— Он пьет уже пятый день.

— С чего ты взял?

Так начался разговор Макса Радуцкого с полковником Короленко.

Генеральный продюсер телеканала был настолько встревожен, что даже не поздоровался, когда к нему в кабинет вошел бывший офицер спецслужб и старый товарищ. Разговор шел о Викторе Лаврове.

Короленко сидел в кресле напротив продюсера и между пальцев своей единственной руки гонял одноразовую зажигалку. Друзья знали, что так бывает, когда Гаврилыч волнуется. Хотя по ироничному тону полковника этого было не заметно.

— Уж поверь мне, — кивнул Радуцкий. — Я на этом собаку съел.

Короленко поднял брови и удивленно посмотрел сначала на Макса, потом на чучело собаки динго, стоящее на шкафу с незапамятных времен. Сердитый Макс подскочил, как ошпаренный, подошел к шкафу и, сняв динго, спрятал ее за дверцу, закрыв на ключ.

— Ты зря иронизируешь, полковник! Лавров на звонки не отвечает, на работу не является.

— А чего ему являться? Ты же его уволил…

— Ну, мало ли… — запнулся Радуцкий. — Тогда уволил, а теперь не уволил.

— А-а-а, понятно.

Короленко был немногословен. Он сам не мог дозвониться до Виктора с момента его приезда из Африки, хотя очень хотел встретиться.

— Я даже девочек его из Канады пока не возвращаю, — продолжал Макс. — Не хочу, чтобы они видели его таким.

— Каким? — поймал продюсера на слове полковник.

— Ну, каким?.. Не знаю… — стушевался Макс. — Ты в курсе, какие у него запасы спиртного в подвале? Можно год из дома не выходить!

— Наличие спиртного не предопределяет, что оно будет выпито все без остатка, — сухо констатировал Короленко.

— Послушай, Короленко! — впервые обратился Макс к полковнику по фамилии. — Он ведь завернется. Ты бы видел, какие материалы они с ребятами отсняли в этом проклятом Сомали! Там поседеть можно! Я бы не то что пил, меня бы кондрашка хватила. Этот эксклюзив дорогого стоит. Ночное сафари, охота львов… на человека, представляешь? Жертва снимает на камеру хищника. Убийство ритуальным камнем… Неизвестно откуда в открытом море… Бандиты… и много-много всего. А природа! Природа какая! Океан! Океанище!

Максим говорил с горящими глазами, увлеченно и взахлеб. Казалось, что он забыл, с чего начал…

— Радуцкий! — строго оборвал его полковник. — Ты секс с женой тоже эксклюзивами меряешь? Ты вообще когда-нибудь о людях думаешь? Или только о своих чертовых эксклюзивах?

Продюсер понял, что слишком увлекся, и ему стало стыдно.

— Прости, Гаврилыч… Мы здесь, на телевидении, все люди увлеченные и… немного сумасшедшие. Стив Ирвин вон погиб от увлеченности…[7] Но у Вити такие материалы, что и Ирвин позавидует.

— Уже не позавидует, — буркнул Короленко, вставая. — Так! Я все понял. Попробую поехать к Лаврову. Поговорить. Может, выдерну из запоя.

— Попробуй…

— Подожди, — вдруг остановился полковник. — А что ты там говорил про камни?

— Да в Африке племя есть. Камни швыряют. С детства. Представляешь? Малые дети на лету сбивают одним камнем другой. И группа Лаврова все это сняла… И человека там или ранили, или убили, тоже камнем.

— Ах вот оно что… — о чем-то догадался Короленко, и лицо его просветлело. — В общем так, Макс. Я Лаврова опять заберу, на пару недель…

С этими словами он направился к выходу.

— И кто после этого о людях не думает? — возмущенно воскликнул Максим вдогонку офицеру в отставке. Но тот уже не слышал…

* * *

Виктор уже почти неделю не выходил из дома. Он не сумел спасти моряков «Карины», не смог достичь своей цели — может быть, самой значимой в его жизни.

