Посвящается летчикам Королевских ВВС.

«Никогда еще в истории человечества столь многие не были обязаны столь немногим».

До Хэллоуина было еще две недели, но гремлины и прочая нечистая сила уже взялись за дело.

Джерри Маккензи вывел «Долли II» на полном газу на взлетную полосу, пригнувшись, с бурлящей кровью, уже на полпути до задницы ведущего «Зеленых», потянул на себя ручку управления и вместо головокружительного взлета получил сбой двигателя и дрожащий корпус. Встревоженный, он отжал ручку назад, но, прежде чем смог повторить попытку, раздался хлопок. Джерри невольно вздрогнул и треснулся головой о плексиглас. Но это была не пуля – лопнула шина, и сильный крен с подскоками и рывками увел самолет на траву.

Крепко завоняло горючим. Джерри сдвинул фонарь «Спитфайра» и в панике выскочил из кокпита,[53] предвидя неминуемое возгорание, а в это время последний самолет из звена «Зеленых» с ревом пронесся мимо него и взлетел; его мотор через считаные секунды затих вдалеке.

Из ангара появился механик – узнать, в чем проблема, но Джерри уже открыл брюхо «Долли», и ему сразу все стало ясно: бензопровод был продырявлен. Что ж, слава богу, что это случилось не в воздухе. Он потрогал топливную трубку, чтобы осмотреть повреждение, а она развалилась у него в руке и пропитала рукав почти до плеча высококачественным бензином. Хорошо еще, что рядом не стоял механик с его вечной сигаретой в зубах.

Джерри выкатился, чихая, из-под самолета, и механик Грегори подошел к нему.

– Не летаешь сегодня, приятель, – заметил Грег, присел на корточки, заглянул в мотор и покачал головой.

– Угу, ты лучше скажи мне что-то, чего я не знаю, – буркнул Джерри, держа руку с промокшим рукавом подальше от тела. – Тебе долго возиться?

Грег пожал плечами и, прищурив глаза из-за порывов холодного ветра, осматривал нутро «Долли».

– Полчаса на шину. А так ты получишь машину завтра, если бензопровод – единственная проблема. Или есть что-то еще?

– Угу, в пушке левого крыла спусковой крючок иногда заедает. Может, смажешь его?

– Погляжу, дадут ли мне в столовой чуточку масла. Ступай под душ, Мак. Ты уже посинел.

Верно, Джерри дрожал от холода, быстро испарявшийся бензин забирал у тела остатки тепла. Но все-таки он еще немного постоял возле «Долли», наблюдая, как механик копался в ее недрах, насвистывая сквозь зубы.

– Ступай, ступай, – с наигранной досадой проворчал Грег, увидев, что Джерри все еще не ушел. – Я позабочусь о твоей красотке.

– Угу, я знаю. Я просто… спасибо. – В Джерри все еще бушевал адреналин из-за неудавшегося полета, его тело даже подергивалось в судорогах. Он побрел прочь, подавляя желание оглянуться и еще раз посмотреть на свой раненый самолет.

Через полчаса Джерри вышел из душевой, его глаза щипало от мыла и бензина. Он думал то о «Долли», то о своих ребятах. Сегодня в небе были «Синие» и «Зеленые», а «Красные» и «Желтые» отдыхали. В этот момент «Зеленые» охотились над мысом Фламборо-Хед.

Он вздохнул, все еще так переживая за них и за себя, что у него пересохло во рту, и пошел в столовую за чаем. Это была его ошибка. Он услышал смех гремлинов, когда вошел в столовую и увидел Сейлора Мэлана.

Капитан Мэлан был командиром авиакрыла и в целом приличным парнем. Выходец из Южной Африки, превосходный тактик – и самый упорный и свирепый боец в небе, каких только Джерри видел. Просто терьер-крысолов. Вот почему у Джерри забегали мурашки по спине, когда глубоко посаженные глаза Мэлана остановились на нем.

– Лейтенант! – Мэлан с улыбкой поднялся со стула. – Вот тот самый парень, о котором я говорил!

«Какого черта?» – подумал Джерри, надевая на лицо выражение почтительного внимания. Мэлан пока еще не мог знать о поломке «Долли», а если бы не это, Джерри сейчас охотился бы вместе с эскадрильей «А» за «стодевятыми мессерами» над мысом Фламборо-Хед. Мэлан не искал Джерри, видимо, только собирался поручить какое-то задание. А сам факт, что капитан авиакрыла обратился к нему так официально, а не по имени, скорее всего, означал, что задание будет таким, за какое не каждый возьмется.

Впрочем, времени на догадки у Джерри не оказалось. Мэлан представил его своему спутнику, высокому, темноволосому парню в армейской форме, с приятным, но суровым лицом. Глаза как у хорошей овчарки, подумал Джерри, кивая в ответ на приветствие капитана Рэндолла. Пожалуй, доброжелательные, но от них ничего не скроешь.

– Рэндолл прибыл из Илинга, от опов, из оперативного отдела. – Сейлор говорил через плечо. Он не стал ждать, когда они обменяются любезностями, а уже вел их через бетонированную площадку к командному пункту. Джерри хмуро шел позади, бросая тоскливые взгляды на «Долли», которую бесславно тащили на тросе в ангар. Кукла, нарисованная на ее носу, полустерлась, черные кудряшки частично смылись дождями и пролитым бензином. Что ж, он подправит ее потом, когда выслушает детали того ужасного задания, с которым приехал этот незнакомец.

Его недовольный взгляд уперся в шею Рэндолла, и тот внезапно оглянулся через плечо, словно почувствовав. Джерри ощутил холодок под ложечкой, когда его новые наблюдения – отсутствие знаков различия на военной форме, важный вид человека, знающего особые секреты – добавились к тому первому впечатлению от глаз капитана Рэндолла.

«Опы из Илинга, ух ты, тетя моя Фанни», – подумал он и даже не удивился, когда Сейлор, пропустив Рэндолла, наклонился к нему и пробормотал прямо в ухо, чтобы он был поосторожнее с Рэндоллом – тот очень непростой.

Джерри кивнул и еще сильнее ощутил холодок в животе. Мэлан имел в виду не то, что капитан Рэндолл какой-нибудь там комик или франкмасон. «Очень непростой» в этом контексте означало только одно: МИ-6.

