Невысокие горы сливались и переходили одна в другую, словно огромные застывшие волны. Папоротники сменились горным кустарником дикорастущего кофе. Он расцветал зеленью самых ярких тонов.

Плавные изгибы дорог и складки невысоких гор очень напоминали природу восточного Прикарпатья, только были совершенно безлюдными. Зато солнце сверкало здесь без устали и палило нещадно, совсем уж не на карпатский лад.

— Забавная история у вас получилась с этой обезьяной, — говорил Игорь своей попутчице. — Помню, мне отец рассказывал, как он с приятелем после вахты в Сургуте сняли роскошный номер на две комнаты. Открыли дверь, побросали свои геологические рюкзаки с палатками и спальниками и отправились в ресторан. Вернулись оттуда такими «кучерявыми», что не смогли найти в прихожей ни выключателя, ни входа в комнату. Тогда они развернули свои спальнички и переночевали прямо на полу этой прихожей.

— Ахахахах! — рассмеялась Сигрид. — А наутро?

— А наутро попрыгали на кроватях, чтобы никто не подумал, какие они дураки: заплатили за «президентский» номер, а спали у двери на коврике, как собаки.

— Ну, вместо меня на постели попрыгала обезьяна, — заключила Колобова.

— Конечно, был риск, что она бешеная, — согласился режиссер. — Но я обожаю риск.

— Тогда вы из тех, кто создает империи? — спросила шведка.

— Вы очень любезны, — не привыкший к таким комплиментам, коряво отблагодарил шведку украинец.

Дорога превратилась в «русские горки», «ленд роверы» то и дело с поскуливанием тормозов спускались в долины и вновь, надсадно подвывая, взбирались на крутые склоны.

— Сигрид — хорошая женщина, — неожиданно сказал Маломуж. — Конечно, у нее на все есть свое мнение, не всегда разумное, например, по поводу одежды… Я видел по твоему взгляду, что ты не одобряешь того, как она оделась…

— Не одобряю, — согласился Лавров.

— Почему ты ей об этом не сказал? — поинтересовался оператор.

— Нет необходимости, — пояснил журналист. — Она поймет это сама.

На вершине одной горы они постояли, чтобы дать остыть моторам. Когда заглушили двигатели, тишина окутала экспедицию, точно мягкое одеяло; только слышно было, как чуть посвистывает трава, колеблемая ветром.

— Ох! — простонала женщина. — Какие же эти «ленд роверы» все-таки неудобные, у меня от тряски ажно мозги вспахтались.

Виктору было смешно слышать, как шведка пытается подбирать русские слова, чтобы казаться докой в языкознании и сленге.

— Вас укачало? — уточнил Лавров с улыбкой.

— Я в полном порядке! — надменно заявила Колобова и демонстративно спортивной походкой принялась ходить вокруг машины так, как будто она в тренажерном зале.

— Один момент, — Лавров поймал ее за локоть и приказал Хорунжему: — Игорь, принеси чемодан с одеждой миссис Колобовой.

Женщина посмотрела на журналиста с недоумением.

— Ваш наряд хорош для пробежки где-нибудь в парке культуры и отдыха в Москве, но не здесь, — объяснил Лавров и потребовал: — Идите в кусты и переоденьтесь.

— Это почему же? — возмутилась Сигрид.

— Это для того, чтобы местные жители не просили: «Прогоните обезьяну!» — рассердился Виктор. — Делайте, что я вам говорю.

— Грубиян, вы не умеете жить! И одеваетесь, как… сторож картофельного склада! — процедила сквозь зубы Сигрид, но подчинилась: она с негодованием выхватила свою сумку из рук Лаврова и отправилась в укрытие.

— И не надевайте ничего белого. Малярийные комары не разбирают, где попа миллионерши, а где поварихи, — добавил вдогонку Виктор под беззвучный хохот Маломужа и Хорунжего.

— Жалкий журналистишка, что он о себе возомнил? — ворчала себе под нос шведка.

За ней шел Хорунжий и нес чемодан. Женщина показала пальцем, где его поставить и махнула кистью руки — мол, уйди.

«Хоть бы «спасибо» сказала, — подумал режиссер. — Я ей что, бляха-муха, гостиничный бой, что ли?»

— Несносное поведение! — продолжала ворчать шведка, снимая длинную белую юбку.

