Жизнь может быть чертовски удивительной! Иногда и сам себе не веришь, получая от нее что-нибудь приятное.

Тогда, в Париже, в мае 1945 года, состояние мое было совершенно подавленным. И причину этого можно обозначить одним словом: дамочки!

Парень, назвавший эту аллею «Розовой», обладал чувством юмора, потому что, хотите — верьте, хотите — нет, вонь стоит здесь невероятная. Похоже, что ее жители выбрасывают на улицу все, что не желают держать в своих жилищах. А может, все дело в том, что немцы лишь недавно покинули Париж. Затрудняюсь сказать.

У меня немного кружится голова, потому что один парень сказал мне, что «дюбонэ» пополам с хлебной водкой здорово пьется, и оказался не трепачом. Да, голова явно трещит. К тому же я неравнодушен к той крошке, с которой мы вместе обедали.

Кругом тьма, хоть глаз выколи, но вдали полоска света пробивается из окна на втором этаже. Форс говорил, что, когда в Париже хозяйничали боши, он встречался здесь с парнями из английской разведки. Так что эта забегаловка имеет особую атмосферу. Вам ясно, что я имею в виду.

Добравшись до этой развалины, я заметил проволоку от звонка, свисавшую сбоку от двери. Я дернул за нее, загнал папиросу в угол рта и стал ждать ответа, раздумывая о дамочке, с которой обедал.

Может, я вам уже говорил, ребята, что причиной трех четвертей всех жизненных неприятностей являются бабенки, а остальная четверть происходит из-за денег. На них наплевать. Все, что не связано с женщинами, можно не принимать близко к сердцу. Это всерьез никого не затрагивает.

Прошло минуты две, и дверь отворилась. В проходе горел тусклый свет, а на пороге стоял и таращил на меня глаза высокий, худой, загорелый парень. С иронической складкой губ и симпатичными серыми глазами. Он сразу мне понравился.

— Вы Лемми Кошен? — спросил парень.

— Да-а-а, так говорила моя мать.

— Я Джимми Клив, частный детектив из Нью-Йорка. Может, вам обо мне не говорили?

— Я слышал про вас. Как дела, Джимми?

— Ничего себе. На мой взгляд, после немецкой оккупации жизнь в Париже немного вялая. Не знаю, в чем дело — в спиртном или девочках. Поскольку я не особо увлекаюсь красотками, видимо, расслабляет выпивка. Входите же.

Я вошел в прихожую. Передо мной спиралью поднималась лестница, справа дверь вела в боковую комнату. Все страшно пыльное, если не считать медной ручки с внутренней стороны входной двери. Я пошел за Кливом по лестнице. По дороге он бросил, оглянувшись:

— Здесь ваш приятель. Он с нетерпением ожидает встречи.

— Да? Кто такой?

— Паренек по фамилии Домби. Как я понял, он раньше с вами работал.

— Да. Симпатичный парень, только слишком много говорит. Ну и девочек любит. А тут можно перекусить?

— Найдется. Домби прихватил бутылку, — ответил Клив, открывая дверь.

Мы вошли в небольшую комнату. Пара стульев, низенькая кровать на колесиках, которую на день принято задвигать под большую кровать. У окна стоит нечто, отдаленно напоминающее бар. На нем бутылка, похоже виски. Мне она кажется чуточку подозрительной. Рядом — бокалы и графин с водой.

— Хелло, Домби! — сказал я. — Как дела? Мы не виделись года два. Ты помнишь лондонское дельце?

— Помню, помню, такой-разэтакий. Ты тогда переманил у меня хорошенькую девчонку. Разве это забудешь?

— Послушай, я никогда ни у кого не уводил девочек. Уверяю, она покинула тебя по собственному желанию. Но я понимаю, что тебе это не понравилось.

— Вот еще, стал бы я переживать из-за бабенки. Самое трудное — от них отвязаться. Ну, а во мне что-то есть. Парижские девочки, похоже, это сразу поняли. Во всяком случае, у меня сложилось такое мнение.

— В тебе что-то есть? Послушайте, Джимми, этого типа! Этого невозможного воображалу! В нем что-то есть? В нем, видите ли, есть обаяние!

— Особенно сейчас, когда его щеку раздуло от флюса, — фыркнул Джимми.

— Ладно-ладно, ребята. О’кей. Это вы просто завидуете, — петушился Домби. — Я знаю, что Джимми приглянулась моя девочка. Вы дождетесь ее прихода. Она от меня без ума, совсем ошалела.

— Она, должно быть, потрясающая, — заметил я.

— Она и есть потрясающая, — подтвердил Домби. — Говорю вам — эта крошка умница. У нее есть шестое чувство.

— Послушайте его! — воскликнул я. — У нее шестое чувство, потому что к нему прилипла.

— Постойте вы, петухи, мы же здесь собрались по делу, — заметил Клив.

— Да? Что за дело? — спросил я.

Вообще-то, я представлял, какого рода дело могло привести Клива, хорошего частного детектива и красивого парня, в Париж.

Домби потряс бутылку и подвинул ее ко мне вместе с бокалом.

— Послушай, Лемми, все говорят, что ты умеешь держать нос по ветру. Но сейчас ты, кажется, не в милости у начальства, — сказал Домби.

— Да ну! Не собираешься ли ты лишить меня сна? Что я натворил?

— Мне думается, снова все дело в девочках. В последнем деле, которым ты занимался, была закавыка. Кто-то донес генералу Флешу, что ты слегка увлекся одной горячей особой по имени Марселина, той самой, какую они подбили. Вот ему и пришло в голову, что ты распустил язык: кое-что тогда стало известным.