Фиаско, которое он потерпел, стоило всей его карьеры журналиста. Так ему казалось. Чего заслуживает человек, гоняющийся за бабочками, как справедливо сказал один из множества людей, с которыми он встречался в последний год? Простой мужик Павел из электрички открыл ему, известному журналисту, глаза. И в Сомали это подтвердилось. Мало того, что Лавров не смог помочь морякам, вдобавок он чуть не потерял свою съемочную группу — людей, которые ему безраздельно верили и были беззаветно преданы их общему делу. Стыдно перед ними, стыдно перед собой. Как теперь доверять такому человеку? Теперь он больше никуда с ними не поедет, да и сам пока не знает, что будет делать дальше. Каждое следующее появление в кадре будет для него невыносимой мукой — ему будет казаться, что зрители, увидев его в телевизоре, будут говорить словами дяди Паши из Одессы: «Визитку спрячь! Не шлюху снимаешь!»

…Вот такая маленькая слабость большого и сильного человека: Виктор Лавров не любил и не умел проигрывать. Поэтому он пил…Такого с ним раньше не случалось никогда. Он не испытывал пристрастия к алкоголю. Но сейчас это получалось само собой, и конца и края этому не было видно. Он не отвечал на телефонные звонки, не выходил в магазин и ни разу не подошел к своему «гелику», что для него было тоже выходящим из ряда вон. Время от времени он устало проваливался в пьяный беспокойный сон, ему снились какие-то морские чудовища, погони и даже женщина-викинг, почему-то пахнущая дорогими духами. Просыпался он после всего этого еще более разбитым и снова… пил. Так продолжалось бы неизвестно сколько, если бы к вечеру шестого дня в домофон Виктора не позвонили.

Стоя у калитки, Короленко придумывал шутку, чтобы поприветствовать заплутавшего у «зеленого змия» друга, однако в ответ на звонок дверь беззвучно открылась.

— Хм, — удивился полковник и, захлопнув за собой калитку, потопал по вымощенной плиткой дорожке к дому журналиста. По пути ему встретился куст шиповника, где висели крупные алые ягоды, несколько маленьких можжевеловых кустов и две голые сакуры.

«Тихо, как в колумбарии… Хандришь, Витя. Ну, ничего. Разберемся…» — подумал полковник и без стука вошел в заранее открытую дверь. В коридоре, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, стоял Лавров. На нем была свежая накрахмаленная рубашка, вязаный джемпер и строгие прямые брюки. Короленко опешил, хоть и старался не подавать виду. «И это называется запой?» — подумал особист.

— Ну, здравствуй, племя младое, незнакомое… — начал полковник.

— …Хорошо ли ты живешь, с глаукомою? — в рифму ответил журналист.

— А мне сказали, что ты умер от водки, боец, — продолжил разговор Короленко, снимая обувь.

— Не дождетесь, — пробурчал Виктор, пододвигая другу тапочки и, пошатываясь, направился в глубь дома.

…Лавров зашел в свой домашний кабинет — просторную комнату, обустроенную так, что посетители могли оказаться в ней, не беспокоя других домочадцев: через отдельный вход в особняк. Здесь у Виктора располагалась библиотека из изданий, которые нельзя было найти в Интернете. Отдельный шкаф занимали книги современников с авторскими подписями и пожеланиями всего наилучшего «украинскому Туру Хейердалу». Была среди них и предсмертная «В погоне за Одином. По следам нашего прошлого» самого Тура Хейердала. Лавров особенно ею дорожил: собственно, именно с этого издания началась его коллекция книг с автографами. Путешествиями Хейердала Виктор увлекался с детства и лишь когда брал у норвежского археолога и путешественника интервью, узнал, что его имя произносится как «Тор», а не «Тур».

Короленко, хоть и бывал у Виктора неоднократно, в его домашний кабинет попал впервые.

Здесь можно было увидеть фотографии хозяина с «сильными мира сего». Эти снимки журналист не особо-то и жаловал, но в личном пространстве они помогали ему без лишних слов выстроить нужную коммуникацию с малознакомыми посетителями.

— Мне иногда кажется, что я дружу с Сенкевичем, Кусто и Конюховым в одном лице, — сказал Короленко, разглядывая фотографии.

Короленко знал, какие цели преследует. Ему нужно было разговорить Виктора, помятое лицо которого явно не располагало к беседе.

Полки и стены кабинета украшали причудливые предметы, привезенные из дальних стран.