Ее ярко-белые трусики на округлых ягодицах светились сквозь ветки кустарника, но белые мужчины старались туда не смотреть. Черные смотрели, разумеется, по служебной необходимости. Пока женщина надевала светло-кофейный костюмчик «сафари», паук размером с детскую ладошку забрался в складки белой юбки. Сигрид вернулась к машинам с прежней одеждой, переброшенной через левую руку. Ей хотелось сложить ее поаккуратнее, используя для этого ровную поверхность сидений. В кустах, на траве, этого сделать было решительно невозможно.

— А что, Сигрид, — заметил Маломуж, — тебе идет!

— Ага, буду теперь выглядеть как секьюрити в супермаркете.

Лавров посмотрел на нее, чтобы оценить, для какого именно супермаркета более всего подходит ее теперешний наряд — может, для «Сильпо»? И тут он увидел огроменного паучищу, копошившегося в складках белой юбки в руках Сигрид. Лицо мужчины мгновенно изменило выражение с лукавого на сосредоточенное.

— Если вы не будете шевелиться… — сказал он с подчеркнутым спокойствием, а потом резко хлестнул по юбке рукой.

На верхней части тельца свалившейся на землю омерзительнейшей самки паука-бабуина был пестрый рисунок: черные мелкие пятнышки, точки и полосы на серовато-белом фоне.

Сигрид пристально посмотрела на гигантское насекомое.

— Паучок? — И тут же в ужасе отпрянула.

«Ага, спеклась, прынцесса? — бормотал Хорунжий. — Тут тебе не здесь, как говорили в армии…»

Через два часа они добрались до довольно широкого ручья. Он тек между двумя грядами холмов, чуть изгибаясь плесом наподобие лукоморья, и сверкал, будто был покрыт льдом. Его берега почти сплошь поросли непролазно густой травой и мелким кустарником. Вспугнутый шумом бегемот бросился в воду, как лягушка. Сигрид оглядела воду и заметила пару крокодилов. «Господи, как хорошо, что мы в машине!» — эмоционально подумала женщина.

— Это еще что, мэм, — будто перехватив ее мысли, широко улыбнулся гнилыми зубами Нима. — Вот когда у бегемота брачный период, он может машину на ходу опрокинуть. А потом крокодилы обязательно подерутся с бегемотом за добычу… Тут уж главное вовремя удрать.

— А крокодил может догнать человека? — испуганно спросила шведка.

Нима, не отпуская руля, внимательно осмотрел Сигрид с ног до головы.

— Не-е-ет. Меня — нет… А вас — догонит.

— Спасибо, успокоил! — недовольно фыркнула женщина под хохот водителя.

И вот наконец долгожданный привал.

Путешественники решили поставить тенты и переждать самое пекло, да и водителям был необходим отдых. Европейцы сидели в тени под парашютным шелком и пили холодный ромашковый чай — хорошее средство для дезинфекции. Эфиоп-автоматчик подошел к ним с двумя кружками и жестом попросил тоже налить ему из термоса. Хорунжий налил.

— Мы сейчас где-то здесь, наверное… — склонился над картой Игорь, начертив карандашом небольшой крестик.

— Хороший у нас навигатор! — похвалил Лавров. — С таким навигатором как за каменной стеной…

Хорунжий улыбнулся, растаяв от похвалы, но Виктор тут же продолжил:

— …за каменной стеной, но без двери: заведет, и хрен выберешься.

Под хохот Маломужа подошел один из охранников-эфиопов, посмотрел в карту, но, поймав недоуменный взгляд журналиста, широко улыбнулся и ретировался.

— До поселка Борама осталось не так уж далеко. Говорят, люди племени боран непредсказуемы и очень опасны.

— А вам самому не приходилось с ними встречаться? — поинтересовалась Сигрид, отхлебывая прохладный напиток мелкими глотками.

— Доводилось. С людьми из племени раханвайн, например, — признался журналист и вспомнил пируженки от сомалийца из Винницы. — Они не доверяют не только белым, но даже другим африканцам.

— Да?..

— А еще с людьми из племени дарод, которые с завязанными глазами попадают камнем в летучую мышь, — подтвердил Маломуж.

— Да-а? — еще больше удивилась Сигрид.

— А еще с народом бенадир… — добавил Маломуж.

— А еще есть племя бубал, где у мужчин гигантские гениталии… — блеснул эрудицией Игорь.