— Уж не знаю, кто занимался доносами, но это законченный брехун. Я умею обхаживать красоток, не распуская языка.

Ясно. Надеюсь, ты сумеешь его в этом убедить. Понимаешь, генерал вбил себе в голову, что кто-то слишком много откровенничает, и он убежден, что это ты.

— Подумайте только! — воскликнул я и подлил себе виски.

— Особенно не переживайте Лемми, — успокоил меня Клив. — От девчонок вечные неприятности, верно. Но меня сюда вызвали из Нью-Йорка потому, что шефу показалось, будто я кое-что знаю. Вот он и отозвал меня из агентства и прямиком направил сюда. Задал кучу вопросов, так что пришлось выложить все, что я знал.

— Все это прекрасно, — проворчал я, — но хотелось бы мне знать, какая сволочь наплела ему, будто я распускаю язык с девчонками?

Домби пожал плечами. На минуту воцарилось молчание, потом Клив заявил:

На это я могу ответить. Она, та самая крошка Марселина.

Я промолчал, переваривая информацию. Потом выдавил из себя:

— Неужели так оно и было?

— Да, Лемми. Я ничего не выдумал. Когда ее стали допрашивать, она не сумела оправдаться и, прицепив вам эту медаль, надеялась облегчить свою участь. Наверно, у Марселины богатое воображение, но теперь основное заставить шефа этому не поверить. Еще один момент. Вы помните парня, который вместе с вами работал по этому делу?

— Вы имеете в виду Риббона из Федерального бюро, из Коннектикута? Хороший парень, и ему все известно.

— Я тоже так подумал и решил, что вы захотите повидать его до встречи с шефом. Для порядка, что ли.

— Это очень благородно с вашей стороны, Джимми. Когда я должен отправиться к шефу?

— Вроде бы сегодня часов в десять вечера, — ответил Домби. — Он так раскипятился по этому поводу потому, что тут есть и другие закавыки. Понимаешь, Лемми, уж слишком все много болтают. Секретные данные известны повсюду: в Париже, Лондоне. Уверяют даже, что кто-то раскопал показания Арихеима и что Джеррис знал, где и когда будут высажены британские части.

— Может, шеф воображает, будто я и это разболтал?

— Ерунда! — фыркнул Домби. — С твоим послужным списком! Не переживай, Лемми. По-моему, он считает, что ты чуточку излишне откровенничаешь с дамочками. А почему бы и нет? Если ты считаешь, что она предана тебе душой и телом? Откуда ты можешь знать, что она работает на другую сторону?

— Я никогда не говорю о служебных делах с любовницами.

Домби вздохнул.

— Хотелось бы и мне сказать то же самое о себе. Конечно, ни о чем серьезном я с ними не рассуждаю, но все же наша болтовня когда-нибудь доставит мне массу неприятностей.

Я еще раз хлебнул виски и обратился к Кливу:

— О’кей, значит, в десять я буду у босса. Но, пожалуй и правда, сначала стоит поговорить с Риббоном. Вы сказали, что о чем-то с ним договорились?

— Да, — ответил он. — Парень ходит тут в одну забегаловку, нечто вроде бара, возле Плас Пигаль, его держит Леон. Риббон собирался быть там около девяти вечера. Сейчас без четверти. Думаю, что вы успеете туда заскочить и поговорить с ним, прежде чем ехать к Старику.

— О’кей, я пошел. Ладно, позже увидимся.

— Надеюсь, что скоро, Лемми, — сказал Домби.

— Увидимся сегодня же вечером, — добавил Клив. — Мне думается, Старик что-то ему преподнесет.

Я встал, спустился по лестнице и вышел на улицу Роз.

«Какого черта!» — думал я со злостью, шагая к Плас Пигаль. Я вовсе не спешу увидеться с Риббоном и еще меньше горю желанием предстать пред ясными очами своего начальника. Так что чем больше я проболтаюсь на улице, тем дольше не будет неприятных разговоров. Во всяком случае, Риббон может подождать моего прихода!

Я шел медленно, внимательно рассматривая парижские улицы, сравнивая их с Парижем 1936 и 1939 годов. Я приезжал сюда расследовать кое-какие дела, и тогда все шло прекрасно. Похоже, в 1939 году город мне нравился больше.

Из головы не выходила крошка. Умная девчонка, ничего не скажешь! Маленькое хитрое создание, она с нежной улыбкой могла подмешать в питье яд. Я бы отдал двухмесячную зарплату, чтобы узнать, что эта лиса наговорила шефу и сколько в этом было правды. Может, я и на самом деле о чем-то болтал, хотя следовало помалкивать в тряпочку. И в данный момент мне не хотелось ломать себе голову над тем, была ли важной разглашенная мною информация.

Нет, сэр, сейчас я не желаю рассуждать на эту тему…

Вам следует понять, что для службы «Г» не набирают ангелочков из армии в Париже. Уж поверьте мне. В доброе старое время, когда я был среди передовых ребят из Федерального бюро и вот-вот должен был стать полевым агентом, дела шли отменно. Может быть, я сам не понимал, как здорово мне жилось. Теперь, когда небольшая горсточка несчастных работает здесь при армейской разведке и секретной службе, все носятся с видом занятых, секретничают и говорят шепотом с таким видом, будто от них зависит благополучие всего мира.

Но все же мне хотелось разузнать, что натрепала малютка Марселина…

Моя старушка мама прекрасно разбиралась в дамочках, может быть, потому, что сама не относилась к их числу, и часто говорила мне, что человек, который вечно возится с особами слабого пола, не должен даже приближаться к службе «Г». Возможно, она была права, а может быть, и нет, но сейчас я сидел на мели. Невольно начинал думать, не переоценил ли я свои силы с этой Марселиной? Похоже, что девчонка была сообразительней, чем я воображал!

В дальнем конце улицы виднелся свет. Я двинулся туда, к забегаловке с названием «Вилли», одному из многих злачных местечек.

Бар, несколько девиц, огромное число бутылок, расставленных по всему помещению. Спиртное чертовски дорогое, так что парню приходится выложить чуть ли не 4 миллиона франков, чтобы быть хоть немного навеселе. А коли ты пьешь дешевую дрянь, то, опуская стакан на стол, даже замираешь и пытаешься сообразить, не огрел ли тебя кто-нибудь по башке или не обрушил ли Гитлер на твою голову фауст-патрон.

Я нагнулся над стойкой и подал знак Вилли, что мне нужен «бренди», и из соответствующей бутылки. Оглянувшись, я заметил, что парень, сосредоточенно читавший номер боевика «Мое сердце замерло», заинтересовался особой мистера Лемюэля Кошена, специального агента ФБР, сейчас переданного Генеральному штабу при секретной службе армии США в Париже. Похоже, парень с удовольствием станет моим собеседником, надеясь кое-что выведать за столиком, уставленным батареей бутылок.

Но самым неожиданным ударом по моим нервам оказалась моя старая приятельница Джуанелла Риллуотер, которая сидела на другом конце стойки. Она казалась только что сошедшей с картинки модного журнала. Джуанелла замужем за Ларви Риллуотером, считающимся одним из величайших хвастунов в США. Его вечно преследуют все полицейские Америки, но они напрасно тратят время, так как мистера Риллуотера не возьмешь голыми руками.

Уверяю вас, ребята, вид этой крошки заставил учащенно забиться мое сердце. Во-первых, из-за ее внешности, ну а о второй причине я расскажу вам через пару минут.

Эта Джуанелла — лакомый кусочек. В ней всего в меру, все такое кругленькое и мягкое, никаких излишеств, но и сухой ее не назовешь. У нее темно-рыжие волосы, такие, что невольно начинаешь думать, что их создал лучший в мире красильщик. Ее глаза зеленые, а фигура гибкая и тонкая. Лучших слов не подобрать. И в ней хоть отбавляй того, что знатные дамы ценят дороже жемчугов и злата, — я говорю про очарование. Когда наши писаки изобрели слово «сексапил», думается, что они имели в виду Джуанеллу. Господь Бог наделил ее двойной дозой этого качества.

На ней были ярко-зеленый бархатный джемпер и юбочка, словно созданные для нее, пышная крепдешиновая блузка цвета чайной розы, нарядная шляпка, кокетливо надвинутая вперед, а на ножках бронзовые туфельки на высоченных каблуках. Ручаюсь, что она может с первого взгляда сразить любого мужчину и он пойдет за ней, как покорная овечка, куда бы она его ни повела. Готов держать пари на последнюю рубашку. Только ей не всякий придется по вкусу.

Вторая причина, почему меня заинтересовало присутствие Джуанеллы в Париже, заключалась в том, что Джимми Клив, тот самый частный детектив, с кем я недавно разговаривал, наложил лапу на Ларви Риллуотера из-за дельца с банковским сейфом в Иллинойсе за 18 месяцев до войны.

И я моментально сообразил, в чем состоит причина беспокойства сыночка миссис Кошен, именуемого Лемми.

Поймите, ребята, что я один из тех поэтически настроенных парней, которые всегда ищут прекрасное. Уж такая у меня натура. Может быть, вы слышали про мудреца Конфуция, замечательного малого, у которого наготове умные советы на все случаи жизни, поскольку он не просидел всю жизнь на печи, а знал почем фунт лиха. Так вот, он подытожил всю человеческую мудрость в одной простой фразе: «Женская красота подобна аллигатору, притаившемуся в бурной воде». Как раз в тот момент, когда венец создания вообразил, что он способен совершить великие дела, стоит какой-либо смазливой бабенке поласковей на него взглянуть — и все его благие помыслы полетели к дьяволу. А через пару часов он плетется домой в предвкушении здоровой головомойки от его дражайшей половины. И у него, ребята, колени дрожат от страха. «Лучше, — продолжает Конфуций, — лучше разозлить спящего тарантула, чем дать ложный ответ в присутствии соблазнительной блондинки, получившей медаль за образцовое поведение от Генриха Восьмого за то, что знала все правильные ответы и сумела представить бесспорное доказательство своего добродетельного поведения, хотя монарх лично заставал ее в буфетной наедине с графом Джестером не менее четырех раз. Но он все же сменил гнев на милость, когда палач уже точил топор».

Я не зря подумал о предостережениях мудреца Конфуция, ребята, потому что всем и каждому ясно, что в тот момент для меня самым неподходящим делом было завести шуры-муры с какой-нибудь бабенкой. Но жизнь полна неожиданностей. Тебе не хочется упустить то, чего у тебя никогда не было… черт побери, очень не хочется.

Понимаете, «безопасные» девчонки никогда не бывают красивыми. Это, может, и хорошо для парня, который ищет надежности. Но надежная девчонка, как правило, скучная и пресная. Писатели именуют их губы «полными», так как джентльменские чувства не позволяют им прямо написать, что их рот похож на пасть акулы. Надежная девчонка для тебя не опасна, это верно, зато ее коленки напоминают печные трубы, а фигура такая, что тебе охота убежать или же самому взять кусок картона и клей и смастерить для нее фальшивый бюст. Надежная девчонка прекрасно справляется с самой ответственной работой, она будет занимать свой пост, пока ее зубы не пожелтеют от старости. Надежная девчонка воображает себя привлекательной, но ей настолько не хватает серого мозгового вещества, что она думает, будто мушкетон, именуемый у нас «бландербасом» — «слепым автобусом», — это машина, доставляющая старых девиц в родильный дом.

Таковы все безопасные, надежные девчонки.

А если женщина красива, ей приходится всегда быть начеку, хотя бы ради самозащиты. Парни все время охотятся за такой дамочкой, пытаясь использовать ее в своих интересах. Кроме того, ей нужно развивать свою находчивость, чтобы суметь в нужный момент ответить интересному парню, где, скажем, находится ближайшая трамвайная остановка.

Я припоминаю одну красотку из Ошкоша, где на всех женщин приятно посмотреть, а мужчины держатся в строгих рамках. Она была потрясающе красивой. Ну и потом голова тоже не мякиной набита, хорошо варила. Идет она однажды по главной улице, а навстречу ей один из тех образцово-показательных парней, про которых мы читаем в книжках.

— Эсмеральда, — сказал он ей, — мне не нравится ваш образ жизни. Все мужчины в этом паршивом городишке от вас без ума. Вчера ночью я думал про вас и молился за ваше спасение.

На что она ему ответила с достоинством, опустив, как полагается, глаза:

— Зачем же это было делать, дружище? Чего ради за меня молиться, когда в телефонной книжке имеется мой номер? Почему вы мне не позвонили?

После чего этот праведник заказал себе четыре двойных виски, ушел в моряки, и в последний раз, когда его видели, он надраивал свой пулемет.

А если вам не ясна мораль рассказанной мной истории, то, по-моему, вам нужно обратиться к какому-нибудь знахарю.

Однако все это отвлекло нас немного в сторону. Возвращаясь к миссис Джуанелле, я должен сообщить, что в настоящее время ее муженек Ларви спокойненько сидит в федеральной тюрьме США и, вероятно, Джуанелла решила, что ей нужно ковать железо пока горячо, с помощью ей одной известных средств и приемов. Вот она и примчалась в Париж поискать себе чего-либо стоящего.

Я подумал, что сейчас можно на минуту забыть об этой крошке и отправиться к Риббону. Но тотчас отогнал столь дикую мысль, подошел к Джуанелле, встал сзади нее и сказал:

— Ну и ну, провалиться мне на этом месте, если это не украшение рода человеческого, сама очаровательная Джуанелла! И как у нас дела, девочка?

Она быстро повернулась на высоком табурете, словно ее ужалила оса, и посмотрела на меня своими зелеными глазами. Потом покраснела, побледнела, даже посинела и пробормотала:

Чтоб я пропала, если это не единственный парень, которого я хотела бы заполучить! Лемми, ты ли это?

Она улыбнулась мне, потом сделала очаровательную гримаску и показала свои белые зубки.

— Лемми, — продолжала она, — пусть меня засахарят, заморозят и продадут для украшения свадебного торта, если я не счастлива тебя видеть. Ты — радость моих очей, я тебя дьявольски люблю.

Я ей подмигнул. Такие слова в ходу у Джуанеллы. Она их говорит всем и каждому. Правда, когда-то она по мне немного сохла, так что в ее словах могла быть и частица правды.

— Это замечательно, — ответил я. — Ни разу я не получал такого удовольствия с тех пор, как мной однажды выстрелили из пушки в цирке. Давай поговорим, сокровище. Расскажи мне, чем ты занимаешься в этом городе счастья и горя, одетая, как кинозвезда, и прекрасная, как миллион долларов? Как поживает твой супруг Ларви, если он еще твой?

Она бросила на меня долгий понимающий взгляд и проговорила нечто вроде следующего:

— Все такой же, прежний мистер Кошен. Если бы ты мне так не нравился, я бы обозвала тебя мерзавцем, потому что ты прекрасно знаешь, что мой супруг, как ты его назвал, а иначе Ларви — эксперт по взлому сейфов, «медвежатник» высшего класса, в настоящее время постоянно находится в одной из камер Алькатраса. А ты не думаешь угостить меня, мистер Кошен? Или я могу называть тебя просто Лемми?

Пришлось снова обратиться к Вилли, и после недолгих переговоров мы получили два настоящих коктейля, перенесли их на столик в углу и уселись визави, внимательно разглядывая друг друга.

Я подмигнул ей. Для меня это было равнозначно первым разведывательным ударам боксера.

Она отхлебнула из бокала и провела розовым язычком по губам.

Потрясающий вкус. Но ты всегда любил самые лучшие напитки, не правда ли, Лемми? Чуточку разборчивый, верно? Вся, беда в том, что ты так и не решился остановить на мне свой выбор, а?

Пустяки, Джуанелла. «Пока живу — надеюсь», — сказал какой-то римский мудрец. — Может быть, когда ты станешь дамой с серебряными волосами и лицом, изборожденным морщинами, как карта Северо-Атлантического побережья, я приду к тебе, возьму за руку и открою секреты всей своей жизни.

— Да? Иди к дьяволу. Если дело дойдет до того, что ты рассказываешь, я сама подложу под себя динамит и взлечу на небо. Нет, я не собираюсь жить старухой. Благодарю, лучше отцвести и погибнуть, пока в тебе кое-что осталось.

Я достал пару сигарет для нас обоих.

— Знаешь, Джуанелла, — начал я, — здесь я вовсе не так хорошо обеспечен, как некоторые воображают. Про нас, парней из «Г», болтают черт знает что. Работать в армейской разведке совсем не легкое дело. А кроме того, я допустил одну промашку, позволил обвести себя вокруг пальца, как самый паршивый простак!

Она подняла ресницы.

— Не надо лгать, Лемми! Только не ты. Кто угодно, но не ты. Не хочешь ли ты уверить меня, что Лемюэль X. Кошен, гордость ФБР, безупречный работник, на этот раз забыл о необходимой осторожности, потерял какой-то документ или допустил иную ошибку. Нет, нет, я этому не поверю.

— Хотелось бы мне, чтобы ты оказалась права, Джуанелла, но от фактов никуда не денешься. Я свалял дурака. Будучи на работе, я немного распустил язык перед одной дамочкой. Я не рассказывал ей ничего важного, но она могла пораскинуть умом и кое о чем догадаться. А теперь меня собираются проутюжить за болтливость, хотя я и не очень виноват.

— Это плохо, Лемми.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах появилось нечто, похожее на слезы.

— Уж если существует на свете парень, у которого действительно чистые руки и спокойная душа, то это ты, Лемми. А не хотел бы ты, чтобы я вонзила ноготки в эту самую дамочку? Пожалуй, я кое-что сумею сделать. А что собираются сделать с тобой, Лемми?

Я пожал плечами.

— Я не очень переживаю, Джуанелла. Какой от этого прок? Все равно от меня ничего не зависит. Но ты-то чего здесь делаешь? Как устроилась? В наши дни чертовски трудно вырваться из США и получить разрешение на въезд в Париж. Особенно для дамы, мужа которой сцапали за ворот. Как все получилось?

Она посмотрела на кончик своей сигареты.

— Ладно, расскажу тебе, Лемми. Может, ты знаешь имя того парня, который застукал Ларви? Его зовут Кливом, Джимми Кливом. Частный детектив, работавший в иллинойском отделении полиции. Его как бы им одолжили на время войны. Ну так вот, Клив наложил на Ларви руку, но сделал это по-честному.

— Он парень что надо, — вмешался я. — Мы с ним знакомы.

Но я не стал ей говорить, что Клив сейчас в Париже, потому что дамочкам лучше слишком много не рассказывать.

— О’кей, — продолжала она. — Когда Ларви упекли, я просто растерялась. Понимаешь, я всегда его любила, хотя не сходила по нему с ума, как по некоторым.

Тут она бросила на меня обжигающий взгляд.

— Одним словом, мне было жалко Ларви. Я его оплакивала и совсем было опустила руки, но потом все же сообразила, что слезами горю не поможешь. Пора мне приняться за дело и выудить себе карася пожирнее. И тогда я разыскала того самого Клива, и он мне сказал, что может устроить меня в отделение по доставке товаров, или как это называется? Министерство поставок? Так вот, он может меня устроить, хотя моя репутация не совсем безупречна.

Она вздохнула.

— Нужда заставила меня ухватиться хоть за такую возможность. Я взяла себя в руки, но тут случилась одна история. Старая мисс Фейл, тетка Ларви из Саратоги, которая все старалась наставить его на путь истинный и подыскать «приличное» занятие, вроде экспедитора в какой-нибудь дутой компании, так вот, она умерла и оставила мне несколько тысчонок. Не очень много, но достаточно, чтобы девчонка могла сделать себе завивку и справить пару приличных платьев. Потому что, дорогой, «встречают по одежке». Это всем известно. И вот я приехала сюда и даже ухитрилась встретиться с тобой.

Я поглядел на часы. Половина десятого. Пора все же попытаться отыскать Риббона и выведать у него все, что он знает.

— Послушай, Джуанелла, мне надо идти. Но я хочу как-нибудь с тобой еще увидеться. Может, договоримся вместе пообедать?

— Конечно, Лемми. Лучшего и не придумаешь. Я живу в отеле «Сент-Денис». Вот тебе мой номер телефона.

Позвони, и, чем бы я ни была занята в этот вечер, я все пошлю для тебя к черту. Так я к тебе отношусь, мой миленький!

Я подмигнул.

— Ох и умеешь ты крутить парням мозги, Джуанелла. Тебе выступать бы на сцене. Я позвоню, как только улажу свои дела.

— О’кей, Лемми… и будь осторожнее. Ты слишком хорош, чтобы иметь неприятности. А я здесь еще немного поболтаюсь и, возможно, выпью второй коктейль.

Я сказал ей «пока» и ушел. На улице я подумал, что парень, заметивший, что «мир тесен», не нуждался ни в чьих советах — котелок у него варил.

Я шел по улице вверх к Хиллу, думая о том о сем. Вдруг стало так холодно, что даже малыш в теплых рейтузах мог вообразить, что его посадили на айсберг. А возможно, мне это показалось. Я вбил себе в башку, что впереди у меня куча неприятностей.

Но стоило ли нервничать? Честно говоря, я столько пережил за эти годы всяких неприятностей, что одной больше, одной меньше — какая разница для старшего сына уважаемой миссис Кошен? Да, сэр, чего только со мной не бывало, а когда обстановка становилась слишком жаркой, я всегда вспоминал одного француза, который сказал, что большая часть вещей, которых он опасался, в итоге так и не произошла. Этот парень определенно понимал почем фунт лиха.

Я вам, ребята, уже говорил про этого китайского Конфуция. Конфуций — тот человек, к которому я обращаюсь во всех трудных случаях, потому что он большую часть своего времени потратил на изречение разных умных вещей. Например, он однажды сказал, что на свете существует три рода неприятностей: из-за дамочек, денег и болезней. Но тут он дал маху.

Потому что если у парня неприятности из-за девчонок, то две другие приложатся. Я еще не встречал такого малого, чтобы он переживал из-за какой-либо девчонки, одновременно не считал бы последние деньги и не чувствовал себя полутрупом. А четвертую неприятность Конфуций вообще упустил из виду. А таковая бывает, если у тебя нет первых трех. Пошевелите-ка мозгами. Если у парня нет девчонки, из-за которой стоит расстраиваться, если у него полны карманы денег, а тратить их не на кого, и к тому же он здоров как бык и переживать нет причин, тогда этот парень просто псих и недотепа, которому место в сумасшедшем доме. Скажите мне, чего ради он коптит небо?

Через 15 минут я дошел до клуба «Леон». Клуб стоит в паршивом переулке недалеко от Рю Клиши. В действительности это никакой не клуб. На первом этаже нечто вроде бистро с небольшим отсеком для танцев.

По понедельникам, средам и субботам на возвышении сидит пара ребят, именуемых русскими, и наяривает что-то на балалайках. В остальные дни они играют на цитрах, но особой разницы я не замечал: шум стоял одинаковый. Думаю, что, если бы этих парней услышали в России, они получили бы по шее. Я наслушался музыки в разных местах, где только можно промочить горло и перемигнуться с девчонками, но такой мерзкой игры нигде не слышал. Как будто из тебя кишки вытягивают.

Если не считать этого, то «Леон» — обычное злачное место.

Я вошел. После холодного вечернего воздуха в помещении казалось жарко. От табачного дыма ничего не видно. Русские, как всегда, бренчат на своих балалайках. Тут и барышники, тут и спекулянты, и дамочки, обрабатывающие парней. Со всех сторон доносится гул голосов.

Я пошел к стойке в конце комнаты. За ней стоял Леон, в углу его рта торчала тоненькая испанская папироска.

— Ну как дела?

— Не скажу, что все в порядке, — подмигнул он мне. — Вы, наверно, ожидали, что я отвечу: все чертовски хорошо?

— Может быть, вы и правы. С каждым должно что-то случиться. Взять хотя бы этого выродка Гитлера. И ему тоже досталось на орехи. Послушайте, вы не видели мистера Риббона?

 Он кивнул, достал грязную тряпку и начал старательно вытирать стойку, потом процедил сквозь зубы:

 — Он в комнате на втором этаже. Пройдите через бар. Дверь в конце коридора и наверх.

 Я поблагодарил, прошел через бар, через маленький танцевальный зал с противоположной стороны и вдоль всего коридора. Там, в темноте, какой-то вояка целовал французскую девчонку с таким неистовством, словно ему осталось прожить последнюю ночь на этом свете. Я протиснулся мимо них, разыскал дверь в конце коридора и поднялся по узкой лестнице. Мне показалось, будто в ней миллион ступенек. Видимо Риббону нравится спать поближе к звездам. А может, и на него напало романтическое настроение, как однажды было у меня, когда я прилип к одной юбчонке.

Потому что, ребята, по натуре своей я человек поэтичный и нежный. Уж не помню, говорил ли я вам об этом. Большую часть жизни я провел, болтаясь по всему свету в поисках приключений, бывалых ребят и вообще экзотики. Но всегда в свободные минуты я начинал думать возвышенным образом о красоте вообще. И я из тех, кто тотчас пытается осуществить свои мысли на практике. А почему бы и нет? И как бы вы поступили на моем месте?

Только я понял, что поэтические мысли о женских ножках и всем прочем комплекте приносят мне гораздо больше неприятностей, чем добрая перебранка с любым забиякой.

Может быть, из этого можно сделать правильный вывод. Если да, то пользуйтесь, я парень не жадный.

Взбежав по двум маршам, я остановился на площадке и перевел дыхание. Последний марш лестницы сужался и поворачивал налево. Деревянные, выщербленные ступеньки даже не покрыты дорожкой. Мои шаги звучали необычно гулко. На лестнице было темно как у негра в желудке, так что пришлось пробираться ощупью, держась за перила. На полпути я наступил на что-то мягкое — наверное, кто-то уронил носовой платок.

Добравшись до самого верха, я чиркнул зажигалкой и огляделся. Передо мной была дверь. Я ее открыл и вошел в комнату. Вижу: спальня, никого в ней нет. На каминной полке стоит свеча. Я подошел и зажег ее. Чего ради Риббон содержал такую дыру? Для свиданий, что ли?

Недоумевая, я огляделся. В одном углу кровать, пара стульев, комод с зеркалом и письменный стол. На столе промокашки, пачка почтовой бумаги и конверты. Одна промокашка сложена пополам и лежит поверх листка бумаги, словно кто-то хотел написать записку. Я подумал, не хотел ли Риббон заняться этим делом, но ему помешали и он вышел из комнаты. Тут у меня появилась одна мысль.

Я взял свечу и стал спускаться. Вы помните, я говорил, что наступил на лестнице на что-то мягкое, вроде носового платка. Ну так вот, я ошибся: это был рукав пиджака Риббона. Парень лежал головой вниз, прижатый к перилам. Я присмотрелся. Он был мертв, как египетская мумия в провинциальном музее. Я поставил свечку на ступеньку и сунул руку ему за пазуху. Он еще не успел остыть.

Я достал сигарету и прикурил от свечи. Прислонившись к стене, я разглядывал мертвеца. Поднес к его голове свечку и заметил в правом ухе какую-то желтую жидкость.

«А ведь дело-то дрянь!» — думал я, стоя над ним.

В комнате Риббона затрещал телефон.

Я поднялся, перешагивая через две ступеньки. Подбежал к маленькому столику и схватил трубку: «Хелло?»

— Это вы, Риббон? — спросил какой-то тип.

— Да, чем могу служить и кто вы такой?

— Говорит Джимми Клив. Кошен у вас? Если да, пусть возьмет трубку.

— Послушайте, Джимми, это Кошен.

— Вот как? Кажется, вы сказали, что это Риббон.

— Я так и сказал, хотел узнать, кто ему звонит. Надеялся что-нибудь выяснить. Тут дела пахнут керосином.

— Что вы имеете в виду? Шеф рвет и мечет, потому что вы до сих пор не явились. Он приказал мне вас раздобыть. Уже одиннадцатый час. Что там с вами стряслось?

— Послушайте, передайте Старику, что, кажется, произошло нечто серьезное. Могут быть важные последствия, ясно? Сами садитесь в джип и поскорее приезжайте в клуб. Машину оставьте в конце-улицы, потопайте пешком. Чтобы все было шито-крыто, понятно?

— О’кей, Лемми, договорились. Сейчас выезжаю.

— Огромное спасибо, Джимми.

Я положил трубку, взял свечу, спустился по лестнице и снова принялся осматривать Риббона. Он лежал, как я ранее описывал, головой вниз, прижавшись к перилам. Его левая рука была подвернута, но кончики пальцев высовывались наружу. В них сжат какой-то предмет. Я разглядел авторучку, с которой даже не снят колпачок.

Я взял носовой платок и вынул ручку из пальцев Риббона. Это французское вечное перо, которое можно купить на черном рынке. Потом ощупал жилетный карман и нашел в нем пятисантиметровый карандаш. Положив этот огрызок назад, я застегнул ему среднюю пуговицу. Потом сел на ступеньку и стал ждать приезда Клива.

Таковы дела!

Закурив новую сигарету, я стал думать, что же тут произошло. Кажется, будто в этом деле нет смысла. Но такова жизнь. Если бы происходили только разумные вещи, жить было бы гораздо проще, как заметила одна дамочка, когда ее дружок ушел к блондинке. Я перестал ломать себе без толку голову и решил отдохнуть.

Минут через десять появился Клив. Он поднялся по лестнице, легко и бесшумно перешагивая через две ступеньки. Я наблюдал за ним сверху, как ловко и красиво проходил он по освещенному нижнему маршу. Привлекательная личность!

Мне нравилась его физиономия, его манеры выражаться, да и многое другое. Возможно, он об этом догадывался.

Клив вышел из-за поворота лестницы и буквально замер на месте, увидев меня на ступеньке со свечой в руке и Риббона, с которого хоть пиши картину «Ребенок, заснувший в лесу».

— Господи Иисусе Христе! Что тебе известно об этой истории? — спросил Клив.

— Ровным счетом ничего, Джимми. Я надеялся, что ты меня просветишь.

— Послушай, Лемми, что стряслось?

Он стоял, опершись рукой о стенку, и глазел на мертвого Риббона.

— Ты знаешь столько же, сколько я. Я пришел сюда минут 15 назад, за пару минут до твоего звонка. Внизу видел Леона, тот мне сказал, что Риббон наверху, в своей комнате. Я поднялся в полной темноте и не заметил его на ступеньках. Даже наступил на его пиджак и прошел мимо. Решил, что кто-то обронил платок. Потом вошел в комнату и убедился, что в ней никого нет. А тут ты позвонил.

Он кивнул.

— Скверная история. Мне она совсем не нравится. Ты осмотрел комнату?

— Да. На столе лежат бумага, конверты и промокашки, словно он собирался писать письмо.

— Да. Этот Риббон вечно писал письма кому-нибудь.

Клив взглянул на верхнюю площадку и заметил:

— Понимаешь, с этой лестницы ничего не стоит свалиться вниз… в такой темноте.

— Такова твоя теория?

— А почему бы и нет? Послушай, на столе была ручка и чернила или только одна бумага?

— Ни ручки, ни чернил. Просто бумага, ну и конверты, да еще промокашки.

Клив кивнул.

— Вот-вот. Понял. Парень тебя дожидался и решил написать письмецо или сделать какие-то заметки, но вдруг увидел, что у него нет ручки и чернил. Ясно? Он побежал с лестницы, чтобы попросить их у Леона. Но упал и сломал себе шею. Вот как оно было.

— Да? Не проходит, Джимми!

— Что ты хочешь сказать?

— Взгляни на его правое ухо.

Я поднял повыше свечу. Он наклонился и посмотрел.

— Ну и что? — спросил он. — В ухе у него что-то вроде желтого воска.

— Это не воск. У него проломлено основание черепа. Он и не думал ломать свою шею. Кто-то ударил его сзади мешком с песком.

— Что? На этих ступеньках? По-твоему, его кто-то поджидал на лестнице, а когда он проходил мимо, ударил? Но это же бессмыслица, Лемми!

— Я тоже не вижу в этом никакого смысла. Только его никто не ждал на лестнице. Послушай, Джимми, я представляю себе это таким образом. Риббон сидел за столом и собирался писать письма. О’кей. Кто-то в темноте неслышно поднялся по лестнице. Дверь открыта, потому что Риббон ждал меня. Человек входит в комнату и сильно ударяет его сзади по затылку. У Риббона для этого была подходящая поза. Потом его стащили вниз и пристроили на ступеньках возле перил с тем, чтобы кто-то…

Я подмигнул Джимми.

— …вроде тебя решил, что он упал с лестницы и свернул себе шею.

— Ну, может быть, ты и прав. У тебя курево найдется?

Я дал ему сигарету. Он закурил, снова оперся о стенку и о чем-то крепко задумался. Через несколько минут он спросил:

— Что ты скажешь на это? Я рассуждаю так: ему надо было написать письмо, но у него не оказалось чернил. Тогда он встал и побежал вниз по лестнице попросить карандаш или что-то еще у Леона. Сбегая, он поскользнулся и сломал себе шею. Этой теории я и намерен придерживаться! А что касается желтой жидкости и перелома основания черепа, о’кей, пусть так. Если мы сейчас отправим его в морг и доложим начальству, как все произошло, никто не станет переживать и все будет о’кей.

— Все будет в наилучшем виде, разумеется. Но зачем это нужно? Ведь кто-то прикончил Риббона?

Джимми рассердился.

— Господи, Лемми, у тебя совсем не варит котелок. Послушай, тебе сегодня вечером приказано явиться к шефу. Ты должен дать ему объяснение, как могло случиться, что ты распустил язык с красоткой Марсели-ной. Он не в восторге от твоего поведения.

— Это мне известно. Ну так что?

— А вот что! С кем разговаривала Марселина? Кто ее допрашивал, когда ее задержали? Кто сумел ее расколоть и выудить сведения о тебе? Не Риббон ли часом?

— Да, вероятно, он.

— Ладно. Значит, Риббон — тот парень, с которым она говорила. Он знал все, что ты ей наболтал. О’кей. Далее, ты являешься сюда повидаться с ним. Вы вдвоем должны были предстать перед шеформ. Я звонил по телефону, хотел узнать, что случилось и почему вы до сих пор не явились. Ты здесь, а он убит, пристукнут. Согласись, для тебя картина не из приятных. Не так ли?

— Хочешь сказать, что я пристукнул Риббона, потому что он имел кое-что против меня?

— Не исключено, у шефа возникнет такая мысль. Может быть, найдутся люди, не очень благожелательно относящиеся к тебе. Они могут ухватиться за подобную мысль. В конце концов, если допустить, что ты действительно растрепал Марселине нечто важное, например, подсказал малютке, как ей спасти свою шкуру, а Риббон взял ее в работу и она все ему выложила, то для тебя было бы не очень приятно, если бы он раскрыл рот перед шефом.

— Верно. Но ты забыл одну вещь. Ведь Марселина все еще у нас. Если подозревают, что я столько натрепал этой крошке, то она может рассказать нам об этом так же, как Риббону. Раз она стала откровенничать с ним, то не станет особенно скрытничать с другими. Так что поедем к шефу, доложим об обстановке, а потом я потолкую с Марселиной и выясню, где правда, а где брехня. Мне не терпится потрясти эту крошку!

— Если бы ты, Лемми, мог сделать это, было бы замечательно, но ничего не выйдет.

— Почему?

— Потому что Марселины уже у нас нет. Ты ведь знаешь, что ее поместили в четырнадцатое отделение французской тюрьмы. О’кей. Примерно с час назад туда явился какой-то тип с поддельными документами от шефа и освободил ее. Дошло?

— Да.

— О’кей. Ну а минут двадцать назад ее нашли в подвале одного дома на Рю Захари. Ее убили двумя выстрелами и подбросили туда. Дошло и это?

— Дошло, парень.

— А теперь ты поскачешь к шефу и доложишь ему, что кто-то ухлопал Риббона. Может, он и промолчит, но непременно что-то заподозрит, верно? И для тебя это будет не очень хорошо.

Я немного задумался, потом согласился, что Джимми совершенно прав. Указав пальцем на Риббона, я заметил:

— Если его действительно порешили, то дела мистера Кошена пахнут керосином.

Клив кивнул и ощупал Риббона.

— Он умер совсем недавно. Тем хуже для тебя. Да, твои дела из рук вон плохи. Ведь ухлопать его можно было в две минуты. — Он улыбнулся. — Риббон помчался вниз одолжить ручку или чернила, оступился, упал и свернул себе шею. Ясно?

— Джимми, по-моему, ты настоящий друг. Возможно, когда-нибудь я тоже смогу тебе отплатить добром за добро.

— Забудь о таких пустяках. Мне про тебя многое рассказывали, я знаю твои служебные заслуги и уверен, что ты не мог сделать ничего подобного. Однако всегда найдутся субчики, которые с удовольствием пришьют тебе подобную историю. Так что мы будем действовать согласно договоренности.

Я поднялся со ступеньки.

— О’кей, пойду вызову санитарную машину.

— Ты можешь позвонить снизу, а я тем временем из комнаты Риббона поговорю с шефом. Объясню, что произошло и почему мы задерживаемся.

Он поднялся, а я пошел к телефону и быстро сообразил, что в словах Джимми черт знает сколько правды. Для меня эта история может обернуться ох как плохо! Похоже, кто-то старается вырыть яму для Лемюэля Кошена.

Честно признаться, уж если был парень, у которого на душе скребли кошки, так это я.

Теперь вы понимаете?