Капитан Рэндолл был из секретного отдела британской разведки. Он не скрывал этого. Мэлан привел их в свободный кабинет.

– Нам нужен пилот – хороший пилот, – сказал капитан Рэндолл с легкой улыбкой, – для разведывательных полетов. Соло. Одиночных. Это новый проект. Совершенно особенный.

– Одиночных? Где? – с опаской спросил Джерри. «Спитфайры» обычно летали звеньями – четверками или более крупными конфигурациями вплоть до всей эскадрильи из шестнадцати самолетов. В таких формациях они в какой-то мере прикрывали друг друга от более тяжелых «хенкелей» и «мессершмитов». Но в одиночку они летали очень редко.

– Об этом я скажу чуть позже. Первое – вы готовы к такому заданию, как вы думаете?

После таких слов Джерри даже слегка отшатнулся, задетый за живое. За кого этот чертов умник его принимает? Тут он случайно увидел свое отражение в оконном стекле. Глаза красные как у бешеного борова, мокрые волосы торчат в разные стороны, на лбу расплывается свежий синяк, форма прилипла к телу мокрыми пятнами в тех местах, где он не потрудился вытереться после душа.

– Полностью готов, – рявкнул он. – Сэр.

Рэнделл поднял руку на полдюйма от стола, отменяя необходимость в «сэрах».

– Я имел в виду ваше колено, – мягко пояснил он.

– О, – смущенно сказал Джерри. – Это. Да, нормально.

Годом раньше он поймал две пули в правое колено, когда нырнул за 109-м и проморгал его напарника, который выскочил неизвестно откуда за его спиной и поперчил ему задницу.

Загоревшись, но не рискуя вырваться в небо, наполненное дымом, пулями и разрывами снарядов, он направил горящий самолет вниз, и они с воплями выпали из облака. Металлическая кожа «Долли I» так раскалилась, что обожгла его левую руку даже через куртку, в правом башмаке чавкала кровь, когда он нажимал на педаль. Но он дотянул до земли, а потом пробыл два месяца в списке больных и раненых. Он до сих пор заметно хромал, но не жалел о раздробленной коленной чашечке: второй месяц своего отпуска по ранению он провел дома – а через девять месяцев появился на свет малыш Роджер.

Он широко улыбнулся при мысли о своем сынишке, и Рэндолл невольно улыбнулся в ответ.

– Хорошо, – сказал он. – Значит, вы готовы лететь на долгое задание?

Джерри пожал плечами:

– Разве на «Спитфайре» долго полетаешь? Или вы придумали способ заправлять самолет прямо в воздухе?

Он сказал это в шутку и в замешательстве увидел, как Рэндолл слегка выпятил губы, словно обдумывая, сказать ли ему, что они нашли способ.

– Я буду летать на «Спитфайре»? – уточнил Джерри, внезапно растерявшись. Господи, что, если это одна из экспериментальных птичек, о которых они слышат время от времени? По его спине побежали мурашки страха и одновременно восторга. Но Рэндолл кивнул:

– О да, конечно. Он самый маневренный, а там наверняка придется часто нырять и увертываться. Мы взяли «Спитфайр II», сняли пару пушек с крыльев и заменили их парой камер.

– Сняли одну пару?

И снова Рэндолл слегка выпятил губы, прежде чем ответил:

– Вторая пара может вам понадобиться.

– О. Угу. Ну, тогда…

Рэндолл объяснил, что Джерри сразу отправится в Нортумберленд, где будет две недели тренироваться с камерами на крыльях, делать снимки выбранных кусков ландшафта с разной высоты. И там консультанты научат его поддерживать камеру в рабочем режиме при плохой погоде. Его научат вынимать пленку, не испортив, в случае, если ситуация вынудит это сделать. После чего…

– Пока я не могу назвать вам точное место, куда вы отправитесь, – сказал Рэндолл. В течение всей беседы он был внимательным, но дружелюбным, иногда даже шутил. Но теперь все следы веселья пропали, он стал смертельно серьезным. – Восточная Европа – все, что я могу пока сказать.

У Джерри упало сердце, и он набрал полную грудь воздуха, чтобы как-то заполнить возникшую внутри пустоту. Он мог отказаться. Но ведь он летчик Королевских ВВС, и этим все сказано.

– Угу, ладно. Могу я повидаться с женой перед полетом?

Лицо Рэндолла немного смягчилось, и Джерри заметил, как капитан машинально дотронулся пальцем до своего собственного золотого обручального кольца.

– Я думаю, это можно устроить.

Марджори Маккензи – Долли для ее супруга – приоткрыла штору. Всего на дюйм, не больше… ну, на два дюйма. Это ничего, в маленькой квартирке темно, будто в угольной яме. Лондон за окном тоже был темный. Она знала, что шторы приоткрыты, только потому что чувствовала в узкой щелке холодное оконное стекло. Она наклонилась ближе, дохнула на стекло. Она не видела запотевшее окно, но кончик пальца скрипел по нему, когда она быстро нарисовала там маленькое сердечко, а внутри букву «Д».

Конечно, все моментально исчезло, но это не важно. Талисман будет там, когда рассветет, невидимый, но действующий, посредник между ее мужем и небом.

Когда рассветет, свет упадет на подушку. Она увидит спящее лицо Джерри: растрепанную шевелюру, заживающий синяк на виске, закрытые, глубоко посаженные глаза, невинную улыбку на губах. Во сне он казался таким молодым. Почти таким, каким и был на самом деле. Ему всего лишь двадцать два года. Он слишком молод для таких глубоких морщин на лице. Она коснулась уголка своего рта, но не почувствовала морщину, которую показывало ей зеркало – ее губы распухли, воспалились; сгибом большого пальца она провела по нижней губе, слегка, туда и обратно.

Что еще, что еще? Что еще она могла сделать для него? Он оставил ей что-то от себя. Возможно, будет еще один малыш – он дал ей что-то, но и она дала ему что-то. Еще один малыш. Еще один, чтобы она растила их одна?

– Даже так, – прошептала она, упрямо сжав губы. Ее лицо было воспалено от его щетины, коловшей во время долгих поцелуев. Они оба не могли ждать, когда он побреется. – Пусть даже так.