Безделицы из сувенирных лавок Лавров не любил, а вот нож из черного обсидиана, каким индейцы майя вспарывали грудную клетку жертвы, тут нашел свой приют. Маленькая высушенная человеческая голова — прибежище папуасского духа — покоилась в темном углу на сейфе между шкафами. Виктор называл ее «бедный Йорик» и, когда разговаривал сам с собой, обращался как бы к этому жуткому артефакту.

— А это что, потомкам в назидание? — опять нарушил тишину полковник. — Не курите, дети, никогда?

Виктор услышал комментарий полковника, но опять промолчал.

Непальская карта пути следования в страну Шамбалу, выполненная на коже неизвестного животного, украшала одну из стен.

Особое место было выделено предмету в виде очень маленькой пушечки или ручной бомбарды, которую способен носить один человек. Короткий ствол «ручницы» был прикреплен к концу палки с крюком; противоположный конец палки держался под мышкой, а крюк цеплялся за какую-нибудь опору, чтобы удержать отдачу. Ручница была снабжена поясняющей табличкой «Подлинный образец оружия наших испанских предков, завоевавших Новый Свет».

Женский манекен у ротангового кресла был одет в элегантный комбинезон из кожи цефалоподов. Осьминоги, каракатицы и их родственники могут в мгновение ока изменить свой окрас, чтобы слиться с окружающей средой. Комбинезон из их кожи изменял не только цвет своей поверхности, но еще и ее текстуру и рисунок. Все это благодаря белку опсину, который содержится в любом глазу — от рачьих зенок до печального ока коровы. У цефалоподов вся кожа содержит опсин, и новошвабские ученые изобрели метод, как поддерживать его в «рабочем состоянии»…

— Ну, как ты тут, малышка? — вполголоса обратился Виктор к этому манекену. — Как поживаешь?

Комбинезон когда-то носила австралийская лыжница Лиза Шмерлайб, с «ней» Лавров тоже разговаривал, когда запирался в своей обители.

— Дожил, Лавров, с манекенами разговариваешь?

Виктор ничего не ответил и открыл бар. На полу стояла батарея пустых бутылок из-под любимого таврийского коньяка.

Внезапно взгляд полковника упал на рабочий стол. Здесь аккуратно лежали несколько потрепанных старых книг. Отдельно — обложки, отдельно — стопки листов. Целая стопка листов была зажата между двух досок струбцинами. В стороне находились уже приготовленные капталы…

— Книги переплетаю. Наконец-то добрался, — нехотя пояснил Виктор, наливая в большие пузатые коньячные бокалы душистый таврийский напиток.

Короленко был поражен. Что обычно делает мужчина в запое? Пьет, курит, спит… снова пьет, опять курит, опять спит. Виктор же переплетал старые книги. Здесь лежали обложки зачитанных до дыр «Одиссеи капитана Блада» Сабатини и «Двух капитанов» Каверина.

— Мои первые детские путешествия, — с внутренней теплотой в голосе поведал Виктор, протягивая полковнику бокал с коньяком.

— Ну как с тобой бороться, Лавров? — наигранно сдвинул брови Короленко, беря в руку бокал. — Я ведь ехал тебе мозги на место ставить. Думал, пьешь напропалую, а ты…

— …За встречу, Гаврилыч, — спокойно ответил Виктор и отпил из своего бокала.

Короленко не знал, как себя вести. Он никогда не сталкивался с таким эстетическим видом запоя. «Во всем интеллигент, — думал особист. — Тут еще неизвестно, кто кому морали читать будет…» Как в дополнение к изысканным манерам журналиста в кабинете, будто материализовавшись из воздуха, появился огромный персидский кот. Из всех обитателей дома только пушистому мурлыке разрешалось заходить в кабинет Лаврова. Хотя он, как водится, считал, что это Лавров приходит к нему в гости.

Пройдя важно и глянув на Короленко, как на приблуду, «хозяин» подошел к Виктору и оповестил его о своем приходе низким грудным «Р-р-р-м-о…»

— А-а-а, Бэрримор! — воскликнул журналист. — Прыгай, старичок.

Кот без раскачки взмыл вверх и умостился на коленях хозяина.

— Хорош гусь, — усмехнулся Короленко, глядя на пушистого зверя.

