали, что представляют собой эти камни. Они покажут ему, как вернуться назад!

– Как… вы нашли меня? – Он задыхался, еле поспевая за ними, но хотел знать. Фонарь был закрыт, и он не видел их лица, но чернявый сдавленно издал какой-то звук, вероятно, это был смех.

– Я встретил старуху, которая носила твои жетоны. Очень гордилась ими.

– Вы забрали их? – ахнул Джерри.

– Не, она ни за что бы их не отдала. – Это говорил светловолосый, явно с веселой усмешкой. – Впрочем, сказала нам, где их взяла, и мы пошли по твоему следу. Эй! – Он подхватил Джерри под локоть, потому что у него опять подвернулась нога. В ночной тишине послышался лай собак – далекий, но различимый. Рука светловолосого крепко держала его. – Пошли быстрее!

У Джерри больно кололо в боку. Когда при бледном свете луны стала видна маленькая группа камней, его колено почти не держало тело. Все же он удивился, как близко от фермы были эти камни, вероятно, он просто кружил возле них.

– Что ж, – проговорил черноволосый, резко останавливаясь. – Здесь мы тебя покидаем.

– Покидаете? – спросил, тяжело дыша, Джерри. – Но вы ведь…

– У тебя было что-то с собой, когда ты проходил через камни? Какие-нибудь драгоценности?

– Да, – удивился Джерри. – В кармане лежал неограненный сапфир, только от него ничего не осталось. Он как будто…

– Сгорел, – мрачно договорил за него светловолосый. – Ну? – Последний вопрос был обращен явно к чернявому, а тот колебался. Джерри не видел его лица, но вся его поза говорила о нерешительности. Впрочем, он был не из тех, кто долго думает: он пошарил в замшевом мешочке, висевшим на груди, что-то достал и сунул в ладонь Джерри. Какой-то маленький камень, теплый от близости к телу и твердый. С огранкой, как в кольце.

– Возьми его, это хороший камень. Когда будешь проходить, – настойчиво и строго сказал ему чернявый, – думай о своей жене Марджори. Думай только о ней, представь, что она перед тобой, и тогда иди. И не вспоминай своего сына. Только жену.

– Что? – Джерри был ошеломлен. – Откуда тебе, черт возьми, известно имя моей супруги? И как ты узнал о моем сыне?

– Не важно, – ответил мужчина. Джерри оглянулся через плечо и заметил какое-то движение.

– Черт, – негромко сказал светловолосый. – Они приближаются. Вижу свет.

Одинокий источник света ровно болтался над землей, словно его кто-то нес. Но Джерри, как ни вглядывался, не мог разглядеть никого, и по его телу пробежала дрожь.

– Thaibhse, – тихо прошептал светловолосый. Джерри знал это слово – так называют духа. Причем злобного.

– Да, может быть, – голос чернявого звучал спокойно, – а может, и нет. Тебе, в любом случае, пора идти. Помни: думай о своей жене.

Джерри сглотнул и крепко сжал в руке камень.

– Да… верно. Что ж, спасибо, – неловко добавил он и услышал тихий смех чернявого.

– Нет проблем, приятель, – сказал он. С этими словами оба повернулись и пошли через луг, две неясные фигурки в лунном свете.

С бешено стучащим сердцем Джерри повернулся к камням. Они выглядели так же, как и раньше. Просто камни. Но эхо того, что он там слышал… Он сглотнул. Похоже, выбора у него не было.

– Долли, – прошептал он, пытаясь вызвать образ жены. – Долли. Долли, помоги мне!

Он нерешительно шагнул к камням. Еще. И еще. Потом чуть не откусил себе язык, когда на его плечо легла чья-то рука. Он резко обернулся, подняв кверху кулак, но темноволосый другой рукой схватил его за запястье.

– Я люблю тебя, – свирепо сказал темноволосый. И снова ушел прочь, шаркая ногами по сухой траве, а Джерри так и остался стоять с разинутым ртом.