Что ж, он хотя бы повидал крошку Роджера. Подержал на руках своего сынишку – и малыш срыгнул молочко на его рубашку. Джерри даже вскрикнул от удивления, но все равно не отдал ей Роджера, а носил его на руках и ласкал, пока мальчик не уснул. Только тогда он положил его в корзинку и снял испачканную рубашку, перед тем как лечь к ней в постель.

В комнате было холодно, и она обняла себя за плечи. На ней была лишь сетчатая майка мужа – он считал, что она выглядела в ней эротично, «развратно» – это слово прозвучало неприлично из-за его шотландского акцента. Тонкий хлопок обтянул ее груди, и соски торчали просто скандально, возможно, из-за холода.

Ей хотелось залезть к нему под бочок, трогать его, гладить; она соскучилась по его теплу. Он уйдет в восемь и сядет на поезд. Тогда только-только рассветет. Но какой-то пуританский импульс самоограничения удерживал ее там, в темноте, озябшую и забывшую про сон. Ей казалось, что, если она смирит себя, свое желание, принесет его в жертву, тогда это укрепит магию, поможет сохранить его жизнь и вернуться к ней. Бог знает, что сказал бы священник о таком предрассудке… Ее воспаленные губы скривились в насмешке. И сомнениях.

Но все-таки она сидела в темноте, ждала, когда холодный, синеватый рассвет заберет у нее Джерри.

Маленький Роджер положил конец ее размышлениям, как это делают грудные дети. Он заворочался в корзинке, немного заурчал, просыпаясь, и тут же сердито заревел, обнаружив мокрую пеленку и пустой животик. Она поспешила через крошечную комнатку к его корзинке; ее груди отяжелели, из них уже капало молоко. Ей не хотелось, чтобы сынишка разбудил Джерри, но по дороге она задела босым пальцем ноги шаткий стул, и он с грохотом упал.

Тут же взметнулись кверху простыни: Джерри вскочил с громким «БЛИН!», заглушив ее сдавленное «Черт побери!», а Роджер перекрыл их обоих пронзительным криком, похожим на сирену воздушной тревоги. И тут же, словно часовой механизм, миссис Маннс из соседней квартиры с негодованием застучала в тонкую стенку.

Голая фигура Джерри метнулась через комнату. Он яростно ударил кулаком по перегородке, отчего та содрогнулась и зарокотала как барабан. Он замер в ожидании, все еще подняв кулак. Роджер перестал верещать, впечатленный таким ударом.

За стенкой была мертвая тишина. Марджори прижалась губами к круглой головке ребенка, сдерживая смех. От него пахло младенческим духом, и она обхватила его, словно большую бутылку с горячей водой. Его нежное тепло и голод заставили ее забыть о недавних размышлениях у холодного окна.

Джерри удовлетворенно фыркнул и подошел к ней.

– Привет. – Он поцеловал ее.

– На кого ты похож? – прошептала она, прижавшись к нему. – На гориллу?

– Угу, – прошептал он в ответ, взял ее руку и прижал к себе. – Хочешь взглянуть на мой банан?

– DZIEN DOBRY.

Джерри в это время садился на стул, да так и замер, глядя на улыбающегося Фрэнка Рэндолла.

– О, угу, – сказал он. – Вот так, точно? Niech się pan odpierdoli. – Это означало по-польски «отъе…тесь, сэр», и Рэндолл от неожиданности расхохотался.

– Вроде того, – согласился он.

Перед ним лежала кипа бумаг, всевозможные официальные формуляры – подтирка, как шутили пилоты. Джерри узнал бумагу, которую подписывают летчики, где надо назвать, кому пойдет их пособие, и еще одну, что делать с телом погибшего, если оно останется и если у кого-то будет время об этом позаботиться. Он уже заполнял однажды все эти бумаги, когда поступил на службу, но теперь его снова заставили это повторить, раз он перешел в разведку. Впрочем, эти бумаги мало его интересовали, он впился глазами в карты, которые принес Рэндолл.

– А я-то решил, что вы с Мэланом выбрали меня из-за моего костлявого лица, – протянул он, преувеличивая свой акцент. Он откинулся на спинку стула с подчеркнутой небрежностью. – Итак, Польша? – Значит, это не было простым совпадением, в конце концов, или же единственным совпадением была поломка «Долли», из-за которой он раньше обычного пришел с поля. В каком-то смысле его утешало, что не проклятая рука судьбы похлопала его по плечу и продырявила трубку подачи бензина. Рука судьбы вмешалась в его жизнь раньше, когда он оказался в звене «Зеленых» вместе с Анджеем Колодзиевичем.

Анджей был настоящим guid yin, хорошим другом. Он погиб в прошлом месяце, когда уходил от «мессера» вверх по спирали. Может, его ослепило солнце, может, просто оглянулся не через нужное плечо. У него отказало левое крыло, он полетел по спирали обратно и врезался в землю. Джерри не видел этого, только слышал. Потом выпил водки с братом Анджея.

– Польша, – подтвердил Рэндолл. – Мэлан говорит, что вы можете поддерживать разговор на польском. Это верно?

– Я могу заказать выпивку, завязать драку или спросить дорогу. Пригодится мне что-нибудь из этого?

– Возможно, последнее, – очень сухо ответил Рэндолл. – Но будем надеяться, что дело не дойдет до этого.

Агент МИ-6 отодвинул в сторону формуляры и развернул карты. Джерри невольно наклонился вперед, словно притянутый магнитом. Карты были официальные, но с пометками – кружками и крестиками, – сделанными чьей-то рукой.

– Дело вот такое, – проговорил Рэндолл, разглаживая карты обеими руками. – Нацисты построили в Польше за последние два года концентрационные лагеря. Об этом мало кто знает и в самой стране, и за границей. Если бы о лагерях знало как можно больше стран, возможно, война закончилась бы скорее. Причем не только о наличии самих лагерей, но и о том, что в них творится. – По его смуглому, худому лицу пробежала тень – гнева, решил Джерри. Вероятно, мистер МИ-6 уже знал, что там творилось. – Если мы хотим, чтобы об этом все знали и говорили – а мы хотим, – нам требуются документальные свидетельства, – уверенно сказал Рэндолл. – Фотографии.