— Ага. У нас тут с ним своеобразный мужской монастырь, — с любовью сказал Виктор, почесывая за ухом свое шерстяное сокровище.

— Кастрирован? — поинтересовался полковник.

— Да. Только, прошу заметить, не евнух! Скорее, серый кардинал этого дома. Ни одно серьезное решение не принимается без его участия.

Короленко вздохнул с облегчением. Судя по состоянию Виктора, с ним не нужно было вести разъяснительных бесед.

— Кстати, по поводу монастыря… Есть дело! — воскликнул он.

— Хочешь меня в монастырь сдать? Не получится! У меня на попов аллергия.

Как и большинство ровесников, воспитанный в духе атеизма Виктор относился к служителям церкви, мягко говоря, равнодушно. Нет, он, конечно, мог сходить в церковь на Пасху, окунуться в прорубь на Крещение, прочитать шепотом «Отче наш» или «Символ Веры», но причащаться и исповедоваться — увольте. Лавров был твердо уверен, что между человеком и Богом посредников быть не должно. Вот и сейчас он насторожился.

— Вить, это не то, что ты подумал… — начал Короленко.

— Ты говоришь, как мужик, которого жена застукала с любовницей.

— Хорошо, пусть так, — пропустил мимо ушей шутку Виктора полковник. — С этим человеком тебе просто необходимо встретиться.

— С каким человеком?

— Со священником, — терпеливо продолжил Короленко. — Тебе его нужно выслушать.

— Гаврилыч! Ты не понял, что ли? Я не собираюсь ни перед кем исповедоваться и прикладываться к перстам. Неизвестно за что он этими перстами брался!

Услышав повышенный тон хозяина, Бэрримор спрыгнул на пол и лениво пошел по своим делам.

Короленко видел, что Лавров явно раздражен. Тема служителей Бога была явно не его темой, нополковник продолжал настаивать.

— Витюша, отец Антип…

— …Оба-на! Полковник! У меня один отец — Петр Федотович Ларов. Я — Виктор Петрович, а не Виктор Петрович-Антипыч, слава богу…

— Вот видишь, — горько усмехнулся полковник. — В Бога веруешь, упоминаешь, а с его служителем встретиться не хочешь…

— Грешник грешнику будет грехи отпускать? — иронично крякнул Виктор, наливая очередную порцию коньяку себе и другу.

— Знаешь, Лавров, — вдруг задумчиво сказал Короленко. — Все мы не ангелы. Это понятно… Когда-то Федор Никифорович Плевако[8] сидел с друзьями за партией в преферанс…

— Это ты к чему? — удивленно просмотрел на СБУшника Лавров.

Обычно блистать эрудицией привык он.

— Сейчас узнаешь, — улыбнулся Короленко. — Не торопи события. Так вот!.. На одной из раздач, где адвокат «поймал» прикуп, два туза на мизере, зашел у него спор с Саввой Тимофеевичем Морозовым[9]. Плевако утверждал, что завтра выиграет первый же свой процесс за две минуты. Компания друзей за игральным столом хохотнула, отчего Плевако завелся еще больше. «За минуту!» — объявил Федор Никифорович. «Ставлю триста целковых, что не выиграете…» — подзуживал Савва Тимофеевич. В общем, как говорят, завелись-забились.

Короленко сделал паузу и закурил, а Виктор, хмыкнув, ждал продолжения рассказа.

— …И вот настал следующий день. Все свидетели спора и Савва Морозов сидели в зале суда среди зрителей, с любопытством наблюдая за процессом. Судили священника, который запустил руку в церковную казну. Возмущению народа, присутствующего в зале, не было предела. Как он смел растратить средства прихожан на дела не Божьи?

— Должно быть, бричку купил от «Ягуара», — прокомментировал Виктор, хмыкнув, но Короленко не обратил на него внимания и продолжал:

— Настал черед выступать адвокату Плевако, и его друзья посмотрели на часы. Федор Никифорович, как всегда спокойный и величественный, встал и обратился к присутствующим: «Господа. Сегодня мы судим священника. Что я хочу сказать? Он всегда нас причащал и исповедовал. Крестил нас и наших детей, венчал молодых, отпевал уходящих в Царствие Небесное, а самое главное — отпускал наши грехи перед Господом, и мы обретали душевный покой и смирение… Давайте же и мы отпустим ему хотя бы один этот грех в его жизни…»

— А дальше? — спросил Виктор, облизнувшись.

