Я отдохну; я так устал от бала;

Он всех шумнее был за эту зиму,

Но, странно, не развлек меня. Не знаю,

Что за тоска вошла мне в душу, но

И в вихре танца, взор во взор с любимой,

Ладонь в ладонь с прекрасной дамой сердца

И то меня давила тягость; холод

Сквозь душу в кровь сочился, проступая

На лбу как бы предсмертным потом. Я

Тоску пытался смехом гнать — напрасно.

Сквозь музыку мне ясно и раздельно

Звон погребальный слышался вдали,

Негромкий, как прибой адрикский, ночью

Вливающийся в шепот городской,

Дробясь на внешних бастионах Лидо[49]…

Я и ушел в разгаре бала с целью

Добиться дома от моей подушки

Покоя в мыслях или просто сна…

Возьми, Антоньо, плащ и маску; лампу

Зажги мне в спальне.

Слушаю синьор.

Чем подкрепитесь?

Только сном, но сна мне

Ты не подашь.

Надеюсь, он придет,

Хоть на душе тревожно. Может быть,

Мне воздух свежий успокоит мысли:

Ночь хороша; левантский ветер мглистый

В свою нору уполз, и ясный месяц

Взошел сиять. Какая тишина!

Как не похоже на картину бала,

Где факелы свой резкий блеск, а лампы

Свой мягкий разливали по шпалерам,

Внося в упрямый сумрак, что гнездится

В огромных тусклооких галереях,

Слепящий вал искусственного света,

В котором видно все, и все — не так.

Там старость пробует вернуть былое

И, проведя часы в работе трудной

Пред зеркалом, правдивым чересчур,

В борьбе за молодой румянец, входит

Во всем великолепье украшений,

Забыв года и веря, что другие

Забудут их при этом лживом блеске,

Потворствующем тайне, но — напрасно.

Там юность, не нуждаясь в этих жалких

Уловках, цвет свой неподдельный тратит,

Здоровье, прелесть — в нездоровой давке,

В толпе гуляк, и расточает время

На мнимое веселье, вместо сна,

Пока рассвет не озарит поблекших

И бледных лиц и тусклых глаз, которым

Сверкать бы должно долгие года.

Пир, музыка, вино, цветы, гирлянды,

Сиянье глаз, благоуханье роз,

Блеск украшений, перстни и браслеты,

Рук белизна, и вороновы крылья

Волос, и груди лебединый очерк,

И ожерелий Индия сплошная,

Но меркнущая перед блеском плеч,

Прозрачные наряды, точно дымка,

Плывущая меж взорами и небом,

Мельканье ножек маленьких и легких

Намек на тайну нежной симметрии

Прекрасных форм, столь чудно завершенных,

Все чары ослепительной картины,

Где явь и ложь, искусство и природа

Пьянили взор мой, с жадностью впивавший

Вид красоты, как пилигрим в пустынях

Аравии, обманутый миражем,

Сулящим жажде светлый блеск озер.

Все бросил я. Вокруг — вода и звезды;

Миры глядятся в море, сколь прекрасней,

Чем отблеск ламп в парадных зеркалах;

Великий звездный океан раскинул

В пространстве голубую глубину,

Где нежно веет первый вздох весенний;

Высокий месяц, плавно проплывая,

Дает воздушность камню гордых стен,

Дворцов и башен, окаймленных морем;

Колонны из порфира и фасады,

Чей на Востоке был захвачен мрамор,

Впродоль канала алтарями встали

И кажутся трофеями побед,

Из вод взлетавшими, и столь же странны,

Как те таинственные массы камня,

То зодчество титанов, что в Египте

Нам указует эру, для которой

Иных анналов нет… Какая тишь!

Какая мягкость! Каждое движенье,

В согласье с ночью, кажется бесплотным.

Звучит гитара: то бессонный кличет

Любовник чуткую подругу; тихо

Окно открылось: он услышан, значит;

И юная прекрасная рука,

Сама как бы из лунного сиянья,

Столь белая, дрожит, отодвигая

Ревнивую решетку, чтоб любовь

За музыкой вошла, — и сердце друга

Само звенит, как струны, в этот миг.

Вот фосфоритный всплеск весла, вот отблеск

Фонариков с бортов гондол проворных,

И перекликом дальних голосов

Хор гондольеров стих на стих меняет;

Вот тень скользит, чернея, на Риальто;

Вот блеск дворцовых кровель и шпилей…

Вот все, что видно, все, что слышно в этом

Пеннорожденном землевластном граде!..

Как тих и нежен мирный час ночной!..

Спасибо, ночь! Ужасные предчувствья,

Каких не мог рассеять я на людях,

Ты прогнала. Благословлен тобою,

Твоим дыханьем, кротким и спокойным,

Теперь усну я, хоть в такую ночь

Сон — оскорбленье для нее…

Стучат?

Что это? Кто пришел в такое время?

Синьор, там некто, с неотложным делом,

Приема просит.

Кто же? Незнакомец?

Лицо он в плащ укутал, но манеры

Его и голос чем-то мне знакомы;

Спросил я — кто он, но лишь вам открыться

Готов упрямец. Он упорно просит,

Чтоб вы ему позволили войти.