Их будет четверо, сказал он, четыре пилота «Спитфайров», авиа-звено – но только летать будут не вместе. У каждого из них будет своя цель в разных частях Польши, но съемку надо выполнить в один и тот же день.

– Лагеря охраняются, но там нет сил противовоздушной обороны. Зато есть сторожевые вышки с пулеметами. – Джерри не надо было рассказывать, что пулемет в опытных руках так же эффективен, как и в руках пилота «мессера». Чтобы сделать такие снимки, какие нужны Рэндоллу, придется лететь низко – настолько низко, что тебя могут подстрелить с вышки. Его единственным преимуществом будет внезапность. Возможно, его заметит охрана, но никто и не будет ожидать, что он снизится и пролетит прямо над концлагерем.

– Не делайте больше одного захода, лучше, если мы получим меньше снимков, чем не получим вообще ничего. Только если камера вообще откажет, придется сделать второй заход.

– Да, сэр. – Он вернулся к такому обращению, потому что с ними сидел командир авиакрыла капитан Мэлан, молчал, но слушал внимательно. Надо соблюдать формальности.

– Вот список целей, на которых вы будете тренироваться в Нортумберленде. Подходите настолько близко, насколько считаете разумным, но без риска… – На лице Рэндолла появилась кривая усмешка. – Приближайтесь, насколько сумеете, чтобы был шанс вернуться назад, понятно? Камеры, возможно, будут ценнее, чем вы сами.

Это замечание вызвало смех Мэлана. Пилоты – особенно обученные – были большой ценностью. Теперь в ВВС было полно самолетов, но остро не хватало пилотов, чтобы на них летать.

Его научат пользоваться установленными на крыле камерами и вынимать пленку так, чтобы не повредить ее. Если пилота подобьют, но он будет жив, а самолет не сгорит, ему нужно будет достать отснятый материал и постараться переправить его через границу.

– Поэтому и польский. – Рэндолл провел ладонью по волосам и лукаво улыбнулся Джерри. – Если вам надо будет выбираться пешком, тогда и будете спрашивать дорогу. – Он сообщил, что у них два пилота, владеющих польским, – поляк и венгр, третьим был англичанин, знавший несколько слов на этом языке, как и Джерри.

– Я еще раз напоминаю, что это добровольная миссия.

– Да, я знаю, – с досадой буркнул Джерри. – Я ведь сказал, что согласен, правда? Сэр.

– Сказали. – Рэндолл с непроницаемым лицом смерил его долгим взглядом, потом снова вернулся к карте и тихо добавил: – Спасибо.

Фонарь задвинулся над головой Джерри. Стоял сырой, темный нортумберлендский день. Через считаные секунды на плексигласе сконденсировались пары от дыхания. Джерри наклонился вперед, чтобы вытереть стекло, и пронзительно вскрикнул от боли, вырвав у себя несколько волосинок. Он забыл пригнуться. Опять. Бормоча проклятья, он слегка отодвинул назад фонарь, и русая прядь, попавшая в щель, улетела, подхваченная ветром. Он снова закрыл фонарь, нагнувшись, и стал ждать сигнал на взлет.

Сигнальщик помахал ему, и Джерри повернул дроссель и почувствовал, как самолет ожил.

Он тут же дотронулся до кармана и прошептал: «Люблю тебя, Долли». В те последние моменты перед взлетом у всех летчиков были свои маленькие ритуалы. У Джерри Маккензи это были лицо его жены и камешек-амулет, который обычно успокаивал холодок под ложечкой. Долли нашла его на скалистом холме на острове Льюис, где они провели коротенький медовый месяц, – необработанный сапфир, по ее словам, очень редкий.

– Люблю тебя, – сказал он и поцеловал карточку.

Сейчас можно было и не беспокоиться, но какой же это ритуал, если ты выполняешь его изредка? Пусть даже сегодня и не предвиделось боя, все равно нужно быть внимательным.

Он поднялся в небо плавными кругами, привыкая к новому самолету, принюхиваясь, чтобы понять его запах. Как он жалел, что ему не позволили летать на «Долли II», где кресло пропитано его потом, где знакомая вмятина на консоли, куда он шарахнул кулаком от восторга, подбив «мессер». Но они уже переделали этот «Спитфайр», установили на крыле камеры и новую штуку – ночное прицельное приспособление. Вообще-то его не ставят массово на самолеты: они такие же недолговечные, как и люди, летающие на них, хотя какие-то детали можно использовать повторно.

Ничего, он проберется в ангар накануне вылета и быстро нарисует на носу самолета куклу, чтобы окончательно сделать его своим. К тому времени, как они отправятся в Польшу, он уже хорошо освоит «Долли III».

Он нырнул вниз, резко взмыл кверху и сделал несколько «голландских шагов», виляя корпусом, пролетел сквозь облачность, потом закончил их и сделал полупетлю-полубочку «иммельмана». Все это время он бормотал «Правила Мэлана» – чтобы сфокусироваться и избежать воздушной болезни.

«Правила» были вывешены в каждом бараке ВВС: «Десять заповедей», как прозвали их летчики, – и они не шутили.

«МОИ ДЕСЯТЬ ПРАВИЛ ВОЗДУШНОГО БОЯ» – так было написано на плакате жирным шрифтом. Джерри знал их наизусть.

– «Жди, пока не увидишь глаза противника», – еле слышно бормотал он.

– «Стреляй короткими одно-двухсекундными очередями и только тогда, если уверен, что попадешь, если твой прицел НАВЕДЕН точно». Он посмотрел на свой прицел и на секунду растерялся. Вместо него там была камера. Блин!

– «Когда стреляешь, не думай больше ни о чем, сосредоточься, соберись, положи обе руки на ручку управления» – это к чертям. Кнопки управления камерой были не на ручке, они были на коробке, от которой тянулся провод к окну; сама же коробка закреплена на его коленке. Блин, ему придется все равно смотреть в окно и не пользоваться прицелом – если только обстановка не ухудшится, а тогда ему придется стрелять из пушек. И в таком случае…

– «Всегда внимательно следи за небом. Будь бдительным» – угу, правильно, это правило годится.