— А дальше — зрители в зале прослезились, присяжные поплыли от этих слов, а Савва Морозов проиграл Плевако 300 рублей.

— Дай сигарету, — попросил Лавров после долгой паузы, в которой полковник спецслужб в отставке внимательно следил за его реакцией.

— Хорошая история, — похвалил Виктор, выпустив плотное кольцо дыма и закашлявшись, что обычно и бывает с некурящими.

— Ты тоже поплыл? — продолжал улыбаться полковник.

В ответ Виктор только кивнул головой.

— По правде говоря, человек идет к Богу сам, но встречаются и попутные люди. Где там твой монах?..

— Свяще-е-енник, — протянул укоризненно Короленко.

— Ну, священник, — согласился Виктор. — Зачем я ему понадобился?

— Я его оставил в машине за углом.

— Так ты его с собой, что ли, приволок?!

Полковник посмотрел на Лаврова так, что тому, хоть и в подпитии, стало стыдно за свое поведение.

— Ладно, Гаврилыч, прости… прет меня…

— Тебя еще больше попрет, когда узнаешь, что от этой беседы напрямую зависит судьба ребят на «Карине».

— Что-о-о? — взволнованно протянул Виктор.

— Ничего-о-о! Есть шанс реабилитироваться, вот что! Ребят спасти!!! — не выдержал полковник.

— Так веди же его скорей сюда! Что ты сидишь! — вскричал Виктор, вскакивая и наводя порядок на столе.

— Ну, то-то… — довольно крякнул Короленко.

Глаза полковника внезапно засветились лукавинкой.

— А может, не стоит? Ты ведь под этим?..

Короленко щелкнул себе по сонной артерии, давая понять, что Лавров выпивши.

— Спокуха! — раззадорился Виктор.

Он открыл выдвижной ящик стола и предъявил Короленко свой военный билет.

— У-у-у-у, реликвия! — улыбнулся особист. — Старший сержант Лавров Виктор Петрович…

— …Ты дальше читай! Римский пункт семь — «Особые отметки».

Короленко, перелистнув несколько страниц, прочитал вслух:

— Склонен к исполнению обязанностей военной службы в состоянии алкогольного опьянения… Ну, раз так, тогда конечно! — расхохотался Гаврилыч и быстро вышел из кабинета.

* * *

Виктор с интересом наблюдал за отцом Антипом. Тощий маленький человечек с ручонками в два пальца толщиной, но какая энергетика! Судя по внешнему виду, священнику было очень много лет, но это совершенно не чувствовалось в общении с ним. Такими, наверное, были Тур Хейердал и Жак Ив Кусто. Старик с глазами мальчишки и молодой душой. При всей его кажущейся наивности в нем чувствовалась такая внутренняя сила, будто он сохранил жизненный опыт всех своих предков и собрал его воедино. «Какая мощь!» — думал Виктор. Лавров всеми клеточками своего организма ощутил, что ему очень знаком такой тип человека. «Вот только кто?.. Ну конечно! Лопен Вангчук!»

В одной из своих многочисленных поездок журналист познакомился с основателем тибетского монастыря Гнездо Белой Летающей Тигрицы. То путешествие было опасным и совершенно непредсказуемым. Поиски древнего артефакта — Изумрудной Чаши Патриарха — чуть было не лишили Лаврова жизни, а полковнику Короленко стоили руки, отчего ему пришлось уйти в отставку[10]. И сегодня речь опять шла об артефакте, но уже другом…

Отсеивая основную мысль в потоке цитат из Священного Писания, Виктор проанализировал и нарисовал для себя картину, близкую к истине. Подголовный Камень Иешуа, он же Камень Святого Климента, он же Камень Свободы, он же Камень Мертвых, он же Говорящий Камень Живых, прошел путь в две тысячи лет от самого Иисуса до наших дней. Голосом величайшего из людей, Сына Божия, он спас тысячи, а может быть, и миллионы человеческих жизней, умело наставляя тех, у кого находился. Благодаря этому артефакту были приняты десятки судьбоносных решений в области религии, политики и военного дела. Конечно, человеку с атеистическим воспитанием в это трудно было поверить, но, как часто бывает, самое невероятное оказывается правдой.

