Тем же летом далеко на север от реки Днепр норвежский король Олаф Харальдсон, по прозвищу Толстый, охотился вместе со шведским королем, своим тезкой Олафом Шетконунгом — в землях, которые считались норвежскими, но были захвачены шведами. Тридцатипятилетний Шетконунг был сыном королевы Сигрид Гордой и ее первого мужа Эрика Победоносного. Его родители были язычниками, а их сын — первым христианским королем Швеции. Двадцатилетний же Олаф Харальдсон был только что провозглашен норвежскими бондами первым христианским королем Норвегии. Они встретились как добрые соседи-христиане и договорились о мирном разрешении пограничного конфликта. В честь этого и была организована совместная охота на кабана, на которой вепрь поранил молодого норвежского короля в правый бок.
Норвежец, лежа на спине в охотничьей хижине, вслушивался в звуки пира своей дружины с людьми шведского короля. Внезапно дверь открылась, от ворвавшегося ветерка колыхнулось пламя на углях земляной жаровни. В помещение с низким потолком зашла четырнадцатилетняя королевна Ингигерда — длинноволосая блондинка в грубой льняной рубахе без рукавов грязно-голубого цвета, с узлами тесемок на обнаженных плечах.
Олаф лежал на бурой медвежьей шкуре, закрытый по грудь шерстяным плащом, его мускулистые руки покоились поверх ткани. Он недоуменно посмотрел на вошедшую девушку. Та села к нему на ложе. Норвежец попытался было приподняться, но блондинка положила ладонь ему на губы и силой заставила его принять прежнее положение. Загадочно поглядывая на короля, она расшнуровала свою рубаху и стянула ее с плеч, обнажив острые девичьи груди с розовыми сосками.
— Какая ты красивая, — только и произнес молодой король, когда она прилегла на него этими грудями.
Юная шведка ничего не ответила, лишь пристально посмотрела прямо в глаза норвежца и легонько поцеловала его в губы. Затем она стянула с него шерстяной плащ и «оседлала»…
У охотничьего костра в это время беседовали шведский король Шетконунг и норвежский епископ Зигфрид.
— Как только языческий конунг Ринг Дагссон из провинции Оппланн выступил против нашего короля, — рассказывал епископ, — по приказу Олафа Харальдсона был ослеплен старший сын Ринга Дагссона — Рюрик. Вместе с младшим сыном Дагом их сослали в Гренландию.
— У него еще был средний сын, Эймунд, — проявил свою осведомленность Шетконунг.
— А средний сын Ринга — Эймунд — успел уплыть на службу к византийскому аколуфу Ижберну, — пояснил Зигфрид.
— Я рад, что в наших королевствах и между нашими королевствами теперь мир, — заявил шведский король.
— Теперь этот мир надо закрепить, — предложил епископ. — Я заметил, как твоя дочь заглядывается на нашего короля. Предлагаю повенчать их в нашем храме Святого Климента, что построил еще прежний норвежский король, покойный Олаф Трюггвасон.
— Ингигерда еще слишком юна, чтобы рожать детей, — возразил ее отец. — Давайте обождем пару лет.
…Юноше было немного больно из-за раны в правом боку. Отроковица же закрыла глаза, переживая болезненные ощущения от того, что собственной рукой направила в себя восставшую мужскую плоть. Она вытащила из-под себя окровавленные пальцы, показала их норвежцу и помазала своей кровью его рану от кабаньего клыка.
— Кровь девственницы лечит даже смертельные раны, — наконец-то произнесла шведка свои первые слова.
Молодой мужчина наслаждался близостью каждой клеточкой своего тела. Он гладил бедра сидевшей на нем девушки, ласкал ее нежную кожу и чуть сжимал упругие выпуклости грудей. Ингигерда двигалась неспешно, стараясь не разрушить его наслаждение внезапной болью. Она оперлась руками на его грудь, чтобы перенести на них вес тела, приподнялась на бедрах и опять нанизалась на мужскую плоть, с удовольствием наблюдая усладу, вспыхивающую в глазах ее любовника. Наконец она сама закрыла глаза, отдаваясь собственным ощущениям…
В те времена женщины в Скандинавии имели высокий правовой статус. Они могли владеть землей и управлять собственностью. У них был непререкаемый авторитет в делах хозяйства. Когда мужья отсутствовали, они в одиночку управляли фермой. Женщины не могли вести судебные процессы, но их неутомимая энергия подливала масла в огонь кровной вражды, даже когда мужчины согласны были ее прекратить.