— Так, прекратите сейчас же! — покраснев до ушей, вскрикнула Сигрид и, понимая, что в мужском обществе кто-то обязательно начнет пошлить, тут же отвлекла группу: — А мой водитель из какого племени?

— Нима? — переспросил Виктор. — Он из племени динка. У них там все высокие.

— Двухметр-о-о-овые?!

— Вообще-то у Нимы рост 230 сантиметров, — улыбнулся Виктор. — У его мамы — 208 сантиметров, а у папы 204. У них там много высоких…

— Если бы у меня был рост два ноль восемь, я бы повесилась, — выпалила Сигрид.

— Могу вас разочаровать, мадам. Вы бы такого дерева не нашли, — брякнул Маломуж.

— У вас в группе одни хамы! — возмутилась женщина под общий смех.

— А сколько времени у нас займет доехать до базы пиратов, селения Зейла? — спросил Хорунжий, переводя разговор на другую тему.

— Недели две, может, месяц, — в шутку пообещал Виктор. — Надеюсь, Сигрид их выдержит.

Шведка поперхнулась ромашковым чаем.

— Вам со мной скучно? — спросила она недружелюбным тоном.

— Нет, пани Колобова, — поднял бровь Лавров. — Но веселье еще не началось.

— Что ж, когда оно начнется, давайте повеселимся как следует! — с металлом в голосе произнесла шведка.

От сдерживаемого гнева ее акцент еще больше усилился и стал похожим на произношение киношных эсэсовок из фильмов про фашистов. Лавров не стал отвечать ей очередной колкостью и вышел из-под тента, покусывая сорванную былинку. Сигрид с вызовом посмотрела на Маломужа. Тот только спрятал глаза, пожимая плечами.

Срывы шведки были неслучайными: пытаясь не показывать своего горя и не раскисать перед мужской компанией, она в глубине души была полностью истощена отчаянием. Вся эта затянувшаяся неизвестность, неподтвержденные слухи о смерти мужа и ожидание, ожидание… Поездка, которая изначально сулила немало опасностей, была затеяна ею не только из угасшей надежды все-таки увидеть любимого мужчину, но и из желания приблизить развязку всего этого кошмара. Какой бы она ни была… Поэтому Сигрид изо всех сил старалась не только скрывать свою скорбь, но и держаться на равных с мужчинами и даже, весьма неуклюже, конкурировать в выдержке с самим Лавровым. Как много нелогичных действий совершаем мы порой в попытке выглядеть в глазах окружающих лучше, чем мы есть…

Пока шоферы спали на сквознячке под тентом, автоматчики, сидя прямо на земле в тени от внедорожников, негромко пели дуэтом на разные голоса какую-то африканскую песню, причем один из них аккомпанировал на перевернутом пластиковом ведре.

Лавров пристроился в тени у другого колеса и тут же пожалел об этом: от мотора несло труднопереносимым жаром. К нему подошли Сигрид и Олег. Хитрый оператор пристроился за женщиной, чтобы незаметно снимать эфиопов, делая вид, что ему для чего-то срочно понадобился Виктор.

— Странно. Эфиопы, а поют на суахили… — тихо гундосил Маломуж.

— Не удивительно, Олег. Тут много смежных племен, причем повсюду. Смешанные браки кругом… Да и вообще. Ты же поешь песни Челентано?

— Лошадка ми кантаре? — засмеялся оператор.

— Ну вот… — кивнул Виктор. — Почему же эфиоп не может петь песни танзанийца или кенийца?

— О чем они поют? — спросила Колобова, вслушиваясь в голоса охранников.

— О разном, — ответил журналист, который неплохо знал суахили. — О работе, о деньгах, которые они собираются за нее получить, о своих женах и невестах, обо всем, что они будут делать, когда вернутся домой…

Полицейские встали и, согнувшись, стали ходить «хороводом». Труха от их шортов обсыпалась с каждым шагом.

— А сейчас они о чем поют? — не выдержал и спросил уже сам Маломуж.

— А сейчас они поют о Сигрид, — ответил Виктор. — Они называют ее женщиной с солнечными волосами.

— О! — отозвалась польщенная шведка, взявшая себя в руки и снова надевшая маску «со мной все в порядке». — А еще о чем?