— …Нет, не правда, Виктор Петрович, — спокойно возражал Антип. — Истина. Правда у каждого своя, а истина — это то, что происходило на самом деле.

Бледные от малокровия пальцы священника крепко сжимали чашку с ароматным чаем, заваренным по старинному рецепту. Следы от когда-то сведенных татуировок были похожи на химические ожоги. «Наверное, давно было дело — кислотой выжигал», — почему-то подумал Виктор.

— Это все, конечно, интересно. Мне как историку и путешественнику. Но какое отношение этот ваш Камень Климента имеет к захвату сухогруза «Карина»?

Короленко и Антип переглянулись. Полковник дал понять, что сейчас все объяснит.

— Видишь ли, Виктор Петрович, — вздохнув, сказал СБУшник. — Ты знаком с человеком по фамилии Стурен? Густав Стурен?

— Нет, — быстро ответил Виктор, но тут же задумался, как бы вызывая что-то из памяти. — Стурен… Стурен…Стурен! Точно, я сталкивался с ним года четыре назад на международном симпозиуме этнографов в Варшаве. Он предлагал мне заняться поиском какого-то артефакта… У него была навязчивая идея о затерянной рукописи апостола Павла.

— Ну вот, — облегченно засмеялся Короленко, повернувшись к Антипу: — Я же говорил, что это тот самый Лавров, что вам нужен. Так вот, Петрович, — продолжил полковник, снова обращаясь к журналисту. — Этот Стурен готов заплатить пиратам требуемую сумму в пять миллионов долларов, если мы отдадим ему этот самый артефакт — Камень Святого Климента.

— Пять миллионов долларов за какой-то кирпич? — не удержался Лавров.

Короленко оцепенел и глянул на Виктора так, будто хотел сказать: «Что ты творишь, Лавров?» Журналист понял, что сказал лишнее, но было уже поздно. Да, все-таки изрядное количество коньяка, выпитое за последнее время, давало о себе знать. Но отец Антип повел себя абсолютно непредсказуемо. Священник сделал глоток из кружки.

— Хороший у вас чай, Виктор Петрович. Лет семьдесят такого не пробовал… — Затем он посмотрел на Короленко. — Что ж, товарищ полковник, раввин Шаул, дознаватель Иерусалимского Синедриона, тоже поначалу не поверил в силу Подголовного Камня — подумал, что сходит с ума. Более того, он считал Иисуса смутьяном, сектантом и первым врагом Храма. Но затем стал апостолом Павлом… А можно еще чаю?

— С удовольствием, батюшка, — с облегчением выдохнул Виктор и, беря себя в руки и глядя на Короленко — дескать, пронесло — потянулся к чайнику.

— Не паясничай, сын мой, — в тон Виктору ответил Антип, впервые обратившись к Лаврову на «ты», отчего тот аж приостановился. — Я вот смотрю на тебя, — продолжил священник, — и все думаю: неужели блаженная Алипия в тебе ошиблась?

Это был второй «апперкот» за тридцать секунд. Матушка Алипия Голосеевская! Конечно, Виктор знал ее.

Юродивая Христа ради жила в домике в Голосеевском лесу, в местности, удаленной от городских магистралей. Фотографировать себя не разрешала. Ею были предсказаны война и авария на Чернобыльской АЭС, филаретовский раскол и времена новых чудовищных испытаний для Украины. Родилась она в Пензенской губернии, в православной мордовской семье Авдеевых. При крещении ей было дано имя святой мученицы Агафьи, икону которой она всю жизнь носила у себя на спине.

Юный Виктор, когда готовился к интервью, разузнал в библиотеке университета им. Тараса Шевченко, что святая Агафья жила в III веке на Сицилии и, будучи христианкой, не захотела выходить замуж за римского префекта-язычника, после чего ее бросили в тюрьму, где девушке отрезали груди. «Не очень-то умный поступок Агафьи, — подумал тогда комсомолец Лавров. — Вышла бы замуж за язычника, уговорила его принять христианство и стала бы равноапостольной, как наша княгиня Ольга».

