Конечно, психически мы были уже сдвинуты.

Потом Стена отключила все наши желания. Или почти все. Какое-то время мы были счастливы. А потом она остановила время. И встало все. С того момента мы не движемся вперед. И не идем назад. Мы стали памятниками самим себе.

По моим расчетам, коридор давно уже должен был кончиться. Направление я выбрал верное. Я шел быстрыми шагами, глядя только вперед. В пустые комнаты заглядывал лишь мельком. Мне уже надоел этот лабиринт.

Проход резко свернул вправо, вниз пошли ступеньки. Не то! Я вернулся и пошел другим коридором. Совсем узкий, он поворачивал то вправо, то влево, но в сумме нужное направление сохранялось. Двери комнат стали попадаться чаще, появились какие-то площадки, лестницы и масса поперечных ходов. Коридор, по которому я шел, неожиданно закончился небольшим уютным холлом.

Это был настоящий холл с зеркалами, ковром, мягкими креслами внушительных размеров и дорогими светильниками. После поворота грязного коридора он появился настолько неожиданно, что я резко остановился на пороге от удивления. В зеркалах отразилась моя «изящная» фигура.

Больше всего меня поразили зеркала. Высотой в два с половиной метра или даже больше, закрепленные на трех стенах помещения, они делали его похожим на комнату для занятий балетом или художественной гимнастикой. Четвертая стена была голая, только металлическая дверь нарушала однообразие. Я попытался открыть ее, но она была заперта.

Зеркала приковывали внимание. Я боялся в них смотреть и боялся отвести взгляд. Какую они играли роль во всем этом, мне было решительно не ясно. Кресла удивляли меньше. Кстати, на трех из них только что сидели. Нет. На них давно уже не сидели, да и в эту комнату не заходили. Сиденья и спинки кресел были вдавлены, но слабый затхлый запах говорил о том, что здесь давно никого не было. Да и кто здесь мог быть?

Я представил, что кто-то идет по коридору (их четверо, по количеству кресел), они входят в холл, и он оживает. Только представил. Потом я стал раздумывать, как мне быть дальше — возвращаться назад, обойти комнату и идти вперед, или ломиться в железную дверь. Возвращаться было совершенно немыслимо. Обходить холл мне не хотелось, потому что я мог наткнуться на трупы. Оставалась дверь. Но она была закрыта. Я провел рукой по тому месту, где обычно размещается замочная скважина и рукоятка, но металлическая плита не имела ничего подобного. Тогда я прислонился к двери плечом и надавил посильнее. К моему удивлению, она тяжело открылась.

Коридор с противоположной стороны помещения был гораздо светлее и шире всех предыдущих коридоров. Он был как переход в метро. Я пошел по нему, обдумывая, на кой черт существует в этом лабиринте холл с тремя зеркальными стенами… вдруг мне вспомнились слова Кости.

…Сколько за Стеной трупов? Здесь — сотни, а может, и десятки. А вообще? Что, если каждый уходящий уходит за Стену? Что, если ощущение Стены — это просто предчувствие смерти? Ведь не быть же ей действительно старухой с косой за плечом?

Зеркальная комнатушка — кабинет для аудиенции со Стеной. Со смертью. Можешь в нее не входить — дело твое.

Я понимал, что уже выхожу из путаницы ходов, что осталась какая-то сотня-другая метров, и внезапно на меня свалились воспоминания, словно груда забытых вещей в кладовке незадачливого хозяина. Ко мне вернулось на минуту чувство вращения Земли. Это удивительное ощущение. Оно приходит очень редко, особенно теперь. Последний раз — я помню случившееся во всех деталях, будто сие произошло только что — было тогда, когда Вероника сказала, что у нее умер ребенок.

Тогда Земля рванула вперед, как пьяный рокер, и не знаю, как я удержался на ногах. Выражение «Земля уходит из-под ног» правдиво, это действительно так — Земля не стоит, Земля вращается. И иногда бывает трудно удержаться на ногах.

Я помню, как схватился за дверную ручку. В глазах стоял стальной мрак, а ног не было. Я висел на двери, а мир превратился в центрифугу, осью которой был я. Я стремительно падал, кружась. Но это продолжалось недолго.

Я вспомнил что-то еще. Я стал вспоминать все подряд. Воспроизвел в памяти свой первый и последний в жизни полет — прыжок на булыжники с лестницы в четыре года — мне казалось, что боясь удариться о камни, я смогу воспарить. Вспомнил первое впечатление от «Дитя времени». Свою первую любовь к однокласснице, которая продолжалась всего десять дней. И первую бессонную ночь. Это был восторг. И первый сокрушительный удар Стены, когда я признался Веронике в любви под завывания февральского ветра за окнами. И несколько тоскливых мгновений, в течение которых все стало ясным, и возникшая после них мрачная долгая тишина.