Из темноты донесся голос второго мужчины, раздраженный, слегка насмешливый. Он говорил с более сильным акцентом, но Джерри понимал его без труда.

– Зачем ты сказал ему это?

Темноволосый ответил ему мягко, таким тоном, который напугал его больше всего:

– Он больше не вернется. Другого шанса у меня не будет. Идем.

Светало, когда он снова пришел в себя. Вокруг стояла тишина. Птицы не щебетали, ноябрьский воздух был холоден, приближалась зима. Когда он смог встать на ноги, он дрожал как новорожденный ягненок.

Самолета не было, но на месте его падения в земле осталась глубокая воронка. Правда, она уже заросла травой – след был давнишний. Хромая, он подошел ближе, осмотрел место. Трава пожухла, торчали мертвые стебли, выросшие в этом году.

Если он был на том самом месте, если он действительно вернулся, тогда он попал вперед, а не туда, откуда перенесся в прошлое? Сколько же тут прошло времени? Год, два? Он сел на траву, слишком обессилевший, чтобы стоять. Словно он шел пешком каждую секунду между тем и этим временем.

Он сделал все так, как велел тот зеленоглазый незнакомец. Сосредоточился изо всех сил на Долли. Но не мог удержаться от мыслей о маленьком Роджере. Да и как тут удержишься? Ярче всего он представлял себе Долли, державшую возле груди малыша. Эту картинку и видел. Но все же у него все получилось. Возможно, получилось. Ему так казалось.

Что же могло случиться? У него не было времени спросить об этом. На колебания тоже не было времени; в темноте появились, прыгали новые огни, слышались злобные крики. Нортумбрианцы охотились на него. Он бросился в середину круга, и все снова пошло наперекосяк, даже хуже. Он надеялся, что спасшие его незнакомцы были уже далеко.

Пропал, сказал тогда светловолосый, и даже теперь это слово пронзало его, словно гарпун. Он сглотнул.

Он оказался не там, где был тогда. Он пропал, заблудился? Где он сейчас? Точнее, где он сейчас, в каком времени?

Он немного посидел, собираясь с силами. Но через несколько минут услышал знакомый звук – низкий рокот моторов и шорох шин по асфальту. Он вздохнул и, встав на ноги, заковылял от камней на дорогу.

Наконец-то ему повезло, грустно подумал он. По дороге шла колонна военного транспорта, и Джерри без труда прыгнул в кузов одного из грузовиков. Солдаты удивились, глядя на него – грязного, оборванного, в синяках и с двухнедельной щетиной, – но быстро сообразили, что у него случился запой и теперь он добирается до своей части. Они посмеивались и понимающе подталкивали его локтем, но явно сочувствовали, и когда он признался, что у него нет денег, быстро скинулись на билет из Солсбери, куда направлялась колонна.

Он изо всех сил улыбался и отвечал на шутки, но вскоре они потеряли к нему интерес и вернулись к своим разговорам, а он сидел на скамье, окруженный своими ребятами, покачиваясь, ощущая ступнями рокот мотора.

– Эй, друг, – небрежно спросил он у соседа, молодого солдатика, – какой сейчас год?

Мальчишка – ему было не больше семнадцати, и Джерри почувствовал груз пяти лет, разделявших их, словно их было не пять, а пятьдесят – вытаращил на него глаза и залился смехом.

– Ты что пил, папаша? Что-нибудь везешь с собой?

Последовала новая вспышка шуточек, и он больше не пытался задавать вопросы.

Да и какое это имело значение?

Он почти не запомнил дорогу из Солсбери до Лондона. Люди странно поглядывали на него, но никто не пытался его задержать. Но и это не имело значения, ничего не имело значения, лишь бы ему добраться до Долли. Все остальное подождет.

Лондон вызвал у него шок. Всюду следы бомбардировок. Улицы были усеяны стеклом из разбитых витрин, блестевших под лучами бледного солнца, другие улицы перегорожены массивными блоками. Тут и там он видел щиты с крупными, черными буквами: «Не входить – НЕРАЗОРВАВШАЯСЯ БОМБА».