– «Высота позволяет взять инициативу в свои руки» – не в этом случае. Он будет лететь низко, под радаром и не будет ввязываться в бой. Впрочем, всегда будет вероятность, что его найдут. Если какой-нибудь немец увидит, что он летит в одиночку над Польшей, тогда лучший шанс на спасение – лететь прямо к солнцу и напасть оттуда. Эта мысль вызвала у него улыбку.

– «Встречай врага лицом к лицу». – Он фыркнул и согнул свое больное колено, нывшее от холода. Эх, если бы он увидел вовремя тот «мессер»!

– «Быстро принимай решения. Лучше действовать стремительно, даже если выбрал не лучшую тактику». – Уж это он быстро понял. Часто его тело действовало раньше, чем сознание регистрировало, что он что-то увидел. Сейчас высматривать нечего, да и от него это не требуется, но он все равно был настороже.

– «Никогда не лети по прямой более 30 секунд, когда находишься в зоне боевых действий». – Это точно не годится. Ему как раз придется летать прямо и ровно. И медленно.

– «Если пикируешь на противника, старайся, чтобы твоя эскадрилья была сверху и могла вовремя тебя прикрыть». – Не годится, у него не будет эскадрильи – и при мысли об этом он похолодел. Он будет совершенно один, и в случае неприятностей никто не придет ему на помощь.

– «ИНИЦИАТИВА, НАПОР, ДИСЦИПЛИНА и ВЗАИМОВЫРУЧКА – вот то, что имеет ЗНАЧЕНИЕ в воздушном бою». – Да, точно. Там они важны. А что важнее всего в разведке? Незаметность, скорость и – черт побери! – удача. Вот так точнее. Он тяжело вздохнул и нырнул, прокричав последнее из Десяти правил так, что оно эхом отразилась от плексигласа фонаря.

– «Быстро напал – нанес удар – ВЫШЕЛ ИЗ БОЯ!»

Говорят, что шея у пилота должна быть резиновая, но Джерри обычно заканчивал день полетов с таким ощущением, будто он закован в гипс от лопаток и выше. Он наклонил голову и стал свирепо растирать затылок, борясь с нараставшей болью. Он тренировался с рассвета, а уже близились сумерки. «Пилотам нужна шея на подшипниках», – подумал он. Надо добавить их к стандартному списку оборудования. Он тряхнул головой, словно мокрая собака, сгорбил со стоном плечи и снова стал сканировать вокруг себя небо сектор за сектором, все триста шестьдесят градусов. Каждый пилот делает это с религиозной истовостью, каждое мгновение. Ведь у всех только одна жизнь.

На прощанье Долли дала ему белый шелковый шарф. Он не знал, как она ухитрилась найти на него деньги, и она не позволила ему спрашивать, просто надела ему шарф под летную куртку. Кто-то сказал ей, что все пилоты «Спитфайров» носят такие, чтобы не натирать шею воротом, и она решила, что у него тоже должен быть шелковый шарф. Джерри вспомнил ласковое прикосновение ее пальцев, когда она надевала ему свой подарок, и поскорее прогнал эту мысль. Последнее, что ты можешь себе позволить в небе, – это думать о жене, если рассчитываешь когда-нибудь вернуться к ней. А он собирался вернуться.

Где же тот засранец? Отстал?

Нет, не отстал. Темное пятно выскочило из-за облака прямо над его левым плечом и нацелилось на хвост самолета Джерри. Джерри резко вывернулся, ввинтился высокой спиралью в то же облако. Тот гнался за ним, словно вонь за говном. Несколько мгновений они играли в догонялки, то выскакивая из облака, то ныряя в него – у Джерри было преимущество в высоте, он мог выполнить трюк появления из солнца, если бы солнце было, но осенью в Нортумберленде солнца не видишь неделями…

Ушел. Он слышал рокот того самолета – или ему показалось. Трудно сказать из-за шума собственного мотора. Ушел, его не было там, где он должен был находиться, по расчетам Джерри.

– О, вот ты как, да? – Джерри продолжал сканировать небо, по десять градусов каждую секунду – только так он мог быть уверен, что не пропустил ничего… Мелькнуло что-то темное, и сердце пилота дернулось вместе с его рукой. Вверх и прочь. Черное пятно пропало, но он продолжал набирать высоту, теперь медленнее, глядя по сторонам. Не стоит спускаться слишком низко, и он хотел сохранить высоту…

Облака были тут редкие, просто летящие волны тумана, но постепенно они густели. Джерри увидел, как с запада медленно надвигался облачный фронт, но он был пока еще далеко. Было холодно, его лицо застыло. Может, оно обледенеет, если он взлетит слишком высо… Вот.

Второй самолет был ближе и выше, чем он ожидал. Пилот заметил его в тот же момент и с ревом помчался на него сверху, он был уже слишком близко, чтобы Джерри мог увернуться. Он и не пытался.

– Угу, подожди у меня, маленький засранец, – пробормотал он, держа руку на ручке управления. Секунда, две – и он отжал ручку почти до самых яиц, резко рванул ее влево, аккуратно перевернулся и ушел от нападения длинными петлями из бочек.

Радио затрещало, и он услышал, как Пол Ракоши фыркнул в свой волосатый нос:

– Kurwa twoja mac! Где ты научился этому, шотландский засранец?

– У мамкиной титьки, dupek, – усмехнулся он. – Поставь мне выпить, и я научу тебя.

Взрыв статики заглушил концовку грязной польской фразы, и Ракоши улетел, помахав на прощанье крыльями. А, ладно. Хватит порхать, пора вернуться к чертовым камерам.

Джерри покрутил головой, плечами и потянулся как мог в пределах кокпита второго – тут появились незначительные улучшения по сравнению со «Спитфайром I», но просторнее не стало… Джерри поглядел на крылья, нет ли льда – нет, все нормально, – и полетел дальше.

Беспокоиться было слишком рано, но его правая рука нашла кнопки, управлявшие камерами. Его пальцы шарили по ним, проверяли, перепроверяли. Он пытался привыкнуть к ним, но они были не такие, как спусковой механизм пушек; он пока еще не сумел подсоединить их к своим рефлексам. Не нравилось ему и ощущение. Крошечные штучки вроде клавиш пишущей машинки, не то что упругий металл пушек.