Рассказывая о своей жизни, матушка Алипия называла себя в мужском роде: «Я всюду был: в Почаеве, в Пюхтице, в Троице-Сергиевой лавре. Три раза в Сибири был. По всем церквям ходил, подолгу жил, меня всюду принимали». Рассказывала она, что долго сидела в тюрьме: «Меня били, допросы делали… Однажды посадили в общую камеру. Там было много священников. Каждую ночь пять-шесть человек уводили безвозвратно. Наконец в камере осталось только трое: один батюшка, его сын и я. Батюшка сказал сыну: «Давай отслужим по себе панихиду, сегодня нас к рассвету заберут… Мне же сказал: «А ты сегодня выйдешь отсюда живая». Матушка Алипия рассказывала, что спас ее апостол Павел — отворил дверь и провел мимо всех охранников через черный ход, велел идти вдоль моря. «Я шел без пищи и воды одиннадцать суток. Лез по отвесным скалам, обрывался, падал, поднимался, снова полз, раздирая до костей локти». На руках у нее и вправду были глубокие шрамы.

О своем пребывании в Киево-Печерской лавре матушка Алипия говорила: «В Лавре я был двадцать лет. Три года в дупле сидел, холодно было, снег заметал, голодный был, но я все терпел». Там-то она и стала монахиней с именем Алипия — в честь преподобного Алипия Печерского.

На прощание старица Алипия сказала студенту-журналисту: «Ты — мономашич, твой камень у Святоши». Он тогда подумал, что юродивая назвала его «маленьким монахом», а словам о камне и вовсе не придал значения…

Совсем недавно Виктор за компанию со своим другом Олегом Карамазовым, рок-певцом и лидером одноименной украинской группы, побывал на могиле матушки Алипии. Что чувствовал Лавров в тот момент? Ничего… Ему было странно наблюдать, как Олег, простой и искренний, как и его песни, столько сделавший для Голосеевской Пустыни, стоял и черпал вдохновение у захоронения, может быть, самой честной прорицательницы. Сам же Виктор не чувствовал ничего…

А сегодня ему было невыносимо стыдно. Как часто мы не придаем значения словам, которые могут быть для нас определяющими: «Ты — мономашич, твой камень у Святоши». И как приговор этой беспечности — фраза совсем незнакомого старца много лет спустя: «Неужели Блаженная Алипия в тебе ошиблась?..»

— В чем ошиблась? — нетерпеливо влез в разговор Короленко, но Антип будто не замечал его.

— Я сидел с Алипией в ту ночь…

— Какую ночь? — точно во сне спросил Виктор.

— В ту ночь, когда апостол Павел вывел ее из темницы… Я — тот юноша, которого повели на расстрел с отцом. Волею Божьей я остался жив, — Антип осенил свой лик крестным знамением.

Короленко и Виктор потеряли дар речи, а священник продолжал:

— Мне досталось всего три пули. Я пролежал в овраге среди трупов два дня и две ночи, пока не пришли волки. В ту голодную зиму они были готовы есть даже мертвечину. Но я нашел в себе силы отпугнуть их и, опираясь на какой-то костыль, найденный тут же, среди покойников, полуголый и черный от запекшийся крови, смог уйти… Спустя много лет мы повстречались с Алипией в Лавре, и она узнала меня. Она знала все и обо всех… Она сказала, что за Камнем придут ужасные жестокие люди, приедут на черных машинах, похожих на катафалки. Так и случилось…

Отец Антип поморщился, держась за ребра.

— Бандиты Шитого, — почти шепотом прокомментировал Короленко. — Приехали к нему на «кубиках»… Пытали электричеством. Ребята из конторы переловили всех. Будут сидеть твари.

Виктор кивнул головой, не отрывая глаз от священника, а тот, глядя в одну точку, продолжал:

— Перед смертью матушка Алипия наставляла: «Когда придут нехристи, должен явиться хранитель Павел. Он призван охранять Камень Святого Климента».

— Апостол Павел? — с недоверием перебил Виктор.

— …Хранитель Павел! — отрицательно покачал головой Антип. — Хранитель… Алипия сказала: «Если этого не случится, найди мономашича Виктора Лаврова — он поможет. Я знаю, я чувствую…»

«Опять Павел! Что ж такое?» — думал Виктор, не упуская ни слова из сказанного настоятелем.