Скандинавская королева была, с одной стороны, женой короля, но с другой — еще и правящей королевой. Образно ее называли «женщина с чашей». Скандинавская королева активно участвовала в политической жизни и была совершенно самостоятельной фигурой. На пиру дружинников она появлялась с чашей меда или пива и обходила с ней воинов, причем в последовательности, которую устанавливала сама и которая могла быть согласована с королем, а могла — и нет. Здесь действовали свои правила.
В первую очередь королева должна была оделить ритуальным хмельным «напитком счастья» самых знатных мужей. Во вторую — юношей, наиболее выдающихся своими храбростью и удачей, любимцев богов. В третью — гостей. Именно королева устанавливала внутрисоциальные связи между воинами дружины скандинавского короля: последовательностью подачи своей чаши она маркировала социальное положение каждого. К тому же, вручая от себя чашу с медом, скандинавская королева нередко произносила напутственные пожелания, которые отражали политическую ситуацию.
У норвегов, данов, свенов и русов были также отличные от остальной Европы правила брака и развода. Прежде всего, в дохристианскую эпоху выдать скандинавскую женщину замуж без ее согласия было практически невозможно. Конечно, родители могли настаивать, требовать, но все равно согласие невесты было необходимым. Потому что если она во время брачного пира заявляла: «А я не хочу», — то все, свадьба расстраивалась. Кроме того, невеста, а потом жена, имела право «хлопнуть дверью» в любой момент, ничего при этом не потеряв ни для своей чести, ни для своего достоинства, ни для своего достатка. От родительской семьи ей полагалось приданое, которое становилось общей собственностью с мужем, но от мужа она получала так называемый «утренний дар», который в случае развода оставался у нее. Причем этот дар должен был соответствовать родительскому приданому. «Утренний дар» мог выражаться в земельной собственности, в ювелирных изделиях, дорогих одеждах или в виде поголовья скота. После развода это было неотчуждаемо.
Если муж-викинг каким-то образом навлекал на себя гнев жены, она могла в любой момент объявить о разводе. Например, женщина-викинг могла объявить о прекращении брака из-за нелояльного отношения мужа к ее родственникам. Или же если муж скомпрометировал себя, уронив честь и достоинство.
Но никогда для скандинавской жены не было поводом для развода наличие у мужа наложницы. Развестись из-за наложницы считалось среди женщин-викингов чрезвычайной глупостью. Потому что наложница — это нормальная часть домохозяйства. Дети наложницы могли признаваться законными детьми. Для этого отец должен был посадить ребенка на колени и произнести ритуальную фразу. После этого ребенок считался законным отпрыском, который имел такие же права на наследование, как и дети жены. Так было, например, когда наложница князя Святослава — Мальфрида — родила ему сына Владимира.
Система конкубината сохранялась у скандинавов и русов долгое время и в христианское время. Половина норвежских королей того времени — это дети конкубин. У русов это называлось «введение в род через отцовское колено». И у викингов, и у русов была устойчивая традиция «матчества», когда отчество образовывалось от имени матери, а не от имени отца. Носителями матчества могли быть люди, которые росли без отца и которых воспитывала мать. Они получали матроним, образованный от имени матери, которая могла быть как раз конкубиной. Например, сын могущественного галицкого князя Ярослава Осмомысла от конкубины Настасьи, которого Ярослав очень любил и которому оставил княжеский престол, носил имя не Олег Ярославич, а Олег Настасьич. А сын датской принцессы Эстрид Свенсдоттер (дочери Свена Вилобородого) и сконского ярла Ульфа Торгильсона стал королем Дании под именем Свен и матронимом Эстридсон. Свен Эстридсон. Вообще наличие отчеств (и матчеств) по сей день объединяет потомков викингов — шведов, норвежцев и датчан с потомками русов — украинцами, белорусами и русскими.
Через два года на границе между Швецией и Норвегией на берегу реки Эльв были установлены шатры для пиршества в честь помолвки между королевной Ингигердой и королем Олафом Толстым. Жених не смог приехать сам и прислал вместо себя уполномоченного вельможу Рюара, чем несказанно разобидел невесту. На пиру она сидела рядом с норвежцем и смотрела в сторону.
— Тихо! — встал Рюар и поднял руку. — Я за жениха говорить буду, замолчите все!
Он взял в руки специальный ритуальный кубок, наполненный хмельным медом.
— Ингигерда, мы слишком долго ждали, пока ты подрастешь!
Приехавшие гости со стороны жениха похабно загоготали.
— Выпей это, — Рюар протянул Ингигерде рог, — и будешь норвежской королевой!
При этих словах мать невесты, королева Швеции Эстрид, недовольно поджала губы. Ингигерда выпила, но на глазах ее заблестели слезы.
— Если кто-то хочет что-то сказать против этой свадьбы, — начал ритуальную формулу Олаф Шетконунг, — то скажите это сейчас или замолчите навсегда…
— Я против! — раздалось у входа в шатер, и в него вошел богато, по-византийски одетый мужчина.
— Кто ты такой? — спросил, подбоченившись, Рюар.
— Человек, который против женитьбы твоего короля на Ингигерде, — был ему ответ.
Невеста недоуменно посмотрела на внезапное препятствие ее браку с Олафом Толстым, который, как ей теперь казалось, был всего лишь детским увлечением.
— Влюбленный незнакомец? — уточнил Рюар. — Вызов от тебя я не приму.
— Я — Эймунд, сын Ринга, конунга Оппланна, воевода князя Ярицлейва из Хольмгарда.
— Сын Ринга, который боролся с моим кузеном королем? — спросил опешивший от неожиданности Рюар. — Он бы дорого дал за твою голову!
Последние слова Рюар выкрикнул уже в прыжке с занесенным топором. Но Эймунд уклонился от удара раз, и другой, и третий. Ограниченное пространство между столами не позволяло ему обнажить свой длинный меч. Наконец он сумел это сделать, но как раз в этот момент Рюар нанес ему удар в живот верхней поверхностью топора. Эймунд упал между столами. Старая рана, полученная от меча муромского князя Глеба, дала о себе знать резкой парализующей болью.
— Йе-э-э-э-а! — налетел на него Рюар, замахнувшись топором.
Эймунд с большим трудом увернулся, и кузен короля разрубил надвое попавшуюся под руку скамью. Рюар замахнулся еще раз и попал по столу, и вот тут-то меч Эймунда одним ударом отрубил правую ногу Рюара выше колена. Кузен короля Олафа обреченно закричал что есть мочи и грохнулся оземь. Вместе с криком из него вылетела и его жизнь.
Ингигерда отвернулась от ужаса и отвращения. Гости-норвежцы повскакивали с мест. Но тут королева-мать, тридцативосьмилетняя Эстрид Ободритская, дочь вождя славян-ободритов, переступив через еще теплый труп Рюара, поднесла Эймонду чашу с медом и спросила:
— С чем тебя прислал к нам конунг Хольмгарда Ярицлейв Вальдемарсон?
Новгородский воевода осушил кубок и поклонился сначала угостившей его шведской королеве, а потом, гораздо ниже, самому королю Олафу Шетконунгу.
— Войско новгородского конунга Ярицлейва под моим командованием захватило Кенугард и полонило жену князя Свантепулькера и его бояр. Но тесть Свантепулькера, польский король Болеслав Храбрый, напал на Кенугард вместе с печенегами и Свантепулькером. Они отбили Киев и полонили жену Ярицлейва Агату и их сына Илью. В плену Агата умерла. Князь Ярицлейв предлагает королю Швеции совместно отвоевать Киев у Свантепулькера. Также Ярослав просит себе в жены королевну Ингигерду и, в случае ее согласия, обещает ей в качестве утреннего дара город Альдейгьюборг со всеми окрестными землями![5]
— Ты согласна, доченька? — спросила Эстрид у онемевшей Ингигерды и сообщила для справки: — В утренний дар русский князь предлагает тебе столько земли, сколько занимает половина Норвегии!
— А он сильно старый? — поинтересовалась юница.
— Яроцлейву Вальдемарсону тридцать лет, — ответил Эймунд.
— А можно я назову его утренний дар Ингерманландией? — спросила Ингигерда.
— Это будет твоя собственная земля, и ты можешь называть ее как тебе угодно! — улыбнулась королева-славянка.
— Я согласна! — поклонилась шведская королевна свату новгородского князя.
— А ты согласен? — спросила королева у своего мужа.
— Я-то готов послать войска в Кенугард хоть завтра, вот только что я скажу королю Олафу Толстому? — засомневался Шетконунг. — Я ведь поклялся на тинге в Упсале, что выдам за него свою дочь!
— Так выдай за него свою дочь Астрид от наложницы Эдлы, она всего-то на год младше моей Ингигерды! — посоветовала мудрая королева.
На том и порешили. Так Эймунд Рингсон отомстил норвежскому королю Олафу Харальдсону, уведя у того из-под носа нареченную невесту. А новгородский князь Ярослав женился на шведской королевне Ингигерде и с помощью ее дружины шведских викингов разбил печенегов и поляков своего брата Святополка и короля Болеслава Храброго. Польский король запросил мира и в качестве жеста доброй воли освободил Илью Ярославича. Еще через год князь киевский Ярослав Владимирович женил четырнадцатилетнего сына Илью на двадцатилетней принцессе Маргарите Датской, самой младшей дочери Свена Вилобородого и Сигрид Гордой.