Кнопки под левую руку в кокпите лишь со вчерашнего дня, до этого он летал с кнопками справа. Было много дискуссий со спецами по полетам и из МИ-6 – оставить ли их справа, как он уже привык, либо поменять сторону из-за того, что он левша. Когда наконец спросили у него, чего он хочет, было уже слишком поздно что-то менять. Вот ему и пришлось полетать сегодня лишние часы, чтобы привыкнуть к новому расположению.

Так, вот нужное место. Стена Адриана. Серая бугристая линия, прорезавшая желтоватые поля Нортумберленда словно перфорация, как будто можно было разорвать по этой линии ландшафт, отделив север от юга так же легко и просто, как листок бумаги. Наверняка император Адриан мечтал, чтобы это было так легко, с усмешкой подумал Джерри, пролетая вдоль линии древней стены.

Камеры издавали громкие щелчки, когда снимали. Щелк-щелк, щелк-щелк! Окей, скольжу, крен на правое крыло, снижаюсь… щелк-щелк, щелк-щелк… Не нравился ему этот звук, не было от него удовлетворения, не то что от отрывистого брррпт! его пушек. Все время ощущение, будто что-то не так, будто барахлит мотор… Угу, вот и его нынешняя цель появилась.

Форт 37.

Каменный прямоугольник, прилепленный к Стене Адриана, словно улитка к листку. Древнеримские легионы построили эти маленькие, аккуратные форты, чтобы там размещались гарнизоны, охранявшие стену. Ничего не осталось, лишь очертания фундамента, но он был хорошей целью.

Джерри описал круг, делая расчеты, потом резко снизился и с ревом пролетел над объектом на высоте около пятидесяти футов; камеры щелкали, словно армия топочущих роботов. Потом резко взмыл в небо и пустился наутек, кругами поднимаясь ввысь, чтобы после этого устремиться к воображаемой границе, еще круг… и все это время его сердце громко стучало, пот лился по спине при мысли о том, как все будет, когда наступит день операции.

Это будет вторая половина дня, как сейчас. Зимний свет начнет меркнуть, но все еще будет видна местность. Он опишет круг, найдет угол, который позволит ему пересечь весь концлагерь, и, если повезет, такой, который даст ему возможность поскорее убраться. И после этого он приступит к выполнению задания.

Один пролет, сказал Рэндолл. Не рисковать зря, лишь в том случае, если камера не сработает.

Но эти чертовы коробки часто отказывают, примерно через каждые два пролета на третий. Кнопки скользят под пальцами. Иногда срабатывают при повторном нажатии, иногда нет.

Если они не сработают при первом пролете над лагерем либо сработают слишком поздно, ему придется сделать еще одну попытку.

– Niech to szlag, – пробормотал он, – к черту! – И снова нажал кнопки, раз-два, раз-два. «Нежно, но твердо, как ты нажимаешь на то, что между ног у твоей подружки», – сказал ему спец и, поясняя, отрывисто пошевелил пальцами. А ему никогда и в голову не приходило… Понравится ли это Долли? И где именно надо это делать? А-а, ну, женщины кончают клитором… но двумя пальцами, как это?… Щелк-щелк, щелк-щелк. Хрумп.

Он выругался и ударил кулаком по кнопкам. Одна камера ответила щелчком, но другая молчала.

Он жал и жал на кнопку – никакого эффекта.

– А ты б… такая, мать твою… – Тут он на секунду подумал, что ему придется отвыкнуть от сквернословия, когда все закончится и он вернется домой – чтобы не подавать плохой пример сыну.

– Чтоб ты сдохла! – заорал он и, оторвав с колен ремни, схватил коробку и ударил о край кресла, а потом снова надел на колено – с различимой вмятиной, как он отметил с угрюмым удовлетворением, и нажал на норовистую кнопку.

Щелк – камера покорно отозвалась.

– Угу, что ж, теперь ты это запомнишь! – буркнул он.

Во время этой небольшой вспышки праведного гнева он совсем не глядел по сторонам, а поднимался по спирали кверху – стандартная ошибка пилота «Спитфайра». Он стал снижаться, чтобы еще раз пролететь над древним фортом, но через минуту у него застучал мотор.

– Нет! – воскликнул он и шире открыл дроссельную заслонку. Стук усилился; Джерри ощутил вибрацию фюзеляжа. Потом прямо возле его колена послышалось громкое «кланг», и Джерри с ужасом увидел на плексигласе, прямо перед его лицом, крошечные капли горючего. Мотор замолк.

– Мать твою… – Он был слишком занят, чтобы ругаться. Его красивый, послушный истребитель превратился в неуклюжий планер. Джерри был вынужден пойти на посадку, и оставался единственный вопрос – найдет ли он для этого сравнительно плоскую площадку.

Его рука машинально потянулась к ручке управления шасси, но он передумал – уже нет времени, сядет на брюхо. Господи, он отвлекся и не заметил, как надвинулся тот плотный облачный фронт; вероятно, он пришел быстрее… Мысли мелькали в его голове слишком быстро, не успевая облечься в слова. Он взглянул на альтиметр, но его показания мало чем помогли. Он не знал, что там внизу: утесы, плоское поле, вода? Он надеялся, молился, чтобы там оказалась дорога, площадка с травой, хоть что-нибудь такое. Боже, высота пятьсот футов, а все еще облачность!

– Господи!

Земля появилась внезапно – взрывом желтых и бурых пятен. Он резко поднял кверху нос, увидел прямо перед собой камни утеса, вильнул, нырнул вниз носом, дернул ручку, еще дернул ручку, не хватило времени. О боже…

Придя в себя, он первым делом подумал, что должен был сообщить по радио об отказе мотора.

– Тупой идиот, – пробормотал он. – «Быстро принимай решение. Лучше действовать стремительно, если даже выбрал не лучшую тактику». Болван.

Кажется, он лежал на боку. Ему показалось это неправильным. Он пошарил рукой рядом с собой – трава и грязь. Что, его выбросило из кокпита?

Да. У него сильно болела голова, а еще больше колено. Он сел на сырую, слежавшуюся траву, но не мог думать из-за волн боли, сжимавших его голову с каждым ударом сердца.

Было почти темно, его окружил поднимавшийся туман. Он вздохнул и понюхал сырой, холодный воздух. Пахло гнилью и кормовой свеклой – но не было запаха бензина и горящего фюзеляжа.