Он прошел пешком весь путь от станции «Сент-Панкрас», чтобы все увидеть. У него перехватывало горло при виде всех разрушений. Но вскоре он перестал замечать детали и воронки от бомб и завалы от рухнувших домов воспринимал лишь как досадные препятствия, мешавшие ему поскорее добраться до дома.

И вот он добрался.

Обломки были убраны с мостовой и лежали мрачной пирамидой – почерневшие глыбы из кирпича и цемента – на том месте, где прежде была «Терраса Монтроз». Их никто не вывозил.

При виде этих разрушений он весь похолодел и пытался найти, нащупать кованые перила, чтобы схватиться за них и не упасть. Но их там не было.

Конечно, нет, спокойно сказало его сознание. Металл пошел на военные нужды, не так ли? Переплавлен на самолеты. На бомбы.

Его ноги неожиданно подогнулись, и он упал на колени, не чувствуя удара; пронзительная боль в коленной чашечке утонула в еще более острой боли от сознания утраты.

Слишком поздно. Ты пришел слишком поздно.

– Мистер Маккензи, мистер Маккензи!

Джерри заморгал, глядя на расплывчатую фигуру перед ним, не понимая, кто это. Его потянули за руку, он вздохнул, и воздух хлынул в его легкие, колючий и странный.

– Встаньте, мистер Маккензи, встаньте. – Встревоженный голос проникал в его мозг, чьи-то руки тянули его за рукав. Джерри потряс головой, крепко зажмурил глаза, открыл их. Неясное пятно сфокусировалось и превратилось в дряблое лицо старого мистера Уордлоу, владельца магазинчика на углу улицы.

– А-а, вы пришли в себя. – В голосе старика звучало облегчение, морщины на его лице немного разгладились, утратили свой драматизм. – Скверные дела, не так ли?

– Я… – Он не мог вымолвить ни слова, лишь махнул рукой на руины. Его лицо намокло от слез, но он даже не замечал этого. Морщины на озабоченном лице Уордлоу снова стали глубже, но старик вскоре понял, что хотел сказать Джерри, и немного повеселел.

– О господи! – воскликнул он. – Нет, нет! Нет, с ними все в порядке, сэр, с вашей семьей все в порядке! Вы меня слышите? – с беспокойством допытывался он. – Вы можете дышать? Может, принести вам нюхательной соли, как вы думаете?

Джерри не с первого раза поднялся на ноги; ему мешали больное колено и бестолковые попытки мистера Уордлоу помочь. Но когда он встал, к нему вернулась способность говорить.

– Где? – воскликнул он. – Где они?

– Знаете, ваша супруга взяла малыша и переехала к матери вскоре после вашего отъезда. Она сказала мне, в какое место, но я уже подзабыл… – Мистер Уордлоу повернулся и неопределенно махнул рукой в сторону реки: – Вроде как в Камберуэлл?

– В Бетнал-Грин. – Джерри приходил в себя, хотя все еще казался себе камешком, катающимся по краю бездонной пропасти. Он пытался отряхнуть колени, но у него тряслись руки. – Она живет в Бетнал-Грин. Вы уверены?

– Да-да. – Торговец с облегчением улыбался и кивал так сильно, что дрожала челюсть. – Она уехала – пожалуй, больше года назад, вскоре после, того как она… вскоре после… – Внезапно улыбка пропала с лица старика, а рот медленно открылся, превратившись в дряблую дыру, выражавшую ужас.

– Но ведь вы погибли, мистер Маккензи, – прошептал он и попятился, выставив перед собой руки. – О господи. Ведь вы погибли.