— Они поют, что вам очень повезло, потому что Бвана-Вики, то есть я, — Лавров ткнул себя пальцем в грудь, — защитит вас от диких животных и от всех ужасов джунглей и что, наверное, он сильнее даже Белого Масая.

Женщина прикрыла глаза и улыбнулась такому неистовому хвастовству. Эфиопы в это время под «там-там» из красного пластикового ведра наскакивали друг на друга и стукались плечами.

— А кто такой этот Белый Мазай?

— Не Мазай, а Масай, — засмеялся Виктор. — Мазай зайцев спасал, а масаи — это племя аборигенов в Кении и Танзании. Но кто такой Белый Масай я и сам не знаю. Наверное, какое-то божество их мифологии.

— Нима! — тихонько позвал журналист длинного водителя. Тот подполз к сидящим на четвереньках, хотя и в таком положении казалось, что он над ними стоял.

— Да, бвана Викто́р!

— Кто такой Белый Масай?

— О-о-о! — восторженно пролепетал худой великан. — Это самый сильный, справедливый и умный Дух Африки!

— Да-а-а? Ну, тогда это точно не я, — засмеялся Виктор. — А легенда о нем есть?

— По-разному говорят, бвана, — сосредоточенно изрек Нима. — Одни говорят, что это переродившийся жираф, которому надоело, что львы воруют его детей. Другие — что это масай, родившийся белым. В племени его стали обижать за то, что у него плохой цвет кожи, и в конце концов выгнали его и после этого он стал таким, как есть. Но я больше склоняюсь к третьей версии…

— Ну, поведай! — заинтересовался Лавров.

Ему было очень смешно оттого, что Нима говорит языком следователя. Услышать «склоняюсь к третьей версии» от потомка эфиопского скотовода — это нечто.

— Говорят, что Белый Масай вообще не с нашего материка. Что он живет там, где целые горы из холодной ваты (так Нима называл снег), как на Килиманджаро. И оттого он сам белый. А второе имя у него Па́юл.

— Во как! — неподдельно удивился Виктор, глядя на Сигрид. — Паюл. У нас в армии был прапорщик по фамилии Паюл… тупой-тупой…

Сигрид ничего не сказала, только тихонько засмеялась в ответ, а Нима так увлекся рассказом, что не замечал реакции гостей:

— Древние говорили, что Белый Масай приходит тогда, когда кругом беда и некуда от нее деться. Приходит и насылает на врагов все проклятья сразу.

— Бред какой! — громко фыркнула Сигрид. — Какой дурак это придумал?

Виктор приложил палец к губам и глазами показал на снимающего оператора.

— Пойду-ка я лучше спать, — шепотом ответила Сигрид.

Однако уснула дочка миллионера ненадолго. Ее лица легонько коснулась маленькая бабочка, и она вскочила с отчаянным воплем. Прибежал Лавров, голый по пояс, со своим легендарным гвинейским тесаком в мускулистых руках. Он осмотрелся и вопросительно посмотрел на шведку.

— Прошу прощения, — Колобова стеснялась поднять на него глаза. — Мне приснился этот кошмарный паук, простите меня!

Наконец она посмотрела ему в лицо и в тени палатки заметила, что его светлые волосы уже на две трети седые, просто на свету это не так заметно. Седой, мускулистый, с венами, выступившими на руках, сжимающими гвинейский нож, он смотрел на нее и молчал. А она была такой нелепой здесь, в Африке. Представлялась сильной скандинавской женщиной-викингом, а сама, со своими натянутыми до предела нервами, пугается обыкновенной бабочки.

Лавров развернулся и, так ничего и не сказав, вышел из палатки.

— О-о-ох! — перевернулась на живот молодая женщина и спрятала от стыда лицо в кулаки.

— Я слышал, как кто-то кричал, — к Лаврову подошел режиссер Хорунжий.

— Тебе показалось, — пожал плечами журналист. — Я ничего не слышал.

Олег заглянул под тент к женщине и увидел ее глаза «на мокром месте».

— Сигрид, может, вернешься с эфиопскими полицейскими назад в Дыре-Дауа, когда мы доберемся до Борамы?

Шведка упрямо замотала головой. Она не хотела говорить, чтобы ее не выдал голос…

Въехав в настоящий тропический лес, они смогли продвинуться совсем недалеко: дорогу перегородило упавшее поперек огромное дерево. Нет, это никакие не партизаны, просто дерево сгнило и рухнуло. Пришлось распиливать его на куски и получившиеся бревна оттаскивать на обочину. Поняв, что это займет у эфиопов немало времени, Виктор предложил пройтись по дороге пешком, а машины потом догонят.