Хорошо. Значит, самолет не загорелся от удара о землю. И раз не загорелся, если еще работает радио…

Он кое-как встал на ноги, чуть не потерял равновесие от внезапного приступа головокружения и медленно повернулся в разные стороны, всматриваясь в туман. Слева и спереди не было ничего, кроме тумана, но справа он различил две или три массивные фигуры, стоявшие вертикально.

Медленно пройдя по неровной земле, он обнаружил, что это были камни. Остатки одного из доисторических кромлехов, каких полно на севере Британии. Стояли только три из больших камней, но он увидел еще несколько упавших: они лежали как тела в темном тумане. Он остановился, держась за один из камней, и его стошнило. Боже, голова сейчас расколется! И в ушах жутко гудело… Он потрогал голову, подумав, что на нем остались наушники, но нащупал лишь свое холодное, мокрое ухо.

Он снова закрыл глаза, тяжело дыша, и прислонился к камню. Статический шум в его ушах усиливался, к нему добавился какой-то вой. Может, у него лопнула барабанная перепонка? Он заставил себя открыть глаза и был вознагражден – за остатками каменного круга он увидел большую темную массу неправильной формы. «Долли»!

Самолет был еле виден, он скрывался в сгущавшейся темноте, но это не страшно. Похоже, он цел, хотя хвост задран в воздух, а нос наклонен слишком низко – вероятно, воткнулся в землю. Джерри побрел по каменистой земле, чувствуя, как снова ужасно закружилась голова. Взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но головокружение усиливалось, и, боже, в ней начался страшный шум… Он мешал думать, о господи, ему показалось, что его кости раство…

Когда он пришел в себя, было совершенно темно, но облака поредели, и почти полная луна светила с глубокого, черного неба. Он пошевелился и застонал. В его теле болела каждая косточка – но все были целы, не сломаны. Это уже что-то, успокоил он себя. Его одежда намокла от сырости, он хотел есть, а колено не гнулось, и он не мог распрямить правую ногу. Но это все ничего, он доковыляет до дороги.

Ох, постой. Радио. Да, он совсем забыл. Если радио цело, он сможет…

Ничего не понимая, он уставился на открытое пространство перед собой. Он готов был поклясться, что самолет был там… может, он просто неточно запомнил место из-за темноты и тумана…

Три раза он поворачивался и глядел во все стороны, три раза! Но потом перестал, опасаясь, что снова закружится голова. Самолет исчез.

Действительно исчез. Джерри был уверен, что он лежал на земле в пятидесяти футах вон за тем камнем, самым высоким, Джерри даже отметил его, как маркер, чтобы знать направление. Он прошел на то место, где «Долли» врезалась в землю, медленно обошел все камни и с нараставшим недоумением все осмотрел.

Самолет не только исчез, но и вообще непонятно, был ли он там когда-нибудь. Не было заметно никаких следов, никаких борозд в густой луговой траве, не говоря уж о рытвине в земле после такого падения. Неужели Джерри лишь померещилось, что он рядом? Неужели он принял желаемое за действительное?

Он тряхнул головой, чтобы прояснить ее – но на самом деле она была ясной. Шум и визг в ушах прекратились, и хотя у него все-таки остались синяки и несильная головная боль, он чувствовал себя гораздо лучше. Он еще раз медленно обошел вокруг камней, отыскивая следы «Долли», но в груди усиливалось ощущение леденящего панического холода. Проклятье! Самолета там не было.

Он проснулся, совершенно не понимая, куда он попал. Он лежал, поджав ноги, на траве, которую смутно припоминал – он ощущал ее запах. Где-то тут пасли коров, потому что рядом с собой он увидел большую коровью лепешку, свежую, судя по запаху. Он осторожно вытянул ногу. Потом руку. Перекатился на спину, и ему стало чуть-чуть лучше, хотя небо показалось ему головокружительной пустотой.

Да, это была бледно-голубая пустота. Никаких облаков.

Сколько же.?… Вспышка тревоги заставила его подняться на колени, но из-за ярко-желтого укола боли за глазами он опять лег со стоном и беззвучными проклятьями.

Он подождал, когда успокоится его дыхание, и рискнул открыть один глаз.

Да, это определенно была Нортумбрия, северная ее часть, где волнистые поля Англии натыкались на негостеприимные скалы Шотландии. Он узнавал плавные холмы, покрытые пожухлой травой и испещренные торчавшими там и сям камнями, похожими на редкие зубы. Он судорожно вздохнул и изо всех сил потер обеими руками голову и лицо, убеждая себя, что все это реально. Он не чувствовал этого. Даже тщательно пересчитав пальцы на руках и ногах, а также свои интимные части – последние пересчитал дважды, на всякий случай, – ему все же казалось, будто сместилось что-то важное, каким-то образом оторвалось и осталось позади.

В ушах все еще звенело, как бывало после особенно активных полетов. Почему? Что он слышал?

Он обнаружил, что ему чуть легче двигаться, и сумел оглядеть все небо, сектор за сектором. Там не было ничего. В его голове что-то жужжало и звенело, а все мышцы тела зудели от волнения. Он изо всех сил растер руки, чтобы избавиться от этого зуда.

Хоррипиляция. Научное название гусиной кожи; Долли сказала ему это. У нее была маленькая записная книжка, куда она записывала незнакомые слова, встречавшиеся при чтении – она очень много читала. Она уже сажала крошку Роджера на колени и читала ему после чая его тряпичную книжку; он, вытаращив глазенки, разглядывал цветные картинки.

Мысль о семье поставила его на ноги. Он пошатывался, но ему было уже лучше, определенно лучше, хотя он все еще чувствовал себя не в своей тарелке. Самолет, где же он?

Джерри в который раз огляделся вокруг. Никакого самолета видно не было. Нигде. Потом все снова вернулось вместе с судорогой в желудке. Реально, все было реально. Ночью он был почти уверен, что все это ему просто снилось, либо это была галлюцинация; тогда он лег, чтобы прийти в себя, и заснул. Но теперь он точно проснулся, точно. Вот и по спине его ползла какая-то букашка, он сердито пришлепнул ее.