– Ни хрена я не погиб, ни хрена, ни хрена! – Сжав кулаки и бормоча эти слова, словно молитву, вполголоса, а может, и не вполголоса, он шел по искореженной улице, обходил завалы, хромая и спотыкаясь. Тут он увидел испуганное лицо женщины и замолк, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

Он остановился и, тяжело дыша, прислонился к мраморному фасаду Банка Англии. С лица лился градом пот, а на правой штанине запеклась кровь от падения. Колено пульсировало в одном ритме с сердцем, лицом, руками, мыслями. Они живы. Я тоже жив.

Женщина, которую он напугал, подошла к полицейскому и повернулась, показывая на Джерри. Он тут же выпрямился, расправил плечи и, стиснув зубы и превозмогая боль, пошел по улице, как подобает офицеру. Меньше всего он хотел, чтобы его приняли за пьяного.

Он прошел мимо полицейского, вежливо кивнул и коснулся пальцами лба вместо головного убора. Полицейский, казалось, был захвачен врасплох, раскрыл рот, но не придумал, что сказать, а через мгновение Джерри уже свернул за угол и был таков.

Смеркалось. В этих краях и в лучшие времена не хватало кэбов – а сейчас вообще их не было, впрочем, как и денег у Джерри. Метро. Если линии работали, это был самый быстрый путь в Бетнал-Грин. И наверняка он выпросит у кого-нибудь деньги на проезд. Как-нибудь. Хромая, он с угрюмой решимостью направился назад. Он должен приехать в Бетнал-Грин до темноты.

Там все тоже изменилось. Как и всюду в Лондоне. Дома повреждены, некоторые ремонтировались, другие были брошены, третьи превратились в черные остовы или груды обломков. В воздухе висела холодная пыль, каменная пыль, а к запахам парафина и кулинарного жира примешивался едкий, страшный запах кордита, бездымного пороха.

На половине улиц не было табличек, а он плохо знал Бетнал-Грин. Два раза он навещал мать Долли, один раз, когда они пришли к ней сообщить, что они сбежали и поженились: миссис Уэйкфилд была не в восторге, но не показывала вида, хотя ее лицо было такое, словно она съела кислый лимон.

Второй раз он был у нее, когда вступил в Королевские ВВС; он приехал к ней один и просил в его отсутствие присматривать за Долли. Миссис Уэйкфилд побелела. Она знала не хуже него, сколько живут летчики. Но сказала, что гордится им, и крепко пожала ему руку, а на прощанье сказала: «Возвращайся домой, Джереми. Ты ей нужен».

Он шагал, обходя ямы и спрашивая дорогу. Уже стемнело, и он больше не мог находиться на улице. Его беспокойство немного улеглось, когда он стал узнавать знакомые приметы. Близко, он был близко от Долли.

Тут завыли сирены, и люди стали выскакивать из домов.

Толпа несла его по улице, охваченная бесконтрольной паникой. Люди кричали, звали отставших близких, стражи порядка выкрикивали команды, размахивали фонариками, а их плоские белые шлемы казались в темноте светлыми грибами. Все крики перекрывал пронзительный вой сирены. Вой пронзал его, словно острая проволочная колючка, гнал его по улице, наталкивал на других людей, тоже пронизанных страхом.

Людской поток вынес его за угол, и Джерри увидел красный кружок с синей перекладиной над входом в подземку, освещенный фонариком. Его затащило внутрь, под неожиданно яркие огни, и вынесло вниз по лестнице на платформу, безопасную, укрывшуюся глубоко под землей. И все время воздух наполняли вой и стоны сирен, оглушительных даже там, внизу.

Стражи порядка ходили в толпе, размещали людей возле стен, в туннелях, в стороне от рельсов. Его швырнуло к женщине с двумя маленькими детьми, он выхватил одного ребенка – девочку с круглыми глазами и голубым медвежонком – из ее рук и повернулся спиной к толпе, прокладывая им дорогу. Нашел свободный пятачок в начале туннеля, толкнул к нему женщину и передал ей девчушку. Женщина благодарила его, но он не слышал ее слов из-за шума толпы, сирен, треска…

Внезапно станцию сотряс чудовищный удар, и вся толпа разом замолкла, а глаза устремились на арку потолка, выложенную белым кафелем.