Воспоминания шли за мной. Я слышал их шаги. Это были не воспоминания, а люди. Я мог бы увидеть их, стоило только оглянуться, но и без этого я знал, как они выглядят. Мне хотелось бежать.

Коридор стал совсем светлым. Казалось, из плафонов исходит не меньше света, чем из театральных софитов. Доносились невнятные обрывки разговоров. Завернув за последний угол, я увидел в конце коридора, точнее, уже вне его, группу бессмертных хиппи.

Я вышел в большой зал, похожий на зал ожидания железнодорожной станции. Если не считать меня и двух-трех человек, кроме хиппи здесь никого не было. Когда я проходил мимо них, они посмотрели на меня с нескрываемым любопытством.

Оказалось, что это действительно зал ожидания. Вот только ожидания чего? На многочисленных табло светились расписания движения поездов, стоимости проезда до той или иной станции и прочая информация. У стены, рядом с огромным окном, сквозь которое было видно великолепие ночного города, стоял ряд билетных автоматов. Чувствуя себя очень странно, я полез в карман за деньгами, чтобы взять билет в пятую зону, и вдруг боковым зрением увидел то, что уже почти не рассчитывал найти: кассу кинотеатра. Не веря своим глазам, я подошел к ней, и сомнение отпало: над небольшим полукруглым окошечком светилось название боевика. Честно говоря, меня подмывало спросить кассиршу: «А это настоящая касса?», но я сдержался и купил несколько билетов. Странное дело — их все время оказывалось разное количество, когда пересчитывал. От трех до шести. У меня не было сил удивляться этому обстоятельству, и, выйдя из здания, в котором я провел больше двух часов, устало пошел домой.

_{* * *}

Еще на лестничной площадке я услышал приглушенные звуки губной гармошки. Ира, как всегда, играла «Августина». Обычного треска пишущей машинки не было слышно.

Я вошел в квартиру без ключей, так как входную дверь давно никто не запирал. Заглянув в комнату, я встретился глазами с Максом. Он выразительно помахал свежеотпечатанным листом.

Макс сидел в своем любимом месте, которое он называл «застенок». Это было пустое пространство площадью в полтора квадратных метра между диваном и книжным шкафом. Никакими силами вытащить поэта оттуда было невозможно; только там можно писать стихи, уверял Макс. Обычно он ставил импортную плоскую электромашинку себе на колени и таким образом выдавал вирши. Он писал от одного до пяти стихотворений в день, и не было ни одного дня, в котором не произошло бы пополнения коллекции. Стихи Макса занимали бо́льшую часть книжного шкафа, да что там книжный шкаф — они были везде, их количество исчислялось тысячами, если не десятками тысяч.

Ира лежала под диваном и играла. Она редко вылезала оттуда, и редко играла что-то, кроме «Августина». Его постоянный мотив стал чем-то вроде визитной карточки нашей четверки. Редких гостей встречали этой мелодией и провожали ей же. Мы просыпались и засыпали под нее. «Милый Августин» был, пожалуй, гимном.

Юлька изучала клавиатуру машинки, сидя за письменным столом. Это необычайно удивило меня, поскольку ее во всем мире интересовали только платяной шкаф и она сама. Второе не нуждается в объяснениях, а что касается первого, то шкаф был для Юльки настоящим миниатюрным домом — ни больше, ни меньше. Квартиру она воспринимала как незнакомый, полный опасностей мир. Путь до туалета или кухни Юлька проделывала с таким видом, будто проходила сотни километров по джунглям Южной Америки или льдам Антарктиды. А в шкафу она жила постоянно, и спала в нем, даже попросила меня организовать там освещение и подключить телефонный аппарат. Интерес с ее стороны к пишущей машинке я воспринимал только как интерес к объекту, который можно положить в шкаф.

Из-под дивана высунулась голова Ирины. Подмигнув мне, Ира сказала материнским тоном:

— Ты бы разделся.

И снова заиграла «Августина».

Я покорно послушался ее совета, так как ничего более умного придумать не мог. Раздевшись в прихожей и снова войдя в комнату, я встал около сидящего на полу Макса и еще раз посмотрел на Юльку. Та старательно водила пальцем по клавишам, будто стирая с них пыль. Или она находилась в состоянии медитации? С Юльки станется.

— Что это с ней? — негромко спросил я у Макса.

— Дал женщине технику, — с легким сожалением в голосе ответил он. — Попросила изучить.

— Юлька! Тебе ж ничего не видно.

Действительно, только над Максом горела неяркая лампа. Ирине свет не был нужен. А письменный стол находился в противоположном углу.