Его сердце бешено колотилось, ладони вспотели. Он вытер их о штаны и обвел глазами ландшафт. Плоским он не был, но и спрятать ничего не мог. Ни деревьев, ни оврагов. Вдали было озеро – он заметил блеск воды, – но если бы он нырнул в воду, тогда промок бы до нитки?

Может, он так долго лежал без сознания и высох? Может, ему просто почудился самолет возле тех камней? Но он наверняка не мог уйти так далеко от озера и не помнить об этом. И он побрел к озеру, потому что не мог придумать ничего другого. Ясное дело, что времени прошло много, раз небо очистилось от облаков. Ну, они разыщут его без труда, ведь они знали, что он был возле стены. Скоро приедет грузовик, отсюда до аэродрома не больше двух часов.

– И это тоже хорошо, – пробормотал он. Нечего сказать, нашел место, где упасть – ни ферм не видно, ни выгонов, ни дымка из трубы.

Его голова более-менее прояснилась. Он обойдет вокруг озера – на всякий случай – и направится к дороге. Может, там и встретит прибывшую команду поддержки.

– И сообщишь им, что потерял чертов самолет? – спросил он вслух. – Угу, точно. Давай думай, идиот! Соображай, где видел его в последний раз.

Он долго шел. Медленно, из-за больного колена, хотя постепенно идти стало легче. Но на душе легче не становилось. Ландшафт был какой-то странный. Да, конечно, Нортумбрия – каменистый край, но не настолько каменистый. Он нашел дорогу – но это была не дорога категории «В», которую он видел с воздуха. Это была грунтовка, усеянная камнями, и видно было, что по ней передвигались копытные животные и что их кормили пищей, богатой клетчаткой.

Он подумал о пище и тут же пожалел об этом. Его живот уже прилип к позвоночнику. Впрочем, думать о завтраке было лучше, чем о других вещах, и он какое-то время развлекал себя, воображая омлет из яичного порошка и сыроватые тосты, которыми их кормили в столовой, потом перешел к обильным завтракам, какие ел в юности на Нагорье: огромные миски с дымящейся кашей, ломти черного пудинга, обжаренного на свином жире, пресные лепешки с мармеладом, галлоны горячего крепкого чая…

Через час он вышел к Стене Адриана. Ее трудно было не заметить, хоть и заросшую травой и мелким кустарником. Она, упорная и деловая, как построившие ее римские легионы, карабкалась серым швом вверх на холмы, спускалась в долины, отделяя мирные поля юга от северных бандитов и грабителей. При мысли об этом он усмехнулся, сел на стену – в том месте ее высота была меньше ярда – и стал растирать коленку.

Он не нашел самолет, ничего не нашел и уже начинал сомневаться в собственном чувстве реальности. Он видел лису, много кроликов и фазана, который выпорхнул прямо у него из-под ног и едва не довел до инфаркта. И никаких людей, вообще никого, и ему даже становилось жутковато.

Угу, шла война, многие мужчины воевали, но фермы не стали жертвами войны, ведь правда? Теперь там все делали женщины, это они кормили нацию и все такое – на той неделе он слышал, как их за это превозносил по радио премьер-министр. Так где же они все, черт побери?

Солнце уже висело низко над холмами, когда он наконец увидел дом, притулившийся к стене. Он поразил его, показался странно знакомым, хотя Джерри знал точно, что никогда не видел его раньше. Сложенный из камня и приземистый, но довольно большой, с тощей соломенной крышей. Из трубы струился дымок, и Джерри захромал к нему изо всех сил.

Возле дома стояла женщина в длинном, выцветшем платье с передником и кормила кур. Он крикнул ей, она подняла голову и раскрыла рот при виде него.

– Эй, – сказал он, задыхаясь от спешки. – У меня авария. Мне требуется помощь. Может, у вас есть телефон в доме?

Она не ответила. Бросила корзинку с цыплячьим кормом и убежала за угол дома. Он вздохнул от отчаянья. Ну, может, она побежала за мужем. Он не видел возле дома никакой техники, ни трактора, ничего, но, может, ее муж…

Муж был высокий, жилистый, бородатый и со щербатым ртом. В грязной рубахе и мешковатых, коротких штанах, из которых торчали волосатые, босые ноги. Его сопровождали еще два парня в такой же комичной одежде. Джерри мгновенно оценил выражение их лиц, и ему стало не до смеха.

– Эй, нет проблем, приятель, – проговорил он, пятясь и разведя руки в сторону. – Я ухожу, понятно?

Они надвигались, медленно окружая его. С первого взгляда они не понравились ему, а теперь нравились все меньше с каждой секундой. Они выглядели голодными, с недобрым блеском в глазах.

Один из них что-то сказал ему, вероятно, задал вопрос, но местный говор был слишком трудным, и Джерри понял лишь слово «кто». Он торопливо снял с шеи личные жетоны и помахал красными и зелеными кружками. Один из парней усмехнулся, но совсем не добродушно.

– Глядите, – сказал Джерри, все еще отступая. – Я не собирался…

Высокий парень протянул мозолистую руку и схватил Джерри за запястье. Джерри рванулся от него, но тут парень ударил его в живот.

Джерри раскрывал и закрывал рот, словно рыба, но воздух не шел в легкие. Он бешено замахал руками, и тогда все трое двинулись на него. Они что-то кричали друг другу, и хотя он не понимал ни слова, их намерения видел ясно, как и нос одного из них, по которому он ухитрился ударить головой.

Но это был его единственный удачный удар. За две минуты он был избит в лепешку. Парни обшарили его карманы, стянули с него куртку и жетоны, потащили на дорогу и сбросили с крутого, каменистого склона.

Он покатился, падая с уступа на уступ, пока не ухитрился протянуть руку и вцепиться в какой-то колючий куст. Он лежал, уткнувшись лицом в ком вереска, тяжело дышал и почему-то вспомнил, как ходил с Долли в кино, перед тем как ушел в армию. Они смотрели «Волшебник из страны Оз», и ему стало жутковато, как девочке из того фильма – может, из-за сходства этих нортумбрийских парней с пугалами и львами.

– Но, по крайней мере, тот б-дский лев говорил по-английски, – пробормотал он, садясь. – Господи Иисусе, что же теперь мне делать?

Тут ему пришло в голову, что, пожалуй, хватит ему сквернословить и пора начать молиться.