Внезапно между двумя рядами плитки появилась темная трещина. Толпа ахнула громче, чем сирена. Трещина, казалось, замерла в нерешительности – а потом разбежалась зигзагами в разные стороны.

Он посмотрел, кто же был там, под той трещиной. Люди все еще шли по лестнице. Внизу толпа была слишком густая, чтобы двигаться, и все замерли в ужасе. И тут он увидел ее на середине лестницы.

Долли. Она коротко остригла волосы, подумал он. Они были короткие и кудрявые, черные как сажа – как волосы малыша, которого она несла на руках, прижимая к себе с решительным лицом, сжав челюсти. И тут она повернулась и увидела его.

Пару мгновений ее лицо оставалось бесстрастным, потом вспыхнуло как спичка от ослепительной радости, которая согрела его сердце и душу.

Новый удар, еще громче! Крики ужаса в толпе, громче, гораздо громче, чем сирены. Несмотря на крики, он услышал стук, похожий на дождь, – это из трещины посыпались куски цемента. Джерри изо всех сил пробивался сквозь толпу, но не мог добраться до Долли. Она подняла лицо, и он увидел на нем прежнее выражение решительности. Она толкнула шедшего впереди нее мужчину, тот споткнулся и упал со ступеньки, придавив тех, кто шел перед ним. Вытянув перед собой руки, она с силой качнулась всем телом, словно отпустила пружину, и бросила малыша через перила Джерри.

Он увидел, что она делает, протолкнулся вперед, наклонился. Малыш ударил его в грудь словно камень, маленькая голова разбила ему губу. Обняв ребенка одной рукой, он упал спиной на стоявших позади него людей, пытаясь сохранить равновесие, ухватиться за что-то – и тут люди расступились, он, шатаясь, оказался на открытом пятачке, его колено подогнулось, он упал с платформы на пути.

Он уже не слышал, как раскололся его череп, ударившись о рельс, не слышал криков людей на платформе; все потонуло в реве, похожем на конец света, когда на лестницу рухнула крыша.

Малыш казался мертвым, но он не умер; Джерри слышал, как бьется его сердечко возле его собственной груди. И это было все, что он мог чувствовать. Бедняжка Роджер, видно, потерял сознание.

Люди перестали визжать, лишь перекликались, звали друг друга. Воцарилась странная тишина. Кровь перестала хлестать из его головы, сердце больше не билось. Видно, это был конец.

Тишина казалась живой, мирной, но, словно солнечный свет на воде, подвижной и сверкающей. Он все еще слышал шум над этой тишиной, выше нее топот бегущих ног, тревожные голоса, стук и треск – но все глубже погружался в тишину, шум все больше удалялся, хотя он пока еще мог слышать голоса.

– Этот как?

– Нет, умер – гляди на его голову, бедняга, просто ужас. А малыш ничего, кажется, просто шишки и царапины. Ну-ка, деточка, иди ко мне… нет, нет, отпусти его. Все хорошо, отпусти. Дай-ка я возьму тебя, да, вот так, теперь все будет хорошо, тише, тише, хороший мальчик…

– Гляди, какое лицо у парня. Я никогда не видел ничего подобного…

– Вот, бери малыша. Я посмотрю, есть ли у парня документы.

– Ну-ка, великан, да, вот так, пойдем со мной. Тише, все будет хорошо, все будет хорошо… это твой папа?

– Ни послужной книжки, ни личного жетона. Странно. Но он летчик, верно? Видно, в самоволке, как ты думаешь?

Он слышал, как засмеялась Долли, слыша эти слова, чувствовал, как ее рука гладила его волосы. Он улыбнулся, повернул голову и увидел, как она улыбнулась ему в ответ; лучистая радость окружила ее, словно круги на сверкающей под солнцем воде…

– Рейф! Все уходят! Бегом! Бегом!