Так поздно… Подозрительное рвенье…

Но вряд ли есть опасность: до сих пор

Патрициев не убивали дома;

Но, хоть врагов и нету у меня,

Однако осторожность не мешает.

Введя его, уйди, но позови

Твоих подручных сторожить за дверью.

Кто б это был?

Синьор Лиони! Дорог

Нам каждый миг — и мне и вам. Ушлите

Слугу; нам надо с глазу на глаз быть.

Бертрам как будто… Можешь удалиться,

Антоньо.

Ну, что нужно вам так поздно?

Благодеянья, добрый мой патрон!

Бедняк Бертрам от вас их много видел;

Еще одно — и счастлив буду я.

Тебе, ты знаешь, с детства помогал я

В любых твоих житейских достиженьях,

Приличных званью, и теперь готов бы

Все обещать заранее, но странный

Приход ночной, настойчивость, поспешность

Мне подозрительны. Я чую тайну,

Скажи, в чем дело? Что произошло?

Внезапная пустая ссора? Лишний

Глоток вина и драка и кинжал?

Обычная история. И если

Убит не дворянин, суда не бойся,

Но все ж беги: в порыве первом гнева

Друзья и родственники могут мстить

В Венеции смертельнее закона.

Синьор, спасибо, но…

Но что? Ты руку

Дерзнул поднять на знатного? Тогда

Спеши, беги, но и молчи: тебя я

Сам не убью, но и спасать не стану!

Кто пролил кровь патриция…

Пришел я

Кровь эту сохранить, а не пролить!

Но я спешу, минута промедленья

Нам жизни может стоить: меч двуострый

Взамен косы уже заносит время,

И в скляницу его взамен песка

Насыпан пепел гробовой. Молю вас:

Сидите завтра дома!

Почему?

Что мне грозит?

Не спрашивай об этом,

Но заклинаю вновь: не выходи,

Что б ни случилось. Рев толпы, крик женщин,

Ребячий плач и стон мужской, бряцанье

Оружия, треск барабанов, вопли

Рожков и гуд колоколов повсюду

Смятенье разнесут! Не выходи.

Пока набат не смолкнет, да и после;

Меня дождись.

Я повторю: в чем дело?

Я повторю: не спрашивай! Во имя

Твоих святынь на небе и земле,

Твоих великих предков и надежды

Им следовать и породить потомков,

Равно достойных рода и тебя,

Во имя счастья в прошлом и в грядущем,

Во имя страха пред земным и горним.

Во имя всех благодеяний мне,

За что пришел я уплатить сторицей,

Останься дома! Вверь себя пенатам;

Верь мне, и, поступив, как я сказал,

Найдешь спасенье. А иначе — гибель!

Да я уже погиб от изумленья!

Ты явно бредишь! Что грозить мне может?

И кто враги мне? Если ж есть они,

Ты почему в союзе с ними? Ты!

И если так, то почему ты медлил

С предупрежденьем?

Не скажу, не смею.

Что ж, выйдешь, вопреки предупрежденью?

Я не рожден пустых угроз бояться,

Особенно вслепую; на Совете,

Будь он назначен в поздний час иль ранний,

Я появлюсь.

Не говори так, нет!

В последний раз: решил ты завтра выйти?

Решил. Ничто не помешает мне!

Тогда — пусть бог тебя спасет. Прощай.

Стой! Не забота о себе велит мне

Тебя вернуть; нам так нельзя расстаться;

Тебя я знаю с детства…

Да, синьор!

Вы — покровитель мой с тех дней беспечных,

Когда, ребята, позабыв о званьях,

Верней, забыв об их прерогативах

Застывших, мы играли и — делили

Забавы, смех и слезы. Ваш отец

Был моему патроном; я же вам

Был ближе, чем молочный брат; мы годы

Росли вдвоем. О годы счастья! Боже!

Как рознятся от наших дней они!

Не я, а ты забыл их.

Никогда мне

Их не забыть! Что ни случись, всегда я

Тебя бы спас! Когда мы возмужали,

Ты посвятил себя, согласно званью,

Делам правленья; скромный же Бертрам

Занятьям столь же скромным. И, однако,

Меня ты не оставил. Если счастье

Мне не всегда служило, то виною

Не ты, столь часто помогавший мне

В борьбе с потоком всяческих невзгод,

Грозящих слабым. Крови благородней

Нельзя найти, чем в сердце благородном

Твоем, столь добром к бедняку плебею.

Ах, будь в Сенате все, как ты!..

А в чем же

Ты можешь обвинить Сенат?

Ни в чем.

Я знаю: есть мятежные умы

И шептуны, разносчики измены,

Что выползают из подполий темных

Проклятья в ночь шептать из-под плаща,

Озлобленная сволочь, дезертиры,

Распутные кабацкие буяны…

С подобными ты не водился; впрочем,

Тебя давно я потерял из виду;

Но ты всегда жил скромно и делил

Твой хлеб с достойными, всегда казался

Доволен. Что с тобой случилось? Бледен;

Глаза запали; жесты беспокойны…

Видать, в душе тоска, и стыд, и совесть

Ведут войну.

