Позже

Извини, милая Джуди. Я дурак. Даже это забытье, думаю, должно когда-нибудь закончиться. Я не знал ничего о страховке. И говорить об этом — полный бред. Мое оправдание (если примешь такое) в том, что смерть отца просто выбила меня из колеи. Мною овладело слишком много… незнакомых чувств. Я думал, или пытался думать, пока мой мозг окончательно не устал от этих усилий.

Сейчас со мной снова все в порядке. Мы с дядей Финеасом решили прогуляться и встретить рассвет. Дядя просто разбит, раскромсан на кусочки этой трагедией. Но все же тот факт, что его не было дома в понедельник ночью, и он не пережил тот ужас первого часа после выстрела, кажется, позволяет ему держать себя в руках; в отличии от нас он выглядит вменяемым.

Он был дома прошлым вечером, когда мы вернулись с допроса. Со всех ног побежал нас встречать, умываясь слезами, но не обращал на них никакого внимания. Он один из нас — Квилтер до мозга костей — и, как и мы, глубоко переживает эту трагедию. Но он будто бы окунулся в нее сознательно, а мы здесь застряли по неволе.

К нашему приезду из Квилтервилля Олимпия поднялась с кровати бодрая и в лучшем домашнем платье тетушки Грасии с фартуком. Она определенно помогала Люси готовить ужин для них с дядей Финеасом. Олимпия была отлично одета для жарки яиц и бекона (доктор Джо отправил Донга Ли лечиться в Чайнатаун, но никому об этом нельзя говорить. Он должен остаться там на неделю, так что мы ждем его в понедельник; но думаю, что он приедет и раньше. Тетушке Грасии без него сейчас туго).

Пока мы бродили по кухне и искали себе что-то на ужин, Олимпия исчезла. Но через несколько минут она вновь объявилась, одетая в свое черное кружевное платье, отделанное красными бархатными розами. Жаль только, что к тому времени внизу остались только мы с Люси.

Олимпия остановилась в дверях кухни и спросила, где Пан. Мы сказали, что они с дедушкой поднялись наверх. Она проплыла к столу, произнесла первую часть своей речи «Помоги, Господи, женам Квилтеров», развернулась и вышла. Люси рассмеялась.

Видишь ли, Олимпия так спешила хорошо выглядеть, что совершенно забыла про заднюю часть своего платья. Помнишь этот длинный квадратный корсет, в двух местах «украшенный» огромными пятнами алых бархатных роз? Так вот, она забыла их снять.

Не то чтобы это было забавно. Люси смеялась, как можно догадаться, не несмотря на свою беду, а из-за нее, от безысходности. Если бы Люси была в порядке, не съеденная недельной истерикой, она бы ни за что не стала смеяться над Олимпией. Не помню, чтобы кто-либо нас учил никогда над ней не смеяться. И все же у нас в доме это было не принято.

Олимпия обернулась. Она была такая бледная, что яркие красные румяна на ее щеках, казалось, вот-вот отвалятся. Она подошла вплотную к Люси.

— Ты смеешься надо мной?

Я пытался сказать ей, что Люси не смеялась. Что она была не в себе, что у нее истерика и она сама не понимает, что делает.

— Она может и не знать, — сказала Олимпия, — но вот я знаю, что она смеется надо мной. Почему? Потому что я старая и слабая и больше не красивая; потому что мой муж унижает меня и пренебрегает мной.

С этими словами она вновь уплыла, шелестя украшениями на своем корсете. Люси, конечно же, расплакалась.

Я чувствовал себя каким-то Робин Гудом. Хотел бы я привести тебе какой-нибудь пример, возможно чтобы объяснить то, о чем я хочу тебя сейчас попросить.

Джуди, я хочу, чтобы ты написала Люси и настоятельно попросила ее приехать и пожить какое-то время у тебя. Не говори, что ты делаешь это ради нее.

Люси слишком храбрая, чтобы бросить семью. Скажи, что это ради тебя. Скажи, что тебе нужна ее помощь, с Грегом не справляешься — и так далее. Не буду диктовать тебе твое письмо, просто прошу сделать его убедительным. Расходы на ее переезд я беру на себя. Ей нужно на время отсюда уехать.

Ей всего лишь двенадцать, она очень впечатлительная. Мы поступили очень глупо, оставив ее так надолго с Олимпией. Не мне тебе рассказывать, какая смелая и проницательная обычно бывает Люси. Она все это нормально переживет, если мы дадим ей хоть кусочек шанса. Но здесь, с Олимпией под боком, которая постоянно треплет нервы, рассказывает Бог весть что и берет с нее обещание никому этого не рассказывать, у Люси нет ни толики этого шанса. У ребенка в голове творится непонятно что. И хотя Люси никогда мне не расскажет, черт возьми, я уверен, что это вина Олимпии. Я не могу заставлять Люси нарушать обещание. Но ты можешь себе представить еще кого-нибудь столь дурного, кто смог бы заваливать маленькую девочку секретами и обещаниями в добавок к ее и без того невыносимым проблемам?

После похорон — они состоятся сегодня вечером — я пойду и поговорю с Олимпией на этот счет. Не то чтобы я надеялся, что это много чего изменит. Просто если мы вдруг не сможем отправить Люси к тебе на неделю или около того, я должен все расставить по своим местам.

Она очень напугана, Джуди. Когда мне наконец удалось успокоить Люси, я тут же отправил ее спать. Но она не хотела. Сказала, что ей очень одиноко, и она хочет побыть со мной. И вдруг, ну сама знаешь, как быстро может смениться ее настроение, она сказала:

— Нет, Нил, все это глупости. Просто я стала трусишкой. Прошу, только не говори дедушке. Я боюсь одна подниматься наверх и оставаться в своей комнате.

Я соорудил ей неплохую постель на диване в гостиной и прикрыл ее от света. И, о Боже, я бы не посчитал странным страх Люси, если бы он начался немного раньше — в первую ночь или во вторую. Не стану притворяться, что ни на кого из нас после всего это не нападало что-то наподобие страха. Дедушка теперь сам запирает все входные двери. А я, как ты знаешь, каждую ночь на этой неделе охранял дом (Крис предложил подменить меня, но мне нравятся тихие ночи, когда я могу тебе писать. К тому же мне очень нужно чем-то заниматься, и это меня вполне устраивает). Нет, страх Люси был бы вполне естественным, если бы он начался раньше. Но он проявился только сейчас, и это говорит о том, что какими бы глупостями ни пичкала ее Олимпия, они очень напугали Люси. Поэтому я уверен ты поймёшь и согласишься со мной, что ее надо как можно скорее отсюда увозить.

Тетушка Грасия уже на кухне зовёт всех к завтраку. Пойду перекушу и съезжу в Квилтервилль, хочу успеть отправить тебе это письмо на номере двадцать четыре.

Твой любящий брат,