Да, было над чем подумать. Прошедший год, который перевернул его жизнь и заставил встрепенуться, был насыщен этим именем. Сперва журналиста чуть не утопил на отдыхе сельский увалень Павло. Затем Виктор познакомился с «голодным и злым» Павлом в поезде. А зимой Лаврова свел с матерью матроса с «Карины» дядя Паша — рабочий из одесского ресторана «Кобэ»… Что-то или кто-то неизменно вел Виктора к этому артефакту — Камню Апостола Павла или Камню Святого Климента.

— И вот я у вас, Виктор Петрович, — спокойно сказал Антип, опять обратившись к Лаврову на «вы».

— Как раз хорошо, Витя! — опять влез Короленко. — Этого Карлсона… или как его, черта?..

— Густава Стурена, — задумчиво поправил друга Лавров.

— …Да, Стурена… знаешь только ты. Легче будет договориться.

— Я его знаю точно так же, как ты главу СБУ: за руку здоровался, а водку вместе не пил, — ответил Виктор, продолжая о чем-то думать.

Виктор встал и повернулся к Антипу.

— Мне нужно посоветоваться с другом. Вы позволите?.. А я пока дам вам почитать…

Виктор пробежался взглядом по своей шикарной библиотеке и достал фолиант Библии девятнадцатого века. Вручив тяжелый том священнику, он отвел Короленко подальше и заговорил шепотом. Журналист был явно взволнован.

— Гаврилыч, ты точно знаешь, что он не врет?

— Ты с ума сошел, Лавров. Ты бы видел, каким он ко мне пришел. Я его еле-еле выходил…

— Это не доказательство.

— А то, что почти все члены банды сознались, что пытались узнать, где находится реликвия, для тебя доказательство?

— Да что-то слабо верится, что ученый отдаст за плинфу пять миллионов долларов.

— Но это артефакт! — почти крикнул Короленко.

— Т-с-с, — Виктор приставил палец к губам. — Понимаешь, артефакт. Тебе мало артефактов? Ты уже одной руки лишился! Хочешь вторую потерять?

— Если надо спасти людей, — твердо сказал Короленко, — отдам и вторую.

Виктор почувствовал в словах друга решимость, и его это взбудоражило.

— Месяц назад ты так не говорил…

— Месяц назад я еще ничего не знал.

Шушуканью СБУшника и журналиста пришел конец, когда древний фолиант с полки Виктора с шумом захлопнулся.

— Слушай меня, Лавров! — старый священник встал. Его глаза из детских и наивных превратились в очи полководца, ясные и целеустремленные, пусть старческие, но полные стальной силы и гордости за свое войско. — Раз тебе мало слова священника. С тобой сейчас говорит не отец Антип, а рядовой штрафного батальона Климентий Ефремов! Я всю жизнь кого-то терял: семью, друзей, с которыми жрали «крошенку» в окопах, затем учителей и братьев по вере. Но не потерял веру во Всевышнего. И сейчас, на склоне лет, не могу потерять веру в людей. Я перешагнул через все, что было, и вопреки своей миссии — хранить Камень — отдаю реликвию тебе, чтобы ты спас этих несчастных мальчишек с сухогруза. А ты не хочешь сделать самого малого?

— Ты… вы… воевали? — неуверенно и подавленно спросил Виктор.

— Воевал, Лавров, воевал. Только лет на сорок раньше тебя, — ответил старец. Это были слова сильного мужчины — того второго «я» тщедушного священника, которое помогло ему пройти все и выжить.

Лавров и Короленко сидели молча. Потому что любые слова в этот момент могли показаться глупыми.

— В общем, так! — заключил Антип. — Камень из черного вулканического стекла замурован в подножие монумента Николаю Святоше. Узнать его нетрудно. Захочешь — достанешь и отвезешь. Не захочешь — тебе с этим жить. А я…

Антип отошел к двери и тут же переменился. Его лицо опять приняло милосердный облик.

— …А я благословляю тебя на дело праведное во спасение рабов Божьих, моряков сухогруза «Карина».

Он трижды перекрестил Короленко и Лаврова издалека.

— Спаси вас Господь, дети мои!

И вышел, будто его и не было вовсе.