— Все прекрасно видно, — ответила она. — Так интересней.

— Ты будешь читать мое стихотворение? — тихим зловещим голосом осведомился Макс. Он считал себя оскорбленным, если кто-нибудь не интересовался его последним сочинением

— Буду, — вяло сказал я, взял протянутый лист и прочитал написанное.

В ожидании снов

Я вдруг почувствовал страшную усталость. Усталость пополам с тем странным ощущением, с каким вышел из зеркального холла. Блуждала какая-то смутная мысль, пытаясь найти выход. Я сел на расшатанный диван, при этом мне показалось, что он вскрикнул, и, тупо думая о Стене, машинально сложил стихотворение Макса и спрятал его в карман рубашки.

— А знаете что, — сказал я без энтузиазма, просто так, по инерции. — Давайте сходим в кино. Я взял билеты.

— В кино-о?! — Юлька вмиг забыла о машинке. — Сто лет не была в кино.

— В кино? — мрачно переспросил Макс.

Я заглянул под диван: не переставая играть, Ира кивнула. Теперь дело было за небольшим. Я понял, что до конца мероприятия мне придется быть флагманом. Стараясь не глядеть на Макса, я поднялся и взял на себя это бремя.

_{* * *}

Итак, мы пошли. Спускаясь по лестнице, я ощутил прилив сил. «Не к добру», — решил я. Иначе говоря, меня посетило вдохновение, которое ни на что не годится. Моя голова заработала вдруг на все восемь тысяч оборотов, как сказал бы Костян.

Собирались словно генералы на парад. Каждый прикидывался, как мог. Больше всех старался Макс. Он то элегантно заматывался в длинный шарф, то снимал его. Но не он удивил меня. Удивила Ира: стоя перед зеркалом, она красилась, как обычно, но глядела на свое отражение какими-то иными глазами. На миг мне показалось, что она под гипнозом. Или под какой-то балдой. Неожиданно Ира тихо спросила, ни к кому не обращаясь: «Не перестать ли мне играть?»

Я ошибся, сказав, что Юлька забыла о машинке. Как раз наоборот. Она потащила ее с собой. Я предложил Юльке понести механизм, но получил категорический отказ.

В общем, с нами произошли какие-то перемены. Следующий сюрприз преподнес Макс: по дороге к кинотеатру он потерялся. Правда, это мы заметили только на контроле. Ира и Юля недоумевали, почему у нас пять билетов, а мы втроем. Я, честно говоря, тоже.

Макс мог пропасть в квартале «Движущийся лабиринт». Квартал был сравнительно мал, но дома в нем были построены очень тесно и почти всегда перемещались. Правда, двигались они со скоростью черепахи, так что заблудиться там мог новичок, но не Макс. И тем не менее он исчез.

Все было необычно. Или только казалось необычным. Настроение лихорадочно подпрыгнуло. Это произошло настолько быстро и неожиданно, что я испугался. Возникло чудесное чувство полета. И, с другой стороны, чувство падения в бездонную яму. Вращение.

Я видел эти буквы, осязал их, как Стену. Планета устала стоять, сдвинулась с места и понеслась. Понеслось небо. Понеслись деревья. Понесся кинотеатр со всеми снипами и эртээмами, классической планировкой и прямоугольником в сто семнадцать квадратных метров. Когда я пришел в себя, то обнаружил, что сижу в кафешке кинотеатра и допиваю чашку кофе. Рядом сидит Юлька и, ни на кого не обращая внимания, сосредоточенно печатает на машинке.

Юлька не читала книг и газет. Она их ненавидела. Иногда мне казалось, что она вообще не умеет читать. По крайней мере, я никогда не заставал ее за этим занятием (стихи Макса она воспринимала исключительно на слух). А тут пишущая машинка! И такая сосредоточенность.

Я смотрел на Юльку, и до меня медленно доходило, что я вижу другого человека. Ее глаза были сфокусированы на тексте, на лице не осталось ни следа обычной вялости, и даже растрепанные обычно волосы уложились как-то по-деловому. Она печатала очень быстро, лишь изредка задумываясь на какое-то мгновение.

— Юлька, — сказал я, — где Ира?

Она не удостоила меня ответом, как будто не слышала моих слов. Я каким-то образом понял, что Ира в цирке. Сейчас она стоит на арене и громко играет что-то на губной гармошке. Не «Августина». Что-то другое. Удивительное, как творения Алого Короля.

Я хлебнул кофе. Сделав глоток, закрыл глаза и попытался врубиться в происходящее. Макс не заблудился, не потерялся, просто ушел. Сам. Это понятно и дураку. Ему открылась другая дорога. Ира тоже ушла сама. Внезапно. Или нет?.. Кто следующий?