Пади тоска и стыд

На тиранию подлую, что воздух

Венецианский отравила, граждан

В безумье приводя, как бы чумных,

Кто бешенством исходит, умирая!

Мерзавцами ты с толку сбит, Бертрам;

Не так ты прежде говорил и думал;

Какой-то чад в тебя бунтарство влил;

Но ты не должен гибнуть; ты ведь кротким

И добрым был; ты чужд поступкам низким,

Что подлецы тебе хотят привить.

Скажи мне все, открой — меня ты знаешь.

Что вы затеяли, о чем я должен

Быть предварен, я, друг твой старый, сын

Того, кому был другом твой отец,

Так что наследной стала наша близость

И должно ей к потомкам перейти

Такою же и даже углубленной…

Итак: что ты задумал, коль бояться

Тебя я должен и укрыться дома

Девицей робкой?

Прекрати вопросы.

Уйти я должен.

Я же — быть убитым?

Так ты сказал, любезный мой Бертрам?

Убитым? Что сказал я об убийстве?

Никто о нем не говорил! Неправда!

Ты не сказал. Но волчий взор твой, прежде

Мне незнакомый, — он горит, являя

Убийцу! Если жизнь нужна моя

Бери: я безоружен — и беги!

В зависимость я не поставлю жизнь

От прихотливо-милостивых тварей,

Таких, как ты и те, кем ты подослан!

За кровь твою — готов свою отдать я;

За волос твой — я тысячу голов

Поставил ставкой, столь же благородных,

Нет, благородней даже, чем твоя!

Ах, даже так? Ну, извини, Бертрам;

Едва ли я достоин быть изъятым

Из этой пышной гекатомбы. Все же

Ответь: кому грозят и кто грозит?

Венеция — самой себе; она ведь

Как бы семья, растерзанная распрей;

И все погибнет завтра — до заката!

Ужасным тайнам нет конца!.. Как видно,

Я, или ты, иль оба мы стоим

Теперь над бездной; будь же откровенен

И невредим и славен будешь. Лучше

Спасать, чем резать, да еще в ночи;

Стыдись, Бертрам, не для тебя такое!

Взглянуть бы, как ты пред толпой смятенной

На пику взденешь голову того,

Чье сердце было для тебя открыто!

И это, видно, рок мой, ибо я

Клянусь, какою ни грози ты мне

Опасностью, что я из дома выйду,

Коль не изложишь всех причин и следствий

Того, что привело тебя ко мне.

О, как тебя спасти?! Бегут минуты,

И гибнешь ты! Ты, благодетель мой,

В любой беде мой верный друг! О, дай мне

Тебя спасти, изменником не став,

Честь не утратив!..

Разве честь у места

В сообществе убийц? И разве можно

Не государству изменить?

Союз наш

Является единством, и для честных

Он тем прочней, что слово им закон;

И думаю, что нет гнусней измены,

Чем внутренняя, та, что нож вонзает

Товарищу доверчивому в грудь.

А кто в меня вонзит клинок?

Не я;

Способен я на все — лишь не на это;

Ты должен жить; мне жизнь твоя дороже,

Чем тысячи других, и я рискую

Не только ими — больше: жизнью жизней,

Свободою потомков, чтоб не быть

Убийцей, как меня клеймишь ты! Вновь

И вновь молю я: за порог — ни шагу!

Напрасно молишь: выйду — и не медля.

Так погибай Венеция, — не друг!

Открою все — скажу — предам — разрушу!..

Каким я стал из-за тебя мерзавцем!

Ничуть: спасителем страны и друга!..

Ну, говори! Награды, безопасность

Все будет, все, чем дарит государство

Достойнейших своих сынов. Дворянство

И то я гарантирую тебе

За искренность раскаяния.

Нет!

Раздумал я. Я не могу. Тебя я

Люблю, в чем не последняя порука

Приход последний мой. Но, долг исполнив

Перед тобой, — перед страной исполню!

Мы больше не увидимся. Прощай!

Ах так?! Антоньо, Педро! Дверь держите,

Чтоб не ушел. Схватить его!

Полегче,

Не причинять вреда. Мой плащ и меч,

Гондолу с четырьмя гребцами, живо!

Мы поспешим к Джованни Градениго

И вызовем Корнаро. Ты не бойся,

Бертрам: в насилье этом и твое

И общее спасенье.

Куда же

Меня потащат?

Прежде к Десяти,

А после к дожу.

К дожу?

Да, конечно:

Ведь он — глава.

С зарей — возможно.

Это

Что значит? Но дознаемся!

Уверен?

Да, если меры кротости помогут.

А нет — ты знаешь трибунал "Десятки",

И казематы в Санто Марко есть,

И пытки.

Примени их до рассвета:

Он близок. А еще грозить мне будешь

Так сам погибнешь медленною смертью,

Что для меня замыслил.

Все готово.

Гондола ждет.

За пленником следить.

Еще, Бертрам, поговорим при встрече

В Палаццо дожей с мудрым Градениго.