— Я не пойду, — отказался Маломуж, навешивая на Canon MarkIII зум-объектив и расчехляя штатив-стедикам. — Лучше на месте раскадрую «трудности экспедиции».

— А я пойду, — сообщил Хорунжий. — Вот только попрошу у Нимы его дробовик, а то мало ли что.

Они отошли совсем недалеко, еще слышен был звук «вжух-вжух» от двуручной пилы, как Виктор указал на питона, притаившегося на развилке высокого дерева. Игорь вскинул было свою «мыльницу», но фотообъектив не «ловил» тело змеи в сочетании светлых пятен и темных теней от листьев. Просека в джунглях по бокам поросла высоким густым кустарником. За ним местами, отбрасывая тень на дорогу, поднимались деревья повыше, затем стояли гиганты с пятиэтажный дом. В их ветвях трещали и прыгали обезьяны. Сигрид впервые видела их не в зоопарке или на подоконнике гостиничного номера, а в естественной среде.

Через какое-то время она утомилась идти с запрокинутой головой, наблюдая за передвижением целой стаи обезьян, и заметила, что слишком уж обогнала мужчин, поэтому присела обождать их на старый трухлявый ствол дерева, лежавший у края тропы.

— Мило, не правда ли? — спросила она, не оборачиваясь, у того, кто первым до нее дошел. — Так величественно! Я запомню это на всю жизнь!

— В этом я уверен, — отозвался Лавров.

— Такое умиротворение, — сказал Хорунжий, поставил ногу на бревно, на котором сидела Колобова, и величаво огляделся.

— Я бы так не сказала, — не согласилась Сигрид.

— Борьба, которая продолжается вот уже миллионы лет, — заявил Виктор, обходя бревно и оглядывая его со всех сторон. — Здесь есть те, кто убивает, и те, кого убивают. Здесь нет ни пяди земли, на которой не разворачивались бы настоящие баталии.

Его спутники как по команде достали круглые зачехленные фляги и принялись синхронно откручивать крышки.

— Там тоже целый мир, — Лавров поднял руку в сторону сидевшей над ними обезьянки колобуса с пышным белым хвостом. — Лианы тянутся вверх и образуют целые этажи. Наверху лес становится гуще, постепенно солнце перестает проникать вниз и на земле не остается ничего зеленого. Посмотрите!

— Смотрите! — вторила ему Колобова, указав на крупного серого хамелеона с тремя рогами на носу, как у носорога.

Он сидел на другом трухлявом бревне и недовольно удалился, когда она попыталась сфотографировать его на телефон.

— Это падальщик, — пояснил журналист. — Про хищников слышали все, но есть и другая группа животных, которая поддерживает чистоту в лесу.

Группа «натуралистов поневоле» двинулась дальше. Вдруг Виктор схватил Игоря за рукав:

— Осторожно!!!

Режиссер чуть не вступил в самую гущу колонны муравьев-кочевников. Сигрид взвизгнула и вскочила на бревно, вцепившись в плечи Игоря.

— Когда они нападают, то нападают тысячами. Дайте им лишь шанс, и вас обглодают до белых косточек.

Хорунжий мысленно поклялся впредь быть внимательнее и метров через пятьдесят сам увидел зверя размером с поросенка с удлиненной мордой, заячьими ушами и сильным мускулистым хвостом, похожим на хвост кенгуру.

— Муравьед, — определил Игорь, довольный собой, и быстро сделал снимок.

— Трубкозуб, — уточнил Виктор.

— Хищники и одновременно жертвы? — спросила Сигрид, вспомнив муравьев.

— Нет ни одного животного, на кого не велась бы охота, — пояснил Лавров. — Кроме слонов. Их все боятся. Они тут цари природы.

— Слоны? — усомнился Хорунжий. — Разве не львы?

— Нет, не в Африке, — ответил журналист. — Они недостаточно умны и отважны. Здесь царь — это слон.

— А человек? — спросил режиссер.

— Такое же мясо, как и все остальные, — заверил Лавров.

Они двинулись дальше. Вокруг трещали и пощелкивали бесчисленные цикады и кузнечики. Со всех сторон просеку теснила шелестящая чаща, густая и дремучая.

