Ко мне подошел мужчина в очках. Он был выше меня на голову, а худобой с ним мог соперничать только Сашка.

— Давайте сыграем партию, — сказал он и как-то быстро, точно стесняясь, добавил: — Разумеется, на прежних условиях.

— Жарко. Купаться хочется.

Он стоял против меня худой и высокий, и сквозь очки я видел его острые голубые глаза.

— Вполне понятное желание на пляже, — ответил он.

Не знаю, был ли он среди знатоков, когда я играл. Но то, что он не подал ни одной реплики, — я был уверен. Я бы не мог не запомнить его голос, сдавленный и тонкий. Мы разговаривали тихо, но Сашка все равно услышал. Шелест денег пробудил его стяжательские инстинкты.

— Почему бы тебе не сыграть еще одну партию? — спросил он. — Ты же играл с человеком, который устал. Сыграй со свежим партнером. Тебя же просят. — Напрасно я в упор смотрел на Сашку: он нарочно отводил глаза. — Погодите убирать шахматы, — говорил Сашка и легонько подталкивал меня к доске.

— Зачем же насильно? — сказал мужчина в очках.

— Ничего, ничего, это из скромности, — ответил Сашка.

Я прилег у доски, решив про себя сделать из Сашки отбивную котлету. Почему я согласился играть? Наверно, из тщеславия. Мне нравилась почтительность знатоков и интерес, проявленный к моей игре мужчиной в очках. Он сел, и его широкие костлявые плечи нависли над доской между длинных, согнутых в коленях ног. При розыгрыше фигур мне опять достались белые. Играть мне не хотелось, и несколько первых ходов я сделал без определенного плана. Когда я, пересилив себя, проанализировал положение на доске, то обнаружил позицию, очень похожую на ту, что сложилась в первой партии с моим предыдущим партнером. Только вместо королевского коня черные вывели ферзевого. В такой позиции предлагать в жертву ферзя было рискованно, или, как говорят шахматисты, некорректно: вместо ферзя партнер мог брать коня и оставить меня без фигуры. Я посмотрел на него так же, как на меня смотрел в этом же положении мой предыдущий противник. Мужчина в очках сидел склонив над доской голову, и его большие ладони были опущены между колен. Я еще не решил, предлагать ли мне жертву, а моя рука уже сняла с доски королевскую пешку, и на ее место встал конь. Мужчина в очках поднял голову. Я лишь на миг увидел зоркий взгляд его голубых с черным зрачком глаз и тотчас понял, что он все видит и понимает не хуже меня.

Мой партнер поднял руку: конечно, он взял коня. Как это я сразу не догадался, хотя бы по тому, как он брал фигуры, как сосредоточенно и осмысленно смотрел на доску, что передо мной опытный, хороший шахматист. Надо было спасать партию. Я заиграл во всю силу, так, как давно уже не играл. Мне удалось рокироваться в длинную сторону, вскрыть линию на королевском фланге и повести сильную атаку на черного короля. Но именно в этот момент я увидел, что у меня не хватает фигуры для завершающего удара. По инерции я еще делал какие-то ходы. Но даже знатоки поняли: борьба кончена. Кое-кто из них еще сохранял мне верность, но большинство безжалостно переметнулось на сторону моего противника. Кто-то сказал:

— Самое время положить короля в карман.

Я думал не о проигрыше. Мне как-то сразу стало безразлично, проиграю я или каким-то чудом выиграю. Я не понимал, зачем я играю. Для чего мне нужны деньги, если Инка уедет прежде, чем мы успеем истратить те, что у нас были? Я не понимал, как мог потерять столько времени, когда его оставалось так мало. Вместо очередного хода я опрокинул короля — знак, что признаю себя побежденным. Сашка рядом со мной сосредоточенно шелестел деньгами, выбирая наиболее потрепанные бумажки. Мужчина в очках отвел его руку, сказал:

— Хотите реванш?

— Нет! — Я встал и вышел из-под навеса. После тени солнечный свет и блеск воды слепили. Я посмотрел под навес: ко мне подходил Сашка и мужчина в очках. Мне показалось, идут два скелета. Сашка размахивал руками и ехидно спрашивал:

— У вашего папы Азово-Черноморский банк?

— У меня даже папы нет. Умер десять лет назад.

— Сроки для соболезнования упущены, — сказал Сашка. — Как тебе нравится, он не хочет брать денег.

— Почему?

— Давайте для удобства познакомимся. Меня зовут Игорь.

— Александр. Для близких Сашка.

— Выберем среднее — Шура. Вас зовут Володя. Вот и познакомились.

— Вы же сами сказали: партия на прежних условиях. Значит, возьмите деньги, — сказал я.

— О деньгах не надо. Правда, шахматы дают мне кое-какие доходы. Но приходят они несколько иным путем.

— Осуждаете? — спросил Сашка.

— Ну-у… Не особенно. Наверно, у вас есть какие-то веские причины.

— Какие там причины! Просто нужны карманные деньги, — сказал я.

— Тоже причина. А играете вы для первой категории довольно прилично.

— У меня вторая. — Сашка толкнул меня в бок. — Отстань, — сказал я.

Игорь засмеялся:

— Формальность. Насели вы на меня крепко даже без фигуры. Вы догадались, что я специально с некоторой вариацией разыграл дебют?

— Догадался, но поздно. Просто недоучел, с кем играю, а потом хотелось поскорей кончить партию.

Мы медленно шли, останавливались. Я с Игорем впереди, Сашка сзади.

— Эту ловушку вы нашли сами?

— Нет, в сборнике Разина «Дебюты и ловушки».

— Вот как! Мир тесен, — сказал Игорь и засмеялся. — Раз так, подойдем к моей жене, я вам что-то подарю.

На махровом полотенце, под голубым зонтиком, лежала женщина и читала. Игорь подвел нас к ней.

— Как ты долго! — сказала она. — Нам, наверно, пора идти.

— Скоро пойдем. Познакомься, Зоя, хорошие ребята.

Я пожал ее руку, очень слабую, с длинными и удивительно гибкими пальцами. Меня поразило выражение страдания в ее больших серых глазах. Знакомясь с нами, она положила на полотенце книгу, и я прочел: И. Бабель. «Рассказы».

— Об чем думает такой папаша? Он думает об своих конях, об дать кому-нибудь по морде и об рюмке водки, — сказал Сашка. Он намекал, что довольно основательно знает писателя, книгу которого читала женщина. Зоя улыбнулась, но выражение ее глаз осталось прежним.

— Чудесный писатель, — сказала Зоя. — Когда читаешь его, собственное горе кажется не таким большим. Помните рассказ «История моей голубятни»?

— Спрашиваете! А «Гюи де Мопассан»! Помните — а я смотрел на жизнь, как на луг в мае, по которому гуляли женщины и кони?.. Это же с ума сойти.

Игорь повернулся и протянул мне книгу. Это были «Дебюты и ловушки» И. Разина. Я посмотрел на Игоря, потом снова на книгу и покраснел. Я открыл обложку. Наискось на титульном листе было написано:

«Володя! Ты прав: шахматы — не карты. Если ты об этом всегда будешь помнить, из тебя может выйти хороший шахматист.

Я читал надпись, а Игорь говорил:

— Случайно захватил экземпляр. Думал подновить его на досуге для нового издания. Так что извини меня за пометки.

Хороший шахматист из меня не получился. Но и вы, Игорь, не были крупной фигурой на шахматном поле. Но это неважно. Вы оказались настоящим человеком. А в то время, когда мы встретились с вами в Ленинграде, не так-то легко было оставаться настоящим человеком.

Подошел Витька.

— Где вы пропали? Пойдем есть мороженое? Инка спрашивает, — Витька смотрел то на нас, то на Игоря, не понимая, в каких мы с ним отношениях.

— Игорь… — Я не сразу решился назвать его по имени. — Пойдемте с нами, и Зоя пусть идет. Мы вас познакомим со всей нашей компанией. У нас яхта. Можем сходить на острова.

— Спасибо, Володя, наш сынишка в санатории. Есть такая неприятная штука — костный туберкулез. Как-нибудь в другой раз. Мы каждое утро бываем на пляже.

— Мы придем к вам завтра.

— До свидания, ребята.

Когда мы отошли, я оглянулся. Игорь, присев, помогал Зое собирать пляжные пожитки. Сашка выхватил у меня книгу и читал надпись. Витька заглядывал через его плечо.

— Я тебе скажу: такому проиграть вовсе не стыдно.

— Ты проиграл? — спросил Витька.

— Кто проиграл? Он? А это видишь? — Сашка достал из кармана скомканные бумажки. — Дай бог каждый день так проигрывать. Даже хорошо, что ты проиграл одну партию, а то с тобой завтра будут бояться играть.

— Я не буду играть ни завтра, ни послезавтра. Вообще не буду больше играть на деньги.

— Что ты на меня кричишь? Я тебя заставлял играть? Я? Ты думаешь, мне очень приятно бегать по пляжу и искать для тебя партнеров. А вынимать из них деньги приятно?

Кричал не я, а Сашка. Наверное, ему тоже осточертело наше игорное предприятие. Но он мужественно нес свой крест во имя материального блага всех. А мне казалось, что ему доставляет удовольствие выколачивать деньги из моих партнеров.

Когда мы подошли к девочкам, Сашка дал Инке книгу, предварительно открыв обложку и высыпав на нее деньги.

— Передай этому пижону: игорный дом «Белов и Кь» — ликвидирован.

Все это приняли как очередную Сашкину шутку. Девочки сидели одетые в тени навеса. Инка сбросила деньги к себе на колени и читала надпись. Катя и Женя придвинулись к ней и тоже читали.

— Володя, где этот Разин? Я хочу на него посмотреть. Ну, покажи, где он? — сказала Инка.

— Инке сегодня везет на знаменитости, — сказала Женя.

— Правда-правда. Я познакомилась с Джоном Данкером. Не веришь? Спроси их.

Я верил и даже очень охотно. Я легко представил, как Инка знакомилась с королем гавайской гитары, а Витька на все это смотрел и так же, как сейчас, глупо ухмылялся от удовольствия. Ничего не скажешь: хороший товарищ! А я и Сашка в это время в поте лица добывали деньги. Витька перехватил мой взгляд, и улыбки как не бывало на его лице.

— Нашла чем хвастаться, — сказал он. — У него таких знакомых, как ты, полный пляж. — У Витьки хоть совесть заговорила. А Катя и Женя смотрели на меня и смеялись.

Я сел на песок и стал раздеваться.

— А мороженое? — спросила Инка.

— Идите сами, деньги же у тебя.

Сашка тоже раздевался. Я слышал, как он сказал Кате:

— Можешь не смотреть на меня жалкими глазами: с тобой потом поговорю.

Я вошел в воду одновременно с Сашкой, но на расстоянии от него. На Инку я ни разу не оглянулся.

— Будем ждать вас у выхода! — крикнул Витька.

До первого сая — так называлась отмель, намытая морем шагах в сорока от берега, — я шел по грудь в воде, обходя купающихся. За первым саем людей было меньше, и я поплыл. Я проплыл над вторым саем — на эту отмель редко заплывали приезжие — и оглянулся: Сашки не было, и я поплыл один. Вода была теплой, и солнце жгло плечи, и перед собой я видел только воду и такое же белесое небо над ней. Я нырнул с открытыми глазами. Далеко внизу смыкалась зыбкая мгла. С каждым толчком рук и ног я уходил от тепла и света навстречу глубинному холоду. Не знаю, сколько метров воды давило на меня сверху, но руками я чувствовал упругую силу глубины. Она выталкивала меня, а я короткими и частыми толчками пытался ее преодолеть. В легких могло не хватить воздуха, чтобы вернуться на поверхность. Я подумал об этом совершенно спокойно. Я испугался, когда меня повернуло, и я увидел далеко над собой рассеянный свет. Меня стремительно несло навстречу ему. Но мне казалось, что поднимаюсь я медленно, так медленно, что лопнет сердце прежде, чем я достигну поверхности.

Я вылетел по грудь из воды, глотая открытым ртом воздух, и тут же снова стал погружаться. Тогда я лег на спину, и меня чуть покачивала незаметная для глаза волна, и горячее солнце согревало озябшее тело.

Я до сих пор не понимаю, что со мной было. Но всю полноту одиночества и страх перед ним я ощутил, когда повернулся и увидел плоский берег и маленькие фигурки людей.

Я, наверно, не очень долго пробыл в море, потому что, когда я вышел на берег, Сашка еще не оделся. Он натягивал брюки, а Катя стояла рядом и держала рубашку. Я подошел и встал к Сашке спиной.

— Слышишь? Я был неправ.

Сашка понял. А Катя ничего не поняла. Я стоял, и зубы мои стучали в ознобе, и я изо всех сил старался сдержать их стук. Сашка заглянул мне в лицо.

— Что случилось? — спросил он.

— Не знаю. Я нырнул и чуть там не остался. Там довольно прохладно.

Сашка почему-то очень долго смотрел на меня, потом сказал:

— Идиот!.. — Подумал и добавил: — Паршивый пижон. Между прочим, редкое зрелище: король без штанов. Можешь полюбоваться.

У воды стоял коренастый мужчина в черных трикотажных трусах с белым поясом. Он разговаривал с женщиной и смеялся. У него были очень белые зубы, резкие морщины в углах рта и черные, со смоляным блеском волосы. Он показался мне очень молодым. Моложе, чем на афишах.

— Ну его к черту! — сказал я и сел на песок.

— Одевайся. Нас ждут, — сказала Катя.

За пляжной оградой на улице Витька махал нам рукой.

— Ждите меня в павильоне. Я согреюсь, потом приду.

— Пойдем, пусть он согреется, — сказал Сашка.

Я растянулся на горячем песке и чувствовал, как из меня вместе с ознобом уходит глубинный холод. Потом я сидел и смотрел на женщину, с которой разговаривал Джон Данкер. Теперь она стояла совсем близко от меня. Я никогда раньше не видел таких красивых женщин. Наверно, просто не очень-то обращал на них внимание. Оказывается, смотреть на красивых женщин было очень интересно. Я смотрел, а она стояла лицом к морю: за первым саем плавала черная голова короля гавайской гитары.

Мне в лицо больно ударил песок.

— Это чтобы ты не смотрел.

Я повернул голову. Инка пересыпала из ладони в ладонь песок.

— Она же не купается потому, что намазана, — сказала Инка.

Потом Инка сказала, чтобы я смыл песок и оделся. Но я ответил, что смотреть не могу на воду, и стал стряхивать песок руками, и Инка мне помогала. Когда я одевался, близко от нас прошел Джон Данкер. Он шел к женщине, а смотрел на Инку и улыбался. Вблизи он не казался таким молодым. У него были мешки под глазами и желтоватые, как у стариков, белки. Инка спряталась за мою спину, но я заметил: она тоже улыбалась. Теперь мне было на это наплевать. Мы пошли. Инка положила руку мне на плечо и старалась шагать в ногу.

— Я знаю, почему ты на меня злишься, — сказала она. — Потому, что я тебя не подождала. Я нарочно не подождала. Понял, как будет плохо, когда я уеду? Понял?

На этот раз Инка ничего не знала. Но я помалкивал. Мне очень мало и очень много надо было от Инки: мне надо было постоянно чувствовать, что она меня любит. Когда я это чувствовал, я не мог злиться.

Мы вошли в павильон. Почти все столики были свободны. Только таким дуракам, как мы, могло прийти в голову есть мороженое перед обедом. Наши уже доедали свои порции. По-моему, они говорили о нас, потому что, когда мы вошли, они замолчали. Инка подсела к мраморному столику и подвинула к себе мороженое в металлической вазе на длинной и тонкой ножке.

— Сколько тут? — спросила Инка.

Сашка ответил:

— Двести грамм.

— Так мало?

— Послушай, Инка, у Витьки мягкое сердце. В этом все его несчастье. Ехать тебе или не ехать — зависит не от нас.

Инка насторожилась. Она кончиком языка слизывала с ложечки мороженое.

— А если я сама не поеду? Возьму и не поеду. Ну, что они со мной сделают? Я несознательная. Пусть они меня воспитывают. А пока я не поеду, и все.

— Что ты на меня смотришь? — спросил Сашка. Витька сидел красный и зло смотрел на Сашку. — Можешь полюбоваться, твоя работа. Инка, ты же умница. Ты умней всех девчонок, которых я знаю. Ты такая же умная, как Витька. Подумай сама, что значит: «они». Они — это же мы. Мы уедем, а тебе жить с ребятами еще два года. Они же тебе этого никогда не простят. И мы бы не простили.

— Витя, ну скажи ты! Ну чего ты молчишь? — Витька был последней Инкиной надеждой; наверное, пока не было меня и Сашки, она уговорила его, что может не ехать.

— Вообще Сашка много врет. Но тебе надо ехать. Это правда, — сказал Витька.

— Инка, ты же знаешь, ребята тебя и так не любят. Напрасно ты ищешь в Витьке союзника, — сказала Женя. Никто ее, конечно, не просил, но Женя сказала правду. Я не мог понять, за что Инку не любили в школе, потому что сам очень ее любил.

— Что я им сделала? Что я им сделала? Почему они меня не любят? — Инка кулаками терла глаза. — Почему я не имею права носить красивые платья? Ну скажите, я тряпичница? Скажите, тряпичница?

Инка очень любила новые платья, но она не была тряпичницей. Она могла в самом дорогом своем платье преспокойно смолить с нами яхту и совсем не заботилась, что будет с платьем. А потом терпеливо ждать, пока ей сошьют новое, а тем временем ходить в старом. И в старом и в новом платье Инка чувствовала себя совершенно одинаково.

Теперь, когда прошло много лет, я понимаю: дело было не в платьях. Инку не любили, потому что она не была похожа на нас. Для нее главным были собственные желания, а они не очень часто совпадали у нее с тем, что требовала от нас жизнь. Попросту говоря. Инку не любили за то, что она была такой, какой была.

— Я согласен с тем, что сказал Сашка. Я это Инке раньше говорил. А Женю я не понимаю: если Инка не может рассчитывать на любого из нас как на друга и союзника, тогда и я не могу рассчитывать, — сказал я.

— Ты же не так меня понял, — сказала Женя.

— Володька, брось из мухи слона делать, — сказал Витька.

— Ша! — Сашка поднял руку. — Инка должна ехать. Решили единогласно. Теперь подумаем, что мы на этом теряем. Сегодня мы идем в курзал — Инкин отъезд этому не мешает. Через три дня мы празднуем в «Поплавке» окончание школы. Инка тоже будет с нами. Остаются острова. Так я вас спрашиваю: какая нам разница, идти ли на острова или на косу? Днем будем помогать Инке. За два дня выполним всю ее норму и заберем Инку в город. Разрешить тебе не ехать мы не можем, но кто может запретить нам тебе помочь?

— Пусть попробует, — сказал Витька.

Я завидовал Сашке: он как будто не предложил ничего особенного, но Инка, кажется, успокоилась. Я пододвинул свою вазу к Инкиной и переложил мороженое.

— Ты правда не хочешь? — спросила Инка. Ресницы ее были еще влажны от слез, но она уже улыбалась… По-моему, в Сашкином предложении Инку больше всего устраивало то, что и на этот раз она не была такой, как все.

Мы вышли на улицу и дошли все вместе до Инкиного дома. Мы постояли, договариваясь, где встретимся вечером. Потом Инка увела меня к себе обедать. Обед еще не был готов. Я сел на диван и заснул. Сам не знаю, как это получилось. Когда я проснулся. Инка сказала, что тоже спала. Оказывается, мы спали с ней в одной комнате, и это почему-то очень меня взволновало. Мы обедали вдвоем с Инкой на кухне. Инкин отец уже пообедал и уехал на аэродром. Инкина мама сидела с нами и смотрела, как мы ели.

— Пообедаем и пойдем покупать тебе рубаху. И не спорь. Имею же я право подарить тебе на день рождения рубаху. А на день рождения тебя уже здесь не будет. Ничего особенного, я тебе сейчас подарю, — сказала Инка.

Я и не спорил. Тем более что Инкина мама сказала:

— Правильно. Обойдешься без лишней пары туфель. Будешь знать другой раз, как портить рубахи.

Инкина мама пошла покупать рубашку вместе с нами: Инке она не доверяла. Это уже лишнее: покупать рубашку вдвоем с Инкой было бы интереснее.