О фактах и событиях

Главной проблемой в разборе событий XV века является крайняя скудность источников, в результате чего нам обычно неизвестны ни возраст даже самых главных действующих лиц, ни их внешность, ни значительные периоды их жизни, а комментарии к их биографиям сплошняком состоят из слов «вероятно», «предположительно», «наверное» и «возможно».

Ситуация отягощается тем, что основной пласт летописей XV века даже историками относится к пропагандистским «промосковским» текстам, сознательно искажающим события.

«Промосковские» летописи умалчивают про то, что все враги Софьи Витовтовны дружно умирали «при странных обстоятельствах», про неудачи и обманы Василия II, про его клятвопреступления, измены и союзников, придумывают для него несуществующие победы. Ошибки и промахи этого князя летописцы относят к «очень хитрой и мудрой стратегии победы», а благородство и милосердие его противников объясняют «могучим моральным давлением» Василия II.

«Промосковские летописи» породили целый пласт «промосковских историков», развивающих аналогичные фантазии. В частности, разорение Галича они трактуют как взятие города, а вовсе не как обыденный для войн того времени грабеж окрестностей, отъезд малой свиты в ссылку вслед за свергнутым Василием II трактуется как эпический исход всего населения из собственных домов, боярский суд над Василием II – как бессмысленное зверство Шемяки, пусть даже не имевшего к данному событию никакого отношения.

В результате в исторической литературе можно прочитать перлы вроде: «… подлый Дмитрий Шемяка злобно и коварно приехал без свиты и безоружным в Москву, чтобы самолично гнусно пригласить своего друга и союзника Василия II на свою свадьбу, – но был мудро схвачен, благородно посажен в тюрьму и дальновидно ограблен…» (Зимин). «…При появлении Василия добрые подданные веселились, как в день светлого праздника, и спешили издалека видеть Государя, при захвате же Шемякой великий ужас господствовал в Великом Княжении…» (Карамзин)

При этом промосковские историки отчего-то не объясняют, почему перед «ужасающим Шемякой» все русские города распахивали ворота добровольно, в то время как возвращению Василия «добрые подданные радовались» исключительно после многонедельных артиллерийских обстрелов? Почему после поражения на реке Мозге «любимого государя» не впустил к себе ни один русский город, и тот попытался сбежать в Орду? Почему власть Василия II неизменно поддерживалась исключительно ордынской армией – в 1445 году это была армия Улу-Мухаммеда, в 1447 году армия царевичей Якуба и Касыма, в 1552 году даже «промосковские» летописи признают участие в походе на Устюг царевича Якуба.

Между тем царевич Якуб – это не просто татарин, это брат хана Золотой Орды, что ставит его по знатности всего на ступень ниже Великого князя. А значит, в отсутствие Василия II командовать московской армией мог только он. Ибо обычный боярин неспособен отдавать приказы «чингизиду» – равно как европейский барон не имеет права командовать королем.

Промосковские историки не могут объяснить, за что Василий II наградил Дмитрия Шемяку после победы на реке Черехе, почему вся русская земля до самой смерти титуловала Дмитрия Шемяку в своих летописях «государем всея Руси», а после его отравления летописи сохранили титул государыни за его супругой, равно как и то, почему Дмитрий Юрьевич числился старшим в роду русской знати при наличии у Василия II двух на тот момент сыновей.

Поскольку «промосковские» источники порождают куда больше загадок, нежели дают ответов, автору пришлось обратиться к источникам обыкновенным либо оценивать общепризнанные факты самостоятельно. Поэтому, если встреченные в тексте события или поступки героев показались вам неожиданными или неправильными – не стоит возмущаться. Это вовсе не значит, что автор ошибается, равно как не означает плохого знания вами русской истории. Это означает лишь то, что вы с автором предпочитаете разные исторические источники.

Великий князь Василий II

Среди историков традиционно принято считать его лживым и неблагодарным моральным уродом, позорно профукавшим русское государство и норовившим ударить в спину каждого из друзей и родственников, кто сделал для него хоть что-то доброе и полезное.

Однако внимательный взгляд на сего правителя обнаруживает в данном утверждении серьезные нестыковки.

Отнюдь не Василий II срывал пояс с Василия Косого – юному государю досталось лишь сомнительное право опозориться в возникшей из-за этого безнадежной войне.

Отнюдь не Василий II сажал в поруб Шемяку, приехавшего приглашать его на свадьбу, – Василий его освободил, но восстановить дружеских отношений более не сумел.

Отнюдь не Василий II примкнул к ордынской армии, вломившейся на Русь, и не он составлял заговор для своего освобождения.

В отношении заговора против Шемяки летописи рисуют и вовсе уникальную картину. «Промосковские» тексты сказывают, как Василий Васильевич отважно бежал в Вологду, потом мужественно посетил Белозерскую обитель, где получил от святых отцов разрешение нарушать любые клятвы и обещания (?!), и наконец храбро приехал в Тверь по приглашению тамошнего князя.

Однако обычные летописи сухо отмечают, что Вологда была дарована Шемякой своему брату «в кормление» – в силу природной необъяснимой доброты всех представителей рода Юрьевичей к Василию II. В результате чего весь пафос истории мгновенно улетучивается, «тяжкие оковы» становятся вымыслом, а поездки Василия Васильевича перестают являться великим подвигом.

Из обычных летописей вообще возникает ощущение, что свергнутый государь, не победивший ни в одном сражении в своей жизни, трижды попавший в плен, четырежды свергнутый, преданный и ослепленный собственной свитой, править отнюдь не рвался. В самом деле – откуда взялась в историографии целая эпопея с освобождением Василия Васильевича от данной им Шемяке присяги, если большинство знати того времени вопросами исполнения своих обещаний совершенно не дорожило? Выгодно – служат, невыгодно – предают.

Похоже, что это именно Василия Васильевича пришлось склонять на клятвопреступление всей мощью тогдашней церкви и с опорой на авторитет белозерских святых старцев!

И не факт, что удалось уговорить…

Однако заговорщикам и Орде для изгнания Шемяки требовался символ – личность с весомыми правами на власть. И потому они буквально за шиворот затащили Василия Васильевича обратно на трон, придав поговорке «короля играет свита» совершенно новый, позорно-извращенческий смысл.

Приведя Орду в Москву первый раз, Василий был всего лишь татарским пленником, вообще неспособным влиять на события. Точно так же он оказался заложником ордынских царевичей и во время своего второго правления.

Так что уровень его благодарности «союзникам» и «соратникам» не вызывает ни малейшего удивления.

И даже арест князя Серпуховского – многократно сражавшегося за Василия II, тяжело раненного в битве возле Суздаля, организовавшего мятеж и освобождение своего господина, вернувшего его на трон, – даже сия подлость выглядит не столь однозначно омерзительной, если вспомнить, что после смерти Василия II князь Серпуховской отсидел в порубе еще 20 (!) лет, пока не скончался в заточении в 1483 году.

Можно назвать злым, подлым и неблагодарным Василия II – но почему Василия Ярославовича не освободил новый государь, Иван III Васильевич? Почему его не освободила собственная сестра (!), великая княгиня Мария Ярославовна?

Очень похоже на то, что отношение современников к этому «преданному рыцарю без страха и упрека» было отнюдь не столь восхищенным, как можно подумать из «промосковских» летописей.

Заработать преданной службой родной сестре-государыне столь сильную ее ненависть – это нужно изрядно постараться!

Таким образом, поступки Василия II, как ни странно, почти ничего не говорят нам о его личности. Просто так получилось, что на протяжении всей своей жизни этот правитель был либо игрушкой опекунов, либо жертвой обстоятельств. Единственное, в чем его можно попрекнуть – так это в слабохарактерности. В отличие, скажем, от Ивана IV Василий II не смог вовремя ударить кулаком по столу и решительно потребовать от боярской вольницы безусловного повиновения. И поскольку он оказался неспособен властвовать сам, боярская вольница правила им.

Великий князь Василий Косой

Пожалуй, это единственная фигура XV века, не оставившая загадок и не вызывающая сомнений.

Василий Юрьевич, безусловно, имел серьезные права на русский престол и, глядя на слабость Василия II, вполне естественно попытался их реализовать. Но, увы, неудачно.

Однако и за ним числится одна оговорка.

По общепризнанной версии, Косым князь был прозван за то, что уже после пленения и перед смертью оказался ослеплен на один глаз. Сиречь – при жизни этой клички Василий Юрьевич никогда не носил.

Именно поэтому в романе он ни разу не упомянут под этим своим прозвищем, и именно поэтому источники, называющие Василия «Косым» выдают себя как заведомо поздние и «промосковские».

Государь всея Руси Дмитрий Шемяка

Об этой личности в романе написано достаточно подробно, однако несколько важных деталей добавить нужно.

Когда в 1616 году была вскрыта могила Дмитрия Юрьевича, то оказалось, что он похоронен не один, а с девочкой: «а лежали в Юрьеве во едином гробе». По всей видимости, вместе с князем была отравлена его дочь, каковую и похоронили с отцом. Летописные источники по этому поводу хранят молчание – однако же источники того времени настолько скупы и отрывочны, что это не вызывает особого удивления.

Отравлением Шемяки Софья Витовтовна уничтожила Юрьевичей как знатный княжеский род, но все-таки не истребила до конца. Сын первого государя вся Руси смог благополучно скрыться в Литве и, по мнению части историков, тоже стал известным книжником, войдя в историю под именем Ефросина, оставившего нам множество прекрасных общеобразовательных книг и приключенческих романов.

Орда

Говорить про Орду тяжело, ибо она является одним из краеугольных камней русской мифологии – однако без понимания сути этого государства понять причины и смысл многих событий, случившихся на Руси в середине XV века, практически невозможно.

Итак прежде всего – какой веры придерживалась Волжская Орда?

Тут лучше всего просто процитировать исследование иеромонаха Леонида (Кавелина) «История церкви в пределах нынешней Калужской губернии и калужские иерархи» (Калуга, 1876):

«По промыслу Божию, посетившему наше отечество несчастием, угодно было устроить так, что Православная вера наша находила себе покровительство в Золотой Орде, у потомков Чингиз-Хана, даже и тогда, как Берки-Хан, первый из Золотоордынских ханов принял православие. В его столице русское духовенство свободно отправляло богослужение и не было обложено податями; а достоинство Православной веры ограждалось ханским законом, осуждавшим на смертную казнь того, кто будет хулить сию веру».

До такого радикализма в защите православия не доходило, пожалуй, более ни одно из государств мира. Даже Русь к столь активному преклонению перед крестом настолько не приближалась! Что, кстати, вызывало у ордынских ханов перманентное недовольство – и они регулярно требовали от русских князей предоставления православной вере, церквям и монастырям всех и всяческих льгот.

Если верить документам, то сарайский епископ Феогност в 1278 году был направлен послом в Византию к императору Михаилу VIII, представляя интересы хана Менгу-Тимура.

Может ли посол, выступающий за рубежом от имени государства, заключающий договора и дающий обещание именем царя, быть представителем угнетаемого меньшинства? Или же он все-таки представитель элиты, пользующийся безусловным доверием сарайского престола?

Если верить документам, ордынский царь Узбек (1283–1341), якобы фанатичный мусульманин, в своих ярлыках клялся именем Пресвятой Богородицы, и он же отдал свою сестру Коначку, в крещении Агафью, замуж за князя Юрия Даниловича. И ее христианство Узбека ничуть не обеспокоило. Кроме того, ордынской армией, пришедшей в 1337 году на помощь Ивану Калите, командовал вполне себе православный темник Федорчук.

Как полагаете, являлся ли командующий армией хана Узбека воевода представителем угнетаемого меньшинства или все-таки составлял часть государственной элиты?

Если да, то даже при Узбек-хане православные христиане входили в круг высшей государственной знати Сарайской Орды. И представители других конфессий, так получается, им смиренно подчинялись.

Древние русские архивы хранят многие сотни документов, направленных русским епархиям от ордынских ханов. Наставления, привилегии, тарханы, подарки. Некоторая часть таковых документов даже опубликована в «Сборнике ханских ярлыков русским митрополитам» – любой желающий может открыть и убедиться.

И это при том, что, как бы ни перерывали архивариусы свои хранилища, историкам неизвестно ни единого (!!!) ярлыка, направленного из Орды русским князьям! Ни одного указания, наставления, требования – ничего!

К этому стоит добавить тот факт, что РПЦ по сей день признает Сарайскую епархию материнской, и хотя самой епархии ныне уже не существует – титул митрополита Сарайского не только сохраняется, но и имеет особые привилегии «местоблюстителя» и «патриаршего наместника», возвышающие его над обычными русскими митрополитами.

И последний штрих – обвинительное письмо московских иерархов Дмитрию Шемяке от декабря 1447 года. Цитата: «…татарове во християньстве живут, а то ся чинит все твоего же деля с твоим братом старейшим с великим князем неуправленья, и те слезы християнские вси на тобе же».

Сиречь Шемяке ставится в вину возвращение Нижнего Новгорода, поскольку Орда – это христианская держава, и теперь слезы обиженных ордынских христиан должны отягощать совесть Дмитрия Юрьевича.

Все вместе взятое очень наглядно доказывает, что устоявшийся в современной мифологии взгляд на христианскую Русь как защитницу православия в борьбе с «басурманской Ордой»… очень мягко выражаясь – не вполне достоверно отражает реалии нашего Средневековья.

На самом деле, если полагаться на доступные историкам документы, Орда являлась куда более ярой сторонницей православия, нежели полуязыческая средневековая Русь, а русское христианство в значительной степени отражало интересы Орды – как материнской церкви.

Этот факт хорошо объясняет, по какой причине Нижний Новгород и юго-восточные русские земли с такой легкостью «перебегали» под власть Орды, едва только на Руси начинались неприятности. Просто в реалиях XV века русские люди видели в ордынцах не супостатов с чуждым мировоззрением, а своих соседей-единоверцев, и отлично знали: притеснений за веру при них не случится, мечетей строить в русских городах не станут, «басурманства» насаждать никто даже и не подумает.

Изменится только сборщик налогов – и более ничего!

В реалиях XV века никакой заметной разницы между княжеством Московским, Тверским, Новгородским или Ордой для жителей Русской равнины не существовало. За исключением разве что имен правителей. Обычаи, религия, законы и правила, даже опасности от разбоя соседей везде совпадали. Так чего ради простому кожевеннику или рыбаку проливать кровь при замене «шила на мыло»? Вот в 1440 году нижегородские земли в Орду и переметнулись. А Нижний Новгород на несколько лет стал столицей Волжской Орды, получив от нее защиту и покровительство.

В условиях, когда вокруг московского престола творится долгая и невразумительная чехарда, – вполне естественное и разумное решение.

Тем же объясняется и массированный «наезд» на Дмитрия Шемяку со стороны христианских иерархов с их бесконечными судами, соборами, обвинениями, отлучениями, требованиями отречения от престола и т. п., а также с освобождением Василия Темного от любых клятв.

Просто русская православная церковь того времени была проводником ордынских интересов – а Орда поддерживала Василия II.

Однако не стоит осуждать за это православных иерархов. То, как они себя вели, это не хорошо и не плохо – это просто политика, отстаивание своих интересов всеми доступными средствами. Не станет же церковь в здравом уме и твердой памяти бороться против своего главного спонсора и покровителя!

Кто прав, кто виноват в этом споре, мы, за давностью времен, уже не поймем. Необходимо только вовремя делать у себя в голове соответствующую правку, читая церковные летописи, описывающие те или иные события XV века. Непредвзятыми документалистами авторы церковных текстов того времени уж совершенно точно не являлись.

Боярин Гремячего ручья

Судьба боярина Титомира достаточно типична для служивых людей Средневековья. Ведь все они воевали не за принципы, убеждения или «истинную веру», а исключительно отрабатывали воинскую повинность, связанную с расположением их земельных участков.

Ну, и возможность пограбить или получить награду тоже имела определенное значение.

Привязанность к земельным наделам приводила к таким ситуациям, когда сегодня боярин по воле своего князя сражается против соседей из-за спорного покоса, завтра вместе с теми же соседями идет отбиваться от татар как друг и союзник, а спустя пару лет его поместье попадает в состав приданого – и он запросто оказывается в числе подданных своего недавнего врага.

При дележе княжеского наследства поместья близких родственников сплошь и рядом оказывались в разных уделах, а значит, отцы и сыновья или кровные братья попадали в разные дружины. А еще бояре имели странную привычку жениться. Причем их жены нередко происходили из совсем дальних краев.

Таким образом, во всех средневековых сражениях, выстраиваясь на поле битвы, бояре видели напротив себя не лютых врагов, а друзей и родственников, собутыльников, вполне вероятных союзников. Каждый понимал: есть высокая вероятность того, что пронзенный в схватке противник может оказаться дядюшкой жены, шурином свекра или своим собственным троюродным братом.

Как рассказывают иностранные путешественники, при встрече русские бояре всегда начинали вспоминать своих дядьев, сватов и теток, очень скоро обнаруживали общих родственников, радостно обнимались и дальше вели себя уже как члены одной семьи.

Ну и как же этим родичам всерьез воевать между собой?

Это вовсе не значит, что во время сражений воины играли в поддавки, однако средневековые битвы никогда не достигали того уровня ожесточения, каковое мы узнали в XIX–XX веках. Сражения являлись для бояр не вопросом жизни и смерти, а скорее разновидностью спортивного состязания, когда победы следует добиваться любой ценой, но… Но смертоубийство при этом вовсе необязательно!

Целью сражений являлось вовсе не истребление противника, а принуждение его к повиновению. Вместо того чтобы резать пленникам горло, от них требовали присяги на верность и службу. В худшем случае за пленника просился выкуп. И живой он, понятно, стоил намного больше мертвого.

Именно поэтому потери даже в самых жестоких битвах Средневековья исчислялись вовсе не тысячами и даже не сотнями погибших, а редкими неудачниками. И именно в этом лежат истинные истоки благородства тогдашнего дворянства. Легко подавать руку поверженному врагу, когда точно знаешь, что он член твоей семьи! Близкий или дальний – но родственник.

На чужих сие благородство не распространялось – и после сражения у Черехи сдавшихся в плен вятских старост победители забили насмерть дубинами.

Историки придумали для объяснения сего нежданного зверства множество объяснений, однако суть жестокости проста: воеводы «вятской вольницы» не входили в круг единой боярской семьи.

Водолазы

По непонятным причинам, водолазы считаются относительно молодой профессией, хотя в документальных источниках упоминаются чуть ли не со дня возникновения русской письменности. Причина популярности сей профессии заключается в том, что реки Русской равнины были одним из главнейших экономических объектов: на них строились мельницы – кузнечные, маслобойные, ткацкие, железоплавильные, мукомольные, лесопильные… Почти все эти устройства требовали установки и регулярного ремонта плотин. Кроме того, на них строились рыболовные заколы, мосты, подъемные устройства на бесчисленных волоках и каналы к ним.

Древний обычай требовал от заказчиков на все время работ обеспечивать водолазов «горячительным», и потому почти все сохранившиеся документы посвящены именно вопросам того, кто и что наливал, а также спорам относительно объемов и качества алкоголя.

«А учюжному де их промыслу без вина быти невозможно некоторыми делы, потому что водолазы для окрепья учюжных забоев и водяной подмойки и дыр без вина в воду не лазят и от того де их промыслу чинитца мотчанье и поруха великая и многое нестроение» (жалоба патриарха Иоакима государю).

«Старец Иринарха из Спасо-Прилуцкого монастыря на изгибе Вологды дал старцу Якиму Лузоре за водолазное и на горшки девять алтын» (летопись).

«Доставе старец Иосиф в Астрахань 40 ведер патриаршего зелена вина для учужных водолазов» (монастырские записи).

Вот такая у нас в стране существует забавная история древнейшего водолазного дела.

Берендейки, лукошки, книги…

Современному горожанину очень трудно понять, как можно ради каких-то утилитарных целей срезать с живого дерева его кору.

Однако для сельских жителей береза и по сей день в первую очередь – это самые лучшие дрова. А береста – всего лишь побочный продукт от лесозаготовки, не представляющий высокой ценности. Поэтому ее использовали везде, где только требовался дешевый листовой материал. Нужно – кулек из нее свернуть можно. Нужно – кастрюльку сложить. Ветку срезал, берестой обернул, воском или смолой склеил – вот тебе берендейка, емкость малого объема. В таковую удобно не только лекарства или приправы наливать, но и мерное зелье отвешивать. В XV–XVI веках стрельцы и охотники, сплошь увешанные, словно бусами, берестяными берендейками, являли из себя обыденную картину. Ибо очень удобно: отмерил все нужное для выстрела заранее, а в походе просто пробку выдернул, заряд засыпал – и стреляй.

По такому же принципу изготавливалась и посуда – просто донышко нужно выбрать поболее. И обязательно промазать швы воском – иначе стопарики протекут.

Но самым важным являлось использование бересты для письма. Ибо светлые листы большого размера сами так и просятся под перо.

Все знают про «новгородские берестяные грамоты», однако мало кто слышал, что береста широко использовалась для изготовления книг даже в XVIII веке! Причем из пяти сохранившихся – только одна книга религиозная, все остальные – хозяйственно-прикладного назначения. К примеру, «Книга ясачного сбора 1715 года». Или «Розыск о раскольничей брынской вере», написанная, кстати, и вовсе «скорописью».

То есть еще триста лет назад в отсутствие бумаги писари просто шли, нарезали бересты, сшивали льняной ниткой – и конторская книга готова. И себестоимость такой книги была равна стакану хмельной бражки и соленому огурцу.

Причем вышеописанные книги – это еще достаточно сложная и дорогая вещь. В более ранние времена книжники брали бересту, слегка ровняли и писали, насколько хватало желания, по мере надобности просто подклеивая снизу к рукописи дополнительные листы. В результате данного обычая получались совершенно бесконечные свитки, называемые в канцелярской терминологии «столбцами».

Таким образом в русском Средневековье наряду с палимпсестами – супердорогими книгами из пергамента, в которых ради экономии стирали старые священные тексты и записывали поверх них еще более священные, существовали еще и книги категории «масскульта», доступные по цене даже для представителей среднего класса. И в силу их невысокой стоимости никому и в голову не приходило беречь подобные произведения для потомков.

О существовании подобной литературы мы знаем только по проклятиям, каковые обрушивала на «тлетворную литературу» православная Церковь, а также по редким повестям, перебравшимся из категории «массовой литературы» в разряд «апокрифических текстов».

Но, возможно, это и хорошо. Теперь никто не заподозрит Дмитрия Шемяку в том, что он читал какую-нибудь пошлятину. Вся сохранившаяся из XIV–XV веков «массовая литература» – самого высшего качества.

Братчина

Вне всякого сомнения, князь Юрий Дмитриевич со своей дружиной за братчиной пировал. И да, способность поднять и отпить из нее имела для воина огромное, если не решающее значение.

При взгляде в музеях на огромные медные котлы, первые из которых относятся еще к скифской эпохе, мало кто догадывается, что сталкивается с уникальным русским алкогольно/культурно/административно/судебным явлением. Ведь на Руси братчина издревле являлась сакральным символом единения человеческой общины – и в первую очередь воинского братства.

Но время шло, и по мере роста численности армий и физической невозможности для руководителя отдельно выпить с каждым сотником братчина постепенно утратила эту функцию и «ушла в народ».

Примерно до начала XVIII века на Руси помимо «общинных» существовали еще и многочисленные боярские объединения-братчины. Основой таких обществ было совместное изготовление и распитие спиртных напитков. Само собой, в ходе регулярных посиделок вокруг братчины друзья решали свои хозяйственные дела и обсуждали интересные для всех политические темы. От английских закрытых клубов братчины отличались тем, что вполне законодательно имели юридический иммунитет от государственных властных органов по поводу любых внутренних разногласий.

Любые споры членов любой братчины решались исключительно членами братчины!

Однако, когда в конце XVII века из юрисдикции боярских братчин было изъято право вершить суды по уголовным делам, а Петр I начал насаждать западничество, в дворянской среде этот обычай стал постепенно отмирать.

По счастью, до низов царский террор не добрался, и в народной среде обычай собираться на пиры-братчины продержался до начала ХХ века.

Братчины существовали как цеховые и артельные, так и общинные. В общинных (сельских) братчинах нередко участвовали помещики – хотя духовенство им это очень не рекомендовало. Однако на таких общественных пирах решалось множество административных вопросов по долгам, налогам, ловам, общинным землям, содержанию дорог, призывам в армию и так далее, а кроме того, – на братчинах вершился обязательный к исполнению селянами уголовный суд.

Тут надо отметить, что суд общинный зачастую радикально отличался от суда государственного.

Вот, к примеру, представим себе, что некий Степан убил по пьяни некого Петра.

С точки зрения современного человека – Степе открывается прямой путь на каторгу.

С точки зрения братчины – подобное решение является верхом кретинизма.

Во‑первых – смерть Петра оставляет его семью сиротами. И кто же их теперь будет кормить?

Во‑вторых – если еще и Степана на каторгу, то без кормильца уже две семьи!

И кто за них за всех пахать станет?

Выходит, по уму и справедливости, Степу нужно оставить в деревне – и пусть обеспечивает все голодные рты за двоих, за себя и убитого Петра.

Если же больные на голову «городские» станут приставать с требованиями выдать им убийцу для наказания, следует спихнуть им какого-нибудь опустившегося безземельного голодранца. Община без такого холостяка сильно не пострадает, вот пусть он и жрет казенную баланду, чтобы «городские» отвязались.

И, кстати… Если в деревню забрел какой-нибудь приличный холостой мужчинка – опустевшее хозяйство можно отдать ему, насильно женив на вдове…

Теперь понятно, почему прогуливать подобное мероприятие даже для помещика было себе дороже? И почему братчины так долго и успешно удерживали обособленный, независимый юридический статус?

Ведь как к «обществу» ни приставай, оно все равно все сделает по-своему, по уму. Не по закону, а по справедливости…

Дабы братчины были сытными и обильными, во многих регионах (вплоть до ХХ века!) по обычаю выкармливались специальные животные, каковые закалывались именно на общинный пир-братчину. И поскольку данный обряд страшно похож на принесение в дар котлу-братчине жертвенного животного – среди этнографов возник даже таковой термин, как «котельная вера» или «религия братчины»

Такая вот существует у нас в стране последовательная связная история от скифских котлов Геродота до сельских сходов наших дней.

А ведь казалось бы – всего лишь большая медная кастрюля!

Софья Витовтовна

Причина иррациональной ненависти Софьи Витовтовны к Юрию Дмитриевичу и его детям навсегда останется тайной, ибо даже для самой лютой ревности поступки Великой княгини являются перебором.

Однако факт остается фактом – она едва не уничтожила страну и загубила собственного сына в этой яростной и бессмысленной борьбе!

Самым обидным является то, что Великий князь Василий Васильевич был единственным наследником Великого князя Витовта и потому имел полное право на трон Великого Княжества Литовского. Если бы все те силы, ту волю и ту энергию, каковые Софья Витовтовна употребила на войну против своих лучших и мощнейших союзников, – если бы она использовала их для защиты своих прав на литовский престол, да еще при поддержке решительного покровителя своего племянника Юрия Дмитриевича, то Василий Васильевич, несомненно, вошел бы в историю не как жалкая размазня, а как великий собиратель русских земель, присоединивший к московским владениям Литву и тем удвоивший размеры отцовской державы!

Но, увы, история не знает сослагательного наклонения…