— В джунглях нет места для жалости, справедливости или этики, — философствовал Виктор. — К концу нашего путешествия вам придется принять местные правила игры. Охотиться и подвергаться опасности. Догонять, убегать, убивать и конечно же размножаться. Бесконечный и бессмысленный процесс.

При слове «размножаться» женщина, высматривающая еще кого-нибудь в чаще, взглянула на говорящего.

— А итог всего, — продолжал Виктор, не заметивший этого взгляда, — существо рождается, живет какое-то время и умирает. И все, что от него остается — это иер саба.

— Что это? — не поняла Колобова.

— Иер саба? Такая игра местных мальчишек. Полная бессмыслица. «А» гоняется за «Б», «Б» гоняется за «В», а «В», в свою очередь, гоняется за «А». Потом в обратном порядке. И получается полный хаос, в котором каждый стремится получить что-то от кого-либо еще. Бессмыслица. Но только не для того, кому удается удовлетворить свои желания. В этот момент всем весело и каждый старается ухватить побольше того, что является объектом его желания, потому что этого хочется всем. И этому нет конца. Бесконечная бессмыслица. Глупая игра! — Лавров заметил, что шведка снисходительно улыбается и заключил: — Однако эта глупость мудра.

— Мне жаль… — сказала в ответ на его тираду Сигрид.

— Жаль?..

— Вы устали от жизни, не так ли?

— О чем ты, Сигрид? — спросил ее Игорь.

— О мотивах, — ответила Колобова, — и о танатологии.

— Ты говоришь загадками, — посетовал Хорунжий.

— Вовсе нет, — с горечью возразил ему Лавров. — То, что она говорит — истина.

— Танатология… — задумчиво повторил режиссер, — искусство умирать.

За их спинами послышался звук моторов приближающихся «ленд роверов».

Уже в машине Лавров продолжал размышлять о том, что сказала Сигрид. Эта своенравная блондинка совсем не была пустышкой. Или это горе добавило ей мудрости… Ее слова вдруг что-то зацепили в нем. Искусство умирать очеловечивает человека. Это искусство было присуще традиционным обществам, но оно исчезает сегодня. Раньше человек во время своего старения, умирания все пристальнее всматривался в свое иное будущее. Есть такое выражение «на том свете». Что оно означает? Тот свет. Вещи, иначе освещенные. Иначе увиденные, иначе понятые…

К сожалению, сегодня этот опыт перестает быть ценимым. Нынче люди, приближаясь к последнему опыту своей жизни, подходят к нему не лицом, открыто взирая на него, а спиной, пятясь к последнему рубежу. Для многих людей время старения становится временем схватки за уходящую молодость, за последние ее признаки. Закрасить седину, наколоть кожу ботоксом, чтобы не было видно морщин, одеться по молодежной моде… Люди нередко подходят к своей последней черте с чувством острой зависти к молодым: у них хватает наглости радоваться жизни, быть открытыми миру, наслаждаться сексом, когда я здесь, понимаете ли, страдаю.

А на самом деле очень важно, чтобы у человека появился иной опыт. Не случаен культ стариков, который был когда-то в нашем обществе. Этот культ был связан с тем, что человек, который выключен из активного социального сиюминутного контекста, из активной повседневной деятельности, может посмотреть под иным углом зрения на то, что с нами происходит. И дело не в том, что у него больше чисто житейского опыта и он может раздавать какие-то советы. Нет, отнюдь не только это ценилось в стариках. В них ценилось нечто иное: умение посмотреть иначе относительно новых ценностей. Это взгляд со стороны, взгляд почти монашеский. Взгляд людей, которые не вовлечены в сиюминутные интриги. Сегодня это уходит — это искусство умирать.

Уходит осмысление смерти. Сколько людей умерло смертью, из которой нельзя извлечь никакого урока? Для человека, в отличие от животного, существует только то, из чего он может извлечь смысл, урок. То, что он может осмыслить. То, что мы понять не можем, для нас угроза. Нечто радикально чужое, не поддающееся нашему разумению и поэтому угрожающее, смертоносное. Если человек не в состоянии из опыта своего умирания вынести какой-то важный урок — то это не человеческая смерть настигает его, а смерть животного.

«Ладно, Лавров, не умирай. У тебя еще есть кому приделать нервы…» — иронично закончил